Текст книги "Вторая жизнь Арсения Коренева книга четвёртая (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Приступаю.

Начал осторожно вкручивать тонюсенькие иглы в кожу.

– Не напрягайтесь, – повторил я. – Давайте я вам анекдот расскажу.

– Давайте. Я люблю анекдоты.

– В общем, однажды приехал певец Вилли Токарев на гастроли в СССР. Вышел из аэропорта, поставил сумку на землю, огляделся вокруг: «Не узнаю тебя, Русь!» Посмотрел – украли сумку! «Узнаю тебя, Русь!»

Герман заливисто расхохоталась. Я даже прервал процесс установки игл, так как спина пациентки в этот момент находилась, скажем так, в нестабильном положении. Но всё же следом выдал ещё один анекдот, пришедший на память:

– На радио передача «В рабочий полдень». Радиоведущая объявляет: «Песня «Русское поле». Слова Инны Гофф, музыка Яна Френкеля, исполняет Иосиф Кобзон».

И снова заливистый смех. Подождав, пока певица успокоится, я поставил последние иглы и заявил, что теперь приступаю ко второму этапу исцеления – энергетическому. Прежде чем повернуть браслет против часовой стрелки, интуитивно сунул руку в карман халата, куда зачем-то положил, будто наудачу, маленькую иконку святого Рафаила, купленную в Загорске. Показалось, или от неё и впрямь исходит тепло?

Ладно, будем надеяться, что небеса с нами. Я активировал браслет и положил правую ладонь на спину Герман. Сначала, само собой, диагностика, а Анна пусть думает, что я уже приступил к исцелению. Незачем ей знать этих подробностей.

О, да-а… Я, конечно, подозревал, что тут всё запущено, но не думал, что настолько. Даже печень подсажена, я так думаю, не от спиртного, а от приёма сильных обезболивающих и прочего рода препаратов. И похоже, придётся-таки прибегнуть к радикальному методу исцеления, вернув весь организм в полноценное состояние. Весь, включая поражённые тромбофлебитом ноги.

В транс мне пришлось погрузиться на тридцать шесть минут. Как сквозь туман я слышал, как Герман что-то спрашивает, но не мог понять, что именно и, может быть, не совсем вежливо это казалось со стороны, но просил помолчать, не мешать процессу. Она замолчала, а я словно бы со стороны наблюдал, как радужные «паутинки» пронизали каждый внутренний орган, делая свою вроде бы и незаметную, но важную работу. И буквально чувствовал, как энергия из меня перекачивается в Герман, но при этом было такое чувство, что ёмкость моего внутреннего аккумулятора словно бы увеличилась, и если раньше после такого лечения я был бы выжат полностью, то на этот раз я потратил примерно две трети своих энергетических запасов. Потому и не свалился в обморок, когда всё было закончено. Хотя слегка подташнивало, но на такие мелочи уже можно было не обращать внимания.

– Всё, – констатировал я, убирая ладонь со спины Анны Виктории. – Сеанс окончен. Сейчас только иглы сниму… Как вы себя чувствуете?

– Странные ощущения, – задумчиво сказала Герман. – Будто бы внутри меня разожгли огонь, который только сейчас погас. А вы говорили, что буте тепло только там, где ваша ладонь будет прикасаться к моей коже. Там ожога нет случайно?

– Что вы, какой ожог, – немного через силу рассмеялся я, поскольку усталость всё же давала себя знать. – Небольшое покраснение, которое сойдёт через несколько минут. А то, что внутри был жар… Это как раз то, о чём я вас предупреждал. Свою внутреннюю энергию, которые китайцы называют «ци», я перекачивал в вас, и она обновляла ткани ваших внутренних органов, включая позвоночные хрящи и спинномозговой нерв. Ну-ка, вставайте, пройдитесь по комнате и скажите, как вы себя чувствуете.

Я методично принялся протирать иглы смоченной в спирте ваткой, отчего по комнате поплыл соответствующий запах, а она медленно, словно бы боясь сделать резкое движение, села, потянулась за халатом, накинула его на себя, только после этого встала и затянула поясок.

– Ну же, – подбодрил я её.

И она, плавно ступая, сделал несколько шагов до двери, затем обратно. После этого неожиданно выгнулась вперёд, словно собираясь потянуться, прижала ладони к пояснице.

– Даже ничего не хрустнуло, – с удивлением посмотрела она на меня. – И ничего не болит. Ноги не болят! Как это возможно?!

Я молча развёл руками.

– Вы волшебник!

Она вдруг сделала ко мне широкий шаг, чуть наклонилась и чмокнула в щёку.

– Вы настоящий волшебник! Как жаль, что я не встретила вас раньше… Как вы думаете, эффект долго будет держаться? – спросила она с тревогой в голосе.

– Долго, – улыбнулся я. – До глубокой старости.

– Вы серьёзно?

– Вполне.

Она вдруг села на кровать и спрятала лицо в ладони. А спустя пару секунд я понял, что она плачет. Я растерянно пробормотал:

– Анна, ну что вы…

Она убрала ладони и посмотрела на меня, теперь уже снизу вверх. Её лицо было мокрым от слёз, но при этом она улыбалась.

– Это слёзы счастья. Спасибо Господу, что послал мне вас… Я до сих пор не могут поверить!

– А придётся, – добродушно усмехнулся я.

– Но вы же не можете знать наверняка, нужно пройти обследование…

– Обязательно пройдите, чтобы убедиться, что с вашим организмом всё в порядке. Кстати, – меня осенило. – У вас же совсем недавно был день рождения[4]! Вот вам и подарок от меня. Годится?

– Ещё как годится, – расплылась она в улыбке.

– Между прочим, вы родились в один день с моей потенциальной тёщей, – вспомнило я про так же ещё один недавний день рождения. – Тоже в День святого Валентина.

– Да-да, День всех влюблённых. У нас в Польше это любимый многими праздник. Так, получается, у вас есть невеста? И когда свадьба?

– Пока моя невеста учится, но, думаю, не за горами.

В этот момент в дверь осторожно постучали. Анна тут же собралась, извлекла из кармана халата носовой паток и вытерла всё ещё влажные глаза.

– Входи, Ежи, – разрешила певица.

Шпак почему-то бочком, хотя был вполне худ, протиснулся в комнату, поглядел на улыбающуюся, но всё ещё с красноватыми глазами подопечную, на меня, снова на Герман.

– Как всё прошло? – спросил осторожно.

– Ежи, пан Арсений – настоящий волшебник и маг! Я целую вечность не чувствовала себя так хорошо и легко. Как жаль, что меня не видит сейчас Збигнев, уж он бы порадовался...

– Да и Збигнев-младший тоже, хотя ему всего три года, и он ещё мало что понимает, – добавил Шпак.

– Да, и Збигнев-младший тоже, – повторила Анна с грустью. – Боже, как я по ним скучаю… Быстрее бы вернуться в Варшаву.

Она посмотрела в занавешенное лёгким тюлем окно, словно бы пытаясь сквозь него увидеть столицу Польши.

Я же, закончив собирать свой портфель, деликатно кашлянул:

– Что ж, я, пожалуй, пойду.

– Постойте, – она резко повернулась ко мне. – А вы придёте на концерт?

– Хм… Это в «Театре эстрады»? Пожалуй, мы бы с моей девушкой сходили, но не уверен, что билеты ещё остались в продаже. Впрочем, загляну в кассы, может, повезёт.

– Ежи, сделай, пожалуйста, моему спасителю два пригласительных на хорошие места.

– Хорошо, Анна, – кивнул Шпак. – Арсений, давайте зайдём ко мне в номер, я вам выпишу два пригласительных.

– Жду вас вечером на своём концерте, – улыбнулась мне на прощание Герман.

Мы прошли в номер Ежи Шпака, где он выдал мне пригласительные на концерт в «Театре эстрады» на третий ряд – 15 и 16 места. Я спросил, должен ли что-то за них, на что тот замахал руками:

– Что вы, пан Арсений! Да за то, что вы сегодня сделали, мы с Анной вам должны… Эм-м-м, как это у вас говорят… Да, должны по гроб жизни!

Вот и славно, подумал я, пряча пригласительные в портфель. Дипломат, что ли, купить… Нет, портфель классный, натуральная кожа, но как-то уже не очень актуально. Тем более в дипломате бумажная документация не мнётся. А с цифровым кодом на замке так вообще круто.

Правда, достать дипломат не так-то и просто. Хороший дипломат, а не то пластмассовое убожество, с которым ныне форсят даже некоторые школьники. Но это потом, а сегодня у нас с Ритой наметился незапланированный культпоход на концерт звезды советской и польской эстрады. Надеюсь, у неё на этот вечер нет более важных планов.

Как выяснилось, нет. Рита с радостью приняла моё предложение, не забыв расспросить в подробностях историю моего знакомства с Герман и её исцеления, и за полтора часа до начала концерта я заехал за своей возлюбленной на «Жигулях», благо погода позволяла передвигаться на машине – потеплело до минус 10. На заднем сиденье лежали два здоровенных букета. Один Герман должна вручить Рита где-то в середине выступления, второй – я, уже ближе к финалу. На поклонах, как я предполагал, у сцены соберётся толпа поклонников, причём в основном тоже с цветами, и мы в ней просто затеряемся.

«Театр эстрады» располагался в печально известном доме на набережной (он же Дом правительства) по адресу: Берсеневская набережная, дом 20/2. Припарковаться пришлось поодаль, поскольку лучшие места уже были заняты, люди, похоже, начали приезжать заранее. И точно, ещё и запускать в зал не начали, народ толпами ходил по фойе, и многие, как и мы, с цветами.

На Рите было то самое вечернее платье, в котором она встречала Новый год, плюс она переобулась в гардеробе в туфли на небольшом каблучке. Относительно высокая причёска была сделана, похоже, своими силами, ну или с помощью мамы, держалась не знаю с помощью какого количества лака, и поэтому Рита прибыла без головного убора.

Наконец открыли двери зала, и зрители стали понемногу его заполнять. Мы не спеша прошли на наши места.

– Кажется, сегодня будет аншлаг, – сказал я, глядя, как всё меньше и меньше остаётся свободных мест.

Хотя иного было трудно было ожидать. Я хоть в кассы и не заглядывал – зачем, если есть пригласительные – но догадывался, что билеты закончились не за один день до концерта. Всё-таки Анна Герман – это настоящая звезда эстрады. Ещё и как бы зарубежная, что придавало определённого шарма, пусть это и соседняя Польша. Хотя я-то знал, что она родилась в Узбекистане, в семье немецко-голландских переселенцев, чьи предки перебрались в Россию во времена Екатерины II. И что её отец был расстрелян без суда и следствия в 1937 году. Всё-таки, имея интернет под рукой, можно было парой кликов мышки играючи узнать об известном человеке немало как полезной, так и бесполезной информации.

– Программку не желаете? – обратилась к зрителям нашего ряда из прохода женщина-капельдинер.

– Мы желаем, – откликнулся я. – Сколько стоит?

– 15 копеек.

– Дайте парочку.

Вскоре мы с Ритой на пару просматривали список песен, которые сегодня предстояло исполнять Анне Герман. Вначале какое-то «Intro «Танцующие эвридики», затем «Ave, Maria», «Монолог об Италии», «Марекьяре», «Быть может, «Всё на свете изменяется», «Выхожу один я на дорогу». «Ах, как мне жаль тебя», «Монолог», «Когда цвели сады», «Письмо солдату», «Пани война/война-злодейка», «Эхо любви», «Невеста», «Монолог о застольной песне», «Застольная песня», «А он мне нравится» и на десерт романс «Гори, гори, моя звезда».

Наконец зал был заполнен, я посмотрел на часы – ещё две минуты. Свет начал гаснуть через три. Ну как гаснуть… Просто его слегка приглушили.

На сцене появилась брюнетка в длинном серебристом платье, а следом и сама Герман, которую зал встретил настоящей овацией. Пока Анна Виктория с улыбкой кланялась, к чёрному, блестящему лаком роялю сел худой мужчина во фраке, и заиграл что-то лирическое, буквально на полминуты. Наверное, это и было пресловутое «Intro «Танцующие эвридики». Когда музыка смолкла, начала говорить брюнетка, в которой я определил ведущую вечера. Это была тоже полячка, поскольку в её речи проскальзывал более сильный акцент, нежели у Герман.

– Добрый вечер, паньство[5]! Добрый вечер, дорогие друзья! Я долго думала, как начать эту встречу с вами. И откровенно признаюсь – ничего оригинального не придумала. Но мне кажется, что о скромных и великих артистах надо говорить просто. И потому скажу вам просто… Приехала к вам Анна Герман!

Под аплодисменты снова послышались звуки рояля, в которых я узнал вступление к «Ave, Maria». И тут Герман запела… Ах, до чего же проникновенно она исполняла эту католическую молитву к деве Марии! У меня ком стоял в горле и в носу щипало, покосился на Риту – с ней творилось то же самое. Да и с нашими соседями тоже, насколько я мог судить, осторожно покрутив головой по сторонам. Жаль, что песня оказалась короткой.

– Аня, поговоришь со мной немножко? – предложила ведущая.

– Пожалуйста! – легко согласилась певица.

– Я хотела тебя спросить… Ты получаешь много писем.

– Да, действительно.

– А что ты с ними делаешь?

– Все очень внимательно читаю, – расплылась в улыбке певица. – К сожалению моему огромному, я не могу на все ответить, но все храню. Все абсолютно храню в большом сундуке, внизу, в кладовой они у меня лежат. И читать я их никому не даю, потому что мне кажется, читатели делятся со мной своей жизнью, своими проблемами. Спрашивают про мою жизнь. Только вот недавно первый раз я не удержалась и показала одно письмо мужу. Там было так написано: «Дорогая Аннушка! Я тебя вчера опять видел по телевизору. Ты мне очень нравишься. Если ты замужем – давай дружить всю жизнь. Если не замужем – пришли мне словарь польско-русский и разговорник. Я твой! Федя!»

По залу прокатилась волна смеха. Улыбающаяся ведущая спросила:

– А муж что?

– Муж очень сосредоточенно прочёл и сказал: «Аня, завтра же вышли ему книжки. Людям надо помогать изучать иностранные языки».

– Ха-ха, Аня, твой муж тоже артист.

– Нет, нормальный человек, – игриво улыбнулась Герман

У меня возникло такое чувство, что она сейчас покажет ведущей язык, но обошлось без ребячества.

– Скажи, почему ты сегодняшний концерт начала произведение Гуно «Ave, Maria»?

– Я думаю, что мы все – люди сцены – помним всю жизнь свою первую встречу с публикой. Для нас даже кино, телевидение, пластинка – это всё не так важно, как первая встреча с живой публикой, с залом. Это была песня, с которой я первый раз вышла людям спеть. У нас в Польше такая традиция, что вот на свадьбе надо обязательно спеть или сыграть эту композицию Шаря Гуно или Шуберта «Ave, Maria» на счастье для молодой пары. Это было на свадьбе моей подруги, ещё когда я была студенткой на першем… первом году. Моя Богуся, маленькая подружка, очень поспешила, им по 18 лет было, они поженились, и на их свадьбе я спела первый раз эту песню.

Они ещё немного пообщались, упомянув Италию, где Герман записала пластинку, и по просьбе ведущей, которая после этого ушла за кулисы, певица исполнила песню с этой пластинки – неаполитанскую народную мелодию «Марекьяре».

Как только замолкли звуки музыки, к сцене с цветами подошла поклонница неопределённого возраста, вручила букет хризантем. Рита вышла с цветами после романса на стихи Лермонтова «Выхожу один я на дорогу». Ну а я протиснулся к сцене после того, Герман закончила петь «Эхо любви». Правда, не я один, нас тут было трое – ещё две поклонницы помимо меня. Я дождался, пока они отдадут свои цветы, только после этого протянул букет из двадцати одной алой розы.

Она наклонилась с улыбкой принимая цветы, и неожиданно негромко сказала:

– После концерта жду вас за кулисами.

И следом, выпрямившись, с охапкой цветов в руках, которую прижимала к себе, сделал несколько шагов назад, продолжая кланяться аплодирующей публике. Я же возвращался на место в раздумьях, с какой целью Анна попросила меня заглянуть к ней после концерта. И придётся идти с Ритой, не бросать же её одну. Да и пропустят ли нас за кулисы? Может, там милиционер возле гримуборной дежурит, отсеивает назойливых поклонников.

– После концерта Анна Герман приглашает нас к себе за кулисы, – шепнул я Рите.

– Ничего себе, – её брови поползли вверх. – Да ты уже с ней, я смотрю, на короткой ноге.

На что я только подал плечами, мол, что поделаешь, это не моя прихоть.

Милиционер действительно дежурил, но тут же стоял и Ежи Шпак, который при нашем появлении сделал приглашающий жест рукой:

– Идёмте, Анна ждёт.

Милиционер с сержантскими погонами неодобрительно посмотрел на нас, но всё останавливать не стал.

Герман сидела за столиком с тройным зеркалом, известным в народе как трильяж, и из высокого стеклянного стакана пила минералку. Рядом стояла початая полулитровая бутылка зелёного стекла, известная в народе как «чебурашка», с наклейкой «Боржоми».

При нашем появлении она встала и в один шаг оказалась рядом с нами.

– Это ваша девушка, Арсений? – спросила она, с улыбкой глядя на Риту. – Какая симпатичная пани. Это же вы мне подарили вон тот букет белых роз?

Рита, естественно, запунцовела, только кивнуть и смогла, а Герман как ни в чём ни бывало продолжила:

– Спасибо большое и вам, и вашему молодому человеку за цветы. Он меня сегодня буквально поставил на ноги. Не рассказывал вам?

– Кое-что рассказал, – кивнул я.

– Как вам повезло с вашим женихом, смотрите не упустите своё счастье.

На Риту уже жалко было смотреть – так она засмущалась, что готова была, наверное, провалиться сквозь землю. Вернее, сквозь наливной бетонно-мозаичный пол, с ромбами из медных шин. А если ещё проще, то сквозь пол из так называемой мраморной крошки – практичный и огнеустойчивый.

– Я за весь концерт ни разу не вспомнила о мучивших меня болях, – продолжила Анна. – Вы сотворили настоящее чудо. Я бы за это не только тысячу, а пять тысяч отдала бы.

– О какой тысяче идёт речь? – не понял я.

– Ну как же, Ежи сказал, что вы за свои услуги попросили тысячу рублей. Я сказала ему, чтобы эти деньги он вычел из моего гонорара за несколько уже оплаченных предстоящих концертов и отдал вам. Ежи?

Мы с ней одновременно посмотрели в бегающие глазки Шпака. Тот растерянно улыбнулся, но тут же взял себя в руки:

– Анна, я всё сейчас объясню. Да, я взял деньги, но просто не успел их отдать. Собирался сделать это как раз после концерта. Деньги в номере, в дипломате. Сейчас мы поедем в гостиницу, и я…

– Простите, – перебил я его, – но мы же договаривались, что я за свою работу денег не возьму. Элеонора Валериановна тому свидетель, я через неё передал пану Шпаку эту информацию.

– Вот оно что, – протянула Герман и хищно прищурилась, глядя на своего будто скукожившегося администратора. – Решил поживиться за счёт пана Арсения, а из всех нас сделать дураков. Ежи, по окончании гастролей ты уволен.

– Но…

– У-во-лен! – по слогам повторила Герман. – Уволен по собственному желанию. Рядом с собой я таких мерзавцев не потерплю. Возвращаемся в Варшаву – и пишешь заявление. И скажи спасибо, что я ещё никому не скажу, какая ты сволочь на самом деле. А эту тысячу, – лицо её приняло брезгливое выражение. – Эту тысячу можешь оставить себе. Будет тебе выходное пособие. А теперь покинь меня, и до завтрашнего концерта на глаза мне не попадайся.

Шпак открыл было рот, словно бы собираясь что-то сказать, но тут же его захлопнул и, сутулившись, поплёлся к выходу. Медленно, будто бы надеясь, что подопечная сменит гнев на милость, но та стояла, скрестив руки с длинными, тонкими пальцами на груди, и явно не собиралась проявлять сострадание к своему администратору.

Когда же за ним тихо закрылась дверь, она провернулась ко мне. В глазах её стояли слёзы:

– Простите, Арсений, мне так стыдно…

– Право, Анна, не стоит так расстраиваться из-за какой-то ерунды. Зато теперь вы знаете, что за человек этот Шпак. Мне, честно говоря, он как-то сразу не понравился, слишком уж хитрая физиономия.

– Мне его выделили от артистического агентства «Пагарт», он второй год со мной ездит, не только в вашу страну. И пока повода для подозрений не давал. А тут, видно, представился случай, и не выдержал, поддался соблазну. Иуда… Боже, как жаль разочаровываться в людях!

Она всхлипнула, но всё же справилась с эмоциями. Осторожно, стараясь не размазать тушь, вытерла носовым платком глаза, потом негромко высморкалась в этот же украшенный красной каймой платок.

– Простите.

– На вашем месте для любого это стало бы потрясением, даже для мужчины, – сказал я. – Хотя мужчина мог бы и морду начистить за такое. Настоящий мужчина.

– Уверена, вы бы так и поступили, – выдавила Герман из себя улыбку.

– Да уж, честно говоря, хотелось надавать вашему администратору люлей, но это вызвало бы международный скандал.

– Люлей, – негромко рассмеялась певица. – Какое интересное слово, надо запомнить.

Повисла неловкая пауза, и я уже собрался было откланяться, как вдруг Рита выпалила:

– А Сеня ещё и песни сочиняет, их по радио крутят, и по телевизору его песни исполняют.

– Серьёзно? – тонкие дуги бровей Герман взлетели вверх.

– Серьёзней некуда, – не унималась Рита, заставляя меня краснеть. – Слышали, может быть, «Букет»? Я буду до-о-олго гнать велосипе-е-ед… Или эту… «Единственная моя», её Ободзинский исполняет, Сеня ему эту песню подарил. Ну и ещё у него несколько песен есть, которые даже на пластинках выходили.

– Ого, неужели вы ещё и композитор? Неожиданно.

– А хотите, он и вам что-нибудь сочинит?

Я красноречиво покосился на Риту. Блин, вот же язык без костей! Но она, похоже, моего взгляда даже не заметила.

– Конечно, хочу! – всплеснула руками Герман. – Арсений, вы дял меня что-нибудь сочините?

Я мысленно вздохнул.

– Вы надолго ещё в Москве?

– Ещё четыре дня, не считая этого. Два сольных выступления, потом выходной, и запись в сборном концерте для телевидения.

– Есть у меня кое-какие намётки. Думаю, до вашего отъезда напишу для вас песню.

На этом мы и расстались, а я сразу включил голову на предмет воспоминаний о песенном материале из моего прошлого, которое ещё не наступило, и что из этого могло бы подойти Анне Виктории. Судя по сегодняшнему концерту, Герман довольно разноплановая певица, даже весёленькую «А он мне нравится» исполнила. Однако всё же её конёк – это лирика. И частенько с нотками грусти. Так что будет отталкиваться от этого.

В общем, на следующий день ближе к обеду я уже звонил с работы в гостиничный номер по телефону, который мне на прощание дала Герман. После нашего разговора Анна сказала, что позвонит своей хорошей знакомой – редактору всесоюзной студии грамзаписи «Мелодия» Анне Качалиной, где попробует договориться о встрече в студии вечером в свой единственный выходной. Попросила перезвонить минут через десять-пятнадцать. Я на всякий случай выждал двадцать и снова набрал.

– Договорилась, – радостно выдала в трубку Герман. – В среду к шести часам вечера нас ждут на «Мелодии». Сможете подъехать?

Ещё бы я не смог! Прямо с работы и поехал. В назначенный час я стоял на проходной в ожидании, когда за мной спустится та самая Качалина. Та появилась буквально через три минуты после звонка милиционера с вахты.

– Вы Арсений Коренев? Идёмте за мной.

Ещё пять минут спустя мы входили в студию, где за пультом находился звукорежиссёр, а по другую сторону оргстекла помимо Герман располагался целый ансамбль в составе гитариста, бас-гитариста, клавишника и барабанщика. Со всеми поручкался, каждый представился по имени, соответственно ребят (хотя тут ребятам было в промежутке между 30 и 40) звали Володя, Паша, Эльдар и Паша-второй.

– Как вы себя чувствуете, пани Анна? – спросил я у Герман, добавив в свой вопрос немного юмора.

– Спасибо, пан Арсений, замечательно! До сих пор мне кажется, что вы сказочный волшебник.

Она легко коснулась кончиками пальцев моего предплечья, словно ветерком повеяло. Только от этого «ветерка» у меня моментом горло пересохло, и по телу пробежала лёгкая дрожь.

Сеня, дал я себе команду, держи себя в руках.

– Ну что, с чего начнём? – спросил Володя, щипая кончиками пальцев струны неподключенной гитары – а это был настоящий «Fender Stratocaster».

– Давайте поступим так, – сказал я. – Сейчас я у тебя, Володя, на время позаимствую гитару и сам под свой же аккомпанемент исполню пару песен. Певец из меня тот ещё, но мелодию вы спокойно уловите. А пока вот держите.

Я раздал каждому, включая Герман, партитуру с нотами – зря, что ли, я их разучивал?! Сам же, взяв подключённую гитару, сел на высокий стул с подставкой для ноги, объявил:

– Первая песня – это романс на стихи Ахмадуллиной. Называется «А напоследок я скажу». Слышали это стихотворение?

– Я его знаю, – отозвалась Герман.

– И я слышал, но полностью не помню, – добавил Эльдар.

– Ну вот сейчас я вам его и напомню, уже под аккомпанемент гитары.

Почему я выбрал этот романс из ещё не снятого Рязановым фильма «Жестокий романс»? Во-первых, он у меня сам как-то всплыл в памяти, а во-вторых – я подумал, что для Герман эта вещь будет в самый раз, коль уж она поёт и романсы тоже. А в-третьих – я когда-то эту вещь под гитару разучивал, и не без труда, но подобрал сначала аккорды, а затем и ноты.

Пел и поглядывал на Анну Викторию. Она с задумчивым видом смотрела куда-то сквозь меня, а когда я закончил – её глаза блестели от едва сдерживаемых слёз.

– Боже, – прошептала она. – Боже, как же это проникновенно!

– В вашем исполнении это будет на порядок проникновеннее, – заверил её я. – Давайте сейчас сразу вторую отыграю, а потом уже я предоставлю возможность спеть обе вещи вам, Анна.

Второй песней была «Я не могу иначе». Я помнил, что Пахмутова и Добронравов писали эту песню именно для Герман, но спеть она её не успела, и в итоге композиция оказалась у Валентины Толкуновой. Извиняйте, Александра Николаевна и Николай Николаевич, что заимствую у вас этот не самый большой хит, напишете что-нибудь ещё.

И вторая песня, как я и ожидал, зашла всем присутствующим. Ну а дальше пошёл репетиционный процесс, закончившийся через час с небольшим записью демо-версий обеих песен. Причём романс был записан исключительно под акустическую гитару, которая нашлась в недрах студии грамзаписи. И аккомпанировал не я, а Володя. Будучи профессионалом, он с лёта ухватил мелодию, и я просто стоял по другую сторону стекла, слушая доносящиеся из динамиков звуки музыки и слов. Так же с этой стороны стекла я слушал запись окончательной версии «Я не могу иначе», записанной всего-навсего с третьего дубля. И то первые два раза лажали музыканты, а не Герман.

Звукач сделал две копии плёнки с записями обеих песен – для Анны и для меня. Герман я отдал и партитуру, так что теперь всё зависело от её расторопности. Надеюсь, прежде чем она выступит на ТВ или песню в её исполнении пустят в ротацию на радио, никто с этими композициями не засветится. Собственно, музыканты, которые, оказывается, играли в эстрадном оркестре при Доме культуры ЗИЛ, мне лично пообещали ни с кем информацией раньше времени не делиться. А когда я заикнулся насчёт оплаты их услуг, покосившись на Герман, заявили, что она уже им заплатила.

– Анна, не стоило, – пожурил я её. – Я бы сам заплатил.

– Вот ещё глупости! – всплеснула она руками. – Если бы вы повели меня в ресторан, я бы вам, как мужчине, позволила ещё, быть может, заплатить. А это уже совсем другое дело.

– Да? Хм…

Я посмотрел на часы. Было начало девятого, время ещё детское. После этого перевёл взгляд на Анну.

– Тогда я вас приглашаю вас в ресторан.

[1] Остеогенная саркома – саркома, злокачественные клетки которой происходят из костной ткани и продуцируют эту ткань.

[2] В 1990-м году площади вернули название Манежная.

[3] Рост Анны Герман составлял 184 см.

[4] Анна Герман родилась 14 февраля 1936 года.

[5] Паньство – обращение на польском к незнакомым людям в официальной обстановке. Так Анна Герман обычно начинала свои концерты.