Текст книги "Музыкант-2(СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Скрипку Юджина я задействовал в паре баллад, придав им тем самым оригинальное звучание. Больше всего я за него и переживал: парень молодой, психика неустойчивая, возьмет и налажает со страху. Но нет, справился пацан, и даже улыбнулся, когда я ему подмигнул – мол, так держать!

А вот Люк в середине концерта даже исполнил переведенный хит за авторством Маврина-Пушкиной, который теперь назывался 'I surrender!' Да-да, пел Кипелов эту вещь и на английском, но англоязычный текст я досконально не помнил, а вот 'I surrender!' я запомнил, хотя в буквальном переводе это значит 'Я сдаюсь!'. Впрочем, вариаций в английском несколько, вот и подобрали подходящую, ложившуюся в контекст песни. А если переводить буквально – получилось бы 'I'm free!', и тогда пришлось бы тянуть слово до конца музыкальной фразы, что не есть хорошо.

На репетициях я честно пробовал исполнить партию Кипелова, но все было не то. У него хотя и лирический тенор, но, если можно так выразиться, с трещинками, придающими его тембру характерную окраску. Мой тенор был по сравнению с его слишком чистым, видно, ввиду юного возраста моего тела и соответственно голосовых связок.

Я, совсем уж было впавший в депрессию, поинтересовался у басиста, как у того обстоят дела с вокальными данными. Почему только у него? Насчет Юджина я сразу просек, что певец из него тот еще... Диана отпадала по определению. То есть голос у нее имелся, это мы тоже выяснили в ходе репетиции, причем очень похожий на вокал Алишы Беты Мур, то бишь Pink, но я видел исполнителем англоязычного варианта песни 'Я свободен!' только представителя сильного пола. Вот такой я расист на половой почве. Впрочем, лишь по отношению к этой композиции. Что же касается барабанщика... Может, петь он и умеет, но мы не 'Eagles' и даже не 'The Beatles', чтобы у нас ударники распевали. Так что оставался только басист. Тут-то этот скромняга и вытянул своего туза из рукава.

– Люк, почему ты до сих пор скрывал свой певческий талант? – спросил я его, когда он закончил петь.

Хотя что тут спрашивать, и так понятно – этот 30-летний офисный клерк из продуктовой компании привык быть тише воды, ниже травы, всю жизнь родители, с которыми он так и жил неженатым великовозрастным отпрыском, внушали ему, что высовываться – только себе во вред, удивительно, как они еще разрешали купить ему бас-гитару.

Если первый куплет Люк пел натужно, видно было, что находиться под взглядами сотен глаз и объективами пары телекамер ему пипец как стремно, то к припеву парень разошелся. Ого, я и сам не ожидал, что он способен на такое! Видно, адреналин наконец-то в кровь ударил, и наш скромняга-басист выдал шоу не хуже оригинала, причем публика даже подпевала, быстро выучив незамысловатый припев. Ему бы еще хайр до плеч вместо блестящей лысины... Увы, в этой реальности, как я подозревал, клиника 'Real Trans Hair' еще не существовала.

Диана тоже со своим вокалом не стояла в стороне, в некоторых вещах бэковала очень даже неплохо. Ничего, со временем и она у меня сольно запоет, я ж не жадный.

А я то и дело косился в сторону Хелен. Она приткнулась как раз рядом с оператором, где было не так тесно. Что поделаешь, даже музыканту с 50-летним стажем не искоренить в себе желания порисоваться перед барышней. Будущей кинозвезде наша музыка, похоже, тоже пришлась по вкусу. Глазки блестят, ножкой в ритм постукивает, плечиками подергивает... Ритм – великая вещь, недаром все эти шаманы и жрецы, пляшущие вокруг костров, именно ритмичным постукиванием в бубны вводили соплеменников в транс. Да и до сих пор кое-где еще вводят, в той же африканской глубинке, к примеру.

– Спасибо всем! – решительно заканчиваю я концерт после повторного исполнения 'The merry widow' согласно задуманному заранее плану. – Это было здорово! Надеюсь, мы еще с вами увидимся, следите за анонсами.

Народ в зале нам аплодирует, кричит и свистит, мы, покидая сцену, тоже аплодируем народу, причем Джону приходится стучать палочкой о палочку. Вваливаемся в сопровождении Эндрю в гримерку, и только тут нас всех отпускает. Меня, кстати, тоже, напряжение по ходу часового с копейками выступления я испытывал нешуточное.

– Мои поздравления! – трясет каждому по очереди руку Олдхэм. – Я немного опоздал к началу, но все же увидел почти весь концерт. Это было феерично! Это новое звучание в музыке, как я и говорил, Егор. Репортер пообещал написать статью в восторженных тонах, а уж по ТВ точно покажут, надеюсь, без купюр.

– Я бы не стал так безапелляционно заявлять. Увидят в кадре красные серп с молотом – и прощай мечта о телевидении.

– Да ладно, я этот момент обговорил с режиссером, – отмахнулся Эндрю. – Он сказал, что его босс симпатизирует идеям Коминтерна, которого уже не существует, причем свои взгляды даже не скрывает... Кстати, каждому из вас причитается по 15 фунтов.

Я принимаю банкноты с показательно-безразличным видом, словно бездушный банкомат, а остальные музыканты с чувством благоговения. Еще бы, оказалось, за то, чем они занимались бесплатно дома, здесь еще и платят.

Раздался осторожный стук в дверь. Оказалось – Хелен. Тоже рассыпалась в комплиментах, мелочь, как говорится, а приятно. Что ж, надеюсь, что число 30 апреля войдет в историю как дата первого публичного выступления группы 'Sickle & hammer'!

– Так, а теперь, как я и обещал, едем отмечать наш дебют в бар 'Matreshka', – объявил Эндрю. – Сегодня я угощаю!

– Не против, если Хелен поедет с нами?

– Хелен?.. Да пусть едет, гулять так гулять, так кажется, у вас, русских, говорят? А гитару, Егор, можешь оставить в гримерке, я завтра ее сам заберу. И вы, ребята, чего таскать инструменты с собой будете, оставляйте тут. Ключ от гримерки будет у меня, потом созвонимся и заберете гитары.

Впрочем, Юджин все же не рискнул оставить здесь свою скрипку. Не работы Страдивари, но все же... Тем более размеры не такие угрожающие, как у гитары, руки не отвалятся.

Вот так мы всей толпой завалились в русский бар возле станции 'Ист-Хэм'. Эндрю его выбрал, якобы желая потрафить мне, хотя заведения с такими вот китчевыми названиями всегда вызывали у меня не самые положительные эмоции. Но спорить я не стал, может, внутри все окажется вполне цивильно.

В той жизни бывать тут мне не доводилось, хотя кое-что слышал о баре краем уха. Например, что основал его какой-то белоэмигрант. Как оказалось, этим белоэмигрантом был штабс-капитан Евгений Васильевич Ревенский в 1927 году, что явствовало из вывески возле входа на русском и английском языках. А сейчас, как я узнал позже, заведением управляет его внук Кирилл Иннокентьевич.

Убранство бара соответствовало названию. На крепких дубовых столиках, сработанных показательно кондово – вышитые рушники, самовар за стойкой, а в углу – двухметровое чучело медведя в бочонком в лапах. На бочонке желтыми буквами намалевано 'Мёд'. На небольшой сцене трио музыкантов в вышиванках, подпоясанных красными шнурками, шароварах и сапогах, аккомпанировали парой гитар и скрипкой ряженой под цыганку тетке лет сорока, грустно исполнявшей 'Он уехал'.

Сейчас тут было не столь многолюдно, причем общались посетители в основном на английском. Только из-за одного столика слышался диалог на великом и могучем, где двое мужчин довольно громко обсуждали какие-то радиовещательные дела и свободу слова в СССР. Один из них, чернявый, выделялся залысиной и своим нависающим над верхней губой носом, второй – обладатель посеребренных висков – напротив, был обычной славянской внешности.

– Пойдем туда, – кивнул Эндрю, поманив всех за собой к свободному столику в углу бара.

Не успели мы занять места, как тут же нарисовался официант, по виду вылитый половой. Выряженный, как и музыканты, в псевдо-русском стиле, с полотенцем через руку и аккуратным пробором на голове.

– Добрый вечер, леди и джентльмены! – на чистом английском обратился он к нам и тут же добавил. – Меня зовут Василий, сегодня я буду вас обслуживать. Что будете заказывать?

– У вас есть карта меню? – спросил я на русском, заставив официанта удивленно приподнять брови.

– Вас же Василий зовут, – перешел я на английский. – Значит, вы русский или потомок русских, должны понимать язык предков.

– Хм, – смутился официант, – на самом деле я Стивен, уроженец Суссэкса, и мои предки всегда жили на земле графства. А это имя мне придумал наш хозяин.

– Понятно, – ухмыльнулся я, глядя на откровенно веселившихся друзей. – Ладно, Бог с ним, с происхождением, что там с меню?

– Один момент!

Стив испарился, чтобы через полминуты нарисоваться снова. Теперь уже с большой красной папкой, на обложке которой была изображена символизирующая Россию игрушка – та самая матрешка, в честь которой и назвали харчевню... то есть бар.

Меню было так же на русском и английском языках. От борща и пельменей я отказался, потому что никто из нашей компании больше их не хотел. В итоге мы выбрали свиные ребрышки, грибы в сметане, соленые огурчики и помидорчики, квашеную капусту, и по моему совету расстегаи. Из напитков Эндрю решительно заказал бутылку русской водки, которую намеревался уничтожить с нашей помощью.

– Итак, за рождение новой группы! – поднял свою рюмку продюсер, когда мы разлили 40-градусную.

Чокнулись по русскому обычаю, опрокинули... Ничего так на вкус, и прошибает вдобавок. Все поморщились, Хелен прикрыла рот ладошкой, а несчастный Юджин закашлялся, на его глазах выступили слезы.

– По-моему, тебе одной рюмки хватит, – сказал я скрипачу, вытиравшему платком запотевшие линзы очков. – Эй, официант! Для молодого человека принесите что-нибудь безалкогольное. Клюквенный морс? Отлично.

Короче говоря, бутылку мы прикончили минут за пятнадцать, после чего Олдхэм заказал вторую. К тому времени несчастный Юджин уже сделал ноги.

После очередной рюмки я спросил Эндрю:

– Слушай, а почему бы вашей группе не придумать собственный символ?

– А что ты предлагаешь?

– Ну, например, оригинально смотрелись красные губы и высунутый между ними язык. Есть ручка или карандаш?

Карандаш нашелся, и я тут же на салфетке набросал хорошо знакомый всем поклонникам рок-музыки бренд, который тут пока еще никто не придумал. Честно говоря, не знаю, кто был его автором на самом деле, слухи ходили разные, но теперь, похоже, все лавры достанутся мне.

– Егор, не забыл, что собирался зарегистрировать свои песни? – напомнил мне после следующей рюмки Эндрю.

– Точно, завтра же отнесу тексты и ноты...

– Вот-вот, а то что я, буду с каждого концерта своих парней твои проценты высчитывать? Пусть этим занимаются те, кто за это деньги получает.

– Кстати, как дела у твоей подопечной Марианны Фэйтфул? – поинтересовался я у Эндрю еще спустя какое-то время.

О том, что он продюсирует еще и эту сексуальную девицу с ангельским голоском, я узнал не так давно. Услышав ее имя, порылся в памяти, и вспомнил – да, был такой персонаж, пересекавшийся с 'роллингами', кое-что уточнил, оказалось, что ее главным хитом является песня 'As Tears Go By', написанная для Марианны как раз Jagger&Co. Правда, в конце 60-х певица крепко подсела на наркоту и исчезла с музыкального небосклона.

– Девка совсем помешалась на красивой жизни, стала законченным шопоголиком, – криво ухмыльнулся Олдхэм. – Все, что зарабатывает – спускает на шмотки. Да и к 'травке' неровно дышит. Пытаюсь ее образумить, но пока мало получается. Кстати, надо вас как-нибудь познакомить – она тоже интересовалась твоей личностью.

Тем временем 'цыгане' завели 'Платочек-летуночек', которую я когда-то слышал в исполнении Аллы Баяновой.

– Егор, у вас на родине все поют такие песни? – негромко поинтересовалась Диана.

– Это так называемый фольклор, дань истории России и других народов, населяющих мою большую страну, – объяснил я, косясь на пьяненькую Хелен. – То есть люди надевают старинные костюмы и поют такого рода песни. А есть эстрада, другие жанры, так что поверь, в СССР много чего интересного происходит в шоу-бизнесе. Кстати, не без моего участия, – это уже намек на свое недавнее прошлое.

А еще через рюмку я встал и решительно, почти твердой походкой, направился в сторону маленькой сценки, где на стойках стояли две гитары – музыканты сделали паузу и в полном составе ушли перекусить или перекурить. Взяв одну из гитар, под удивленными взглядами присутствующих уселся на высокий стул и объявил:

– А сейчас, уважаемые гости бара 'Matreshka', прозвучит песня Владимира Высоцкого 'Вцепились они в высоту, как в свое...'

Понятно, что без присущей только Высоцкому хрипотцы вещь звучит по-другому. Но если она исполнена с душой – можно простить это небольшое несовпадение. А я в тот момент был прилично поддатым, энергия из меня перла и требовала выхода.

'Вцепились они в высоту, как в свое

Огонь минометный, шквальный...

А мы все лезли толпой на нее

Как на буфет вокзальный...'

Закрыв глаза, я что было сил надрывал связки, которые за почти два часа после окончания концерта более-менее восстановились и думал, что меня сейчас вышвырнут из бара пинками. Но отступать было поздно.

Закончив петь, я поставил инструмент на место. Хозяин гитары стоял рядом со сценой вместе с коллегами и 'цыганкой', и они пялились на меня со странным выражением на лицах. К слову, не только они, но и другие присутствующие. И тут носатый, говоривший по-русски, зааплодировал. Его товарищ, чуть погодя, тоже. Через несколько секунд к ним присоединились и англичане, которые вряд ли что поняли из услышанного, но поддались стадному чувству. Мой столик не отставал, особенно старалась Хелен.

Я поднялся, чуть поклонился и вернулся на свое место. И тут же был перехвачен носатым.

– Позвольте представиться – Анатолий Максимович Гольдберг, руководитель Русской службы радиостанции Би-би-си, – по-русски сказал он. – Я стал невольным свидетелем вашего выступления, и был весьма, скажем так, впечатлен. Я слышал о Высоцком, но не знал, что у него есть такая пронзительная песня.

Может, есть, подумал я, а может и нет еще, он же ее как раз вроде в 65-м написал. В любом случае я уже представил ее как сочинение Владимира Семеновича, так что давать задний ход было поздно.

– У него есть много песен, с которыми вы еще незнакомы, они выходят, как говорится, самиздатом, – пояснил я.

– Весьма вероятно, – согласился Гольдберг. – А вас как зовут, можно узнать?

Я представился. Услышав мою фамилию, собеседник развел руками:

– Так вы тот самый Мальцев, что играет за 'Челси'? То-то я смотрю, лицо знакомое... Я хоть и не являюсь большим поклонником футбола, но о ваших успехах наслышан. А вы еще, если мне память не изменяет, в Советском Союзе являетесь довольно-таки известным композитором?

– Нет, память вам не изменяет, – улыбнулся я. – Но я и здесь умудряюсь совмещать футбол и музыку. Сегодня, кстати, наша группа 'Sickle & hammer' отыграла свой первый концерт в клубе 'The Marquee', его даже телевидение снимало, на следующей неделе, может быть, и покажут.

– О-о, – протянул Гольдберг, – это уже интересно! 'Серп и молот' в переводе... Мощно! Слушайте, Егор, если вас и впрямь покажут на ТВ, не стать вам гостем нашей передачи на радио?

– Почему бы и нет? Надо только выкроить время.

– Тогда вот вам моя визитная карточка... А у вас нет аналогичной? Жаль, тогда напишите свой телефон на салфетке, я постараюсь ее не потерять.

Короче говоря, из бара мы расползались в первом часу ночи. Я вызвался проводить такую же пьяненькую, как и я, Хелен, но мы почему-то направились в сторону моего дома. А утром я обнаружил ее в своей постели.

Вот же е... твою мать! Судя по пятнышку крови на простыне, этой ночью я лишил ее девственности. Смущенными чувствовали себя оба. Хелен по-быстрому собралась, чмокнула меня в щеку и ускакала в направлении ближайшей станции лондонского метро, а я сидел в трусах на краю постели, обнимая ладонями малость гудевшую черепушку, и думал, как я, скотина такая, мог изменить Ленке?!

Вот ведь зарекался, что нигде и ни с кем! Если бы не этот поход в кабак, не две бутылки водки, хоть и выпитой не в одиночку, но подействовавшей на юный, непривыкший к спиртному организм... Оправдание всегда можно придумать, только сам-то ты понимаешь, что накосячил и прощения тебе нет и быть не может.

Ладно, что теперь посыпать голову пеплом... Сегодня у нас только вечерняя тренировка, до вечера должен оклематься. И еще, как обещал сам себе, добраться до Кенсингтон-роуд, где располагался лондонский филиал конторы, регистрирующей авторские права. Надо было еще успеть набросать ноты к паре текстов.

Вот в чем я видел плюсы западного шоу-бизнеса – это в отсутствии художественных советов. Нет, при желании власти вполне могли докопаться, если ты краев не заметишь и начнешь активно что-то там пропагандировать со сцены. Ну так ведь те же 'Sex Pistols' как-то произвели революцию в музыке, и спокойно выступали не один год, пока сами не спились, не разбежались и частично не перемерли.

А что, может, замутить панк-проект? Не самому, понятно, лезть на сцену с крашеным гребнем на голове и булавкой в носу, а выступить в роли продюсера. А нашим в консульстве объяснить: мол, придумал, как морально разложить британскую молодежь... На успех один процент из ста, если честно, это в плане того, что из Союза дадут разрешение, да и что-то не хотелось пока распыляться. Дай Бог с моей группой что-то дельное получится, вот куда надо силы вкладывать. Ну и про футбол не забывать. Между прочим, позавчера мне передали приглашение на прощальный матч Игоря Нетто в Москве, уже купили билет на самолет, и на следующей неделе я должен был на несколько дней отлучиться с Туманного Альбиона. Выйду на поле в составе сборной СССР с первых минут, если мне верно передали слова Морозова, а играть будем против сборной Австрии. Так что нужно быть в форме, не ударить в грязь лицом перед партнерами и главным тренером сборной. А там, если нормально себя покажу, не исключено, что сыграю через неделю и в отборочном матче к чемпионату мира с командой Греции. А там еще спустя неделю игра с Уэльсом... Так что обратный билет в Лондон мне на всякий случай пока не купили.

Хелен мне позвонила в этот же день, на ночь глядя. Говорила негромко, да еще и, похоже, прикрывала трубку рукой, чтобы родичи не слышали, о чем она говорит.

– Егор, мне так неудобно...

– Хелен, это я должен извиниться за то, что произошло этой ночью.

– Нет, я знаю, что виновата я...

В общем, виноватыми чувствовали себя оба, при этом в голове крутилась поговорка: 'Сука не захочет – у кобеля не вскочит'. Ну да, если бы Хелен сразу заявила решительное 'нет', разве допустил я то, что случилось?!

Как бы там ни было, мы с ней нормально пообщались и договорились продолжать дружить, невзирая на этот не красящий нас обоих случай.

Глава 7

'Москва... как много в этом звуке для сердца русского слилось!' Невольно вспомнились пушкинские строки, когда я спускался с трапа в аэропорту Шереметьево. Полгода на чужбине – и вот я снова на родной земле, в ожидании встречи с близкими и любимыми мне людьми.

Встречающих оказалось немного, всего пара официальных лиц, а в здании аэровокзала к ним добавились Катька, Ленка и мои бабушка с дедушкой. Мама, как выяснилось, прихватив Андрейку, готовила у нас дома стол. Всех обнял-расцеловал... Трудно передать словами, каких моральных сил мне стоило посмотреть Лисенку в глаза и не выдать своих мыслей. Может, о чем-то и догадалась. Бабы – они народ такой, носом чуют. Но Ленка улыбалась и никак не демонстрировала, что она что-то подозревает, если она вообще что-то подозревала.

Потом официальные лица со мной распрощались, а мы с девчонками и стариками на такси поехали домой. За лишнего пассажира я доплатил, да и водила попался рисковый, не испугался, что могут оштрафовать. Учитывая, что в расположении сборной мне нужно было появиться только завтра днем, сегодня я имел полное право посвятить себя своим близким.

Мама расстаралась, стол был просто шикарный! Глядя на это изобилие, закралась мысль – уж не грабанули ли они под шумок 'Елисеевский'? Ан нет, мама объяснила, что в последнее время в магазинах появилось если не изобилие, то уж предметы первой необходимости можно было купить за нормальную цену и почти без очередей. А при желании можно было затовариться и деликатесами. Однако, как много нового происходит за полгода твоего отсутствия.

– Небось там в своей Англии соскучился по нормальной еде? – спросила мама, накрывая на стол. – Чем вас там хоть кормили?

Пришлось уверять, что с голоду в Лондоне я не пух, хотя по маминому борщу и пирогу с капустой малость истосковался, чем вызвал у нее довольную улыбку, так как и борщ, и пирог значились в сегодняшнем меню.

Полуторагодовалого Андрейку, рассекавшего по квартире, я порадовал заграничной игрушкой – аналогом той самой 'шкатулки с секретом', которую в фильме 'Бриллиантовая рука' герой Никулина пытался презентовать управдомше в лице Мордюковой. 'Чертик из табакерки' пацана сначала слегка шокировал, зато потом он не мог от игрушки оторваться.

Остальные тоже не остались без подарков, на которые в Лондоне я потратил остатки наличности. Зато теперь в ближайшие два месяца фунты мне не понадобятся.

Как раз подтянулся и Ильич. Ему я помимо спортивного костюма 'Адидас' преподнес свою игровую майку с автографом.

– Ну спасибо, – расплылся в улыбке Ильич. – Скоро музей придется дома организовывать... А спортивные костюмы у нас в Москве, кстати, начали шить сразу несколько кооперативов. И скажу тебе, по качеству некоторая их продукция ничуть не уступает лучшим зарубежным образцам. Но фирма есть фирма, за это тебе отдельная благодарность. И ведь как с размером угадал!

Мне тоже надарили подарков, задним числом предлагая отметить мой недавний день 19-й рождения. А я только сейчас похвалился автомобилем¸ который мне презентовали боссы 'Челси', вызвав у Ильича живейший интерес.

– Егорка, как я и писала, все твои деньги лежат на сберкнижке, – поведала мама, когда закончилось время холодных закусок и на столе оказалось горячее. – Как планируешь ими распорядиться в будущем?

– Ну, до будущего еще дожить надо. Пока особо ничего не требуется вроде, одеть есть чего, на еду хватает, а вот как женюсь, – мимолетный взгляд на резко покрасневшую Ленку, – тогда и подумаем, на что потратить.

Лисенка в этот вечер я проводил до ее дома. То есть сначала мы проехались на такси, а последний квартал решили прогуляться пешком. Почти середина мая, все цветет и пахнет, москвичи гуляют парочками, мимо шелестят шинами редкие машины – романтика!

– Ты не представляешь, Лисенок, как я по тебе соскучился, – признаюсь совершенно честно в обуревавших меня чувствах, при этом обнимая девушку за талию. – Ты мне даже ночами снилась.

– Врешь поди, – жарко шепчет она мне на ухо.

– Мамой клянусь!

Вот только какой – не уточнил: мамой Алексея Лозового или мамой Егора Мальцева. Но ведь скучал же, тут я ни капельки не врал.

– Я тоже о тебе каждый день думала. И представляла – вот прилетишь ты в Москву, встретимся...

– Завтра вечером, после посещения музучилища, где меня уже заждались экзаменаторы, а также тренировки и собрания сборной, предлагаю уединиться у меня дома. Катюха со своим в кино собралась на вечерний сеанс. Придешь?

Секундная пауза, дрогнувшие ресницы, кивок и чуть слышное:

– Приду...

А послезавтра мне пришлось сначала давать интервью корреспонденту 'Комсомольской правды', рассказывать о жизни и футболе в Англии, не преминув малость покритиковать капиталистический строй, затем мне устроили встречу с комсомольцами 'Завода имени Лихачева', там тоже пришлось отвечать на вопросы, фильтруя каждую фразу. Иначе, как предупредил сопровождавший меня человечек из органов, могли возникнуть ненужные проблемы. Так что в финале выходило, что наш футбол – самый футболистый, наши поезда – самые поездатые, а наши люди – самые... человечные!

Под занавес встречи откуда-то появилась гитара, пришлось кое-что спеть, порадовать комсомольцев песнями в бардовский уклон. Пригодились еще ненаписанные вещи Окуджавы, Кима, Никитина и Высоцкого.

До прощального матча Нетто оставалось всего ничего, а я постепенно узнавал политико-экономические новости. После смены власти в СССР постепенно становились заметны перемены. Началось с того, что свернули идиотскую кампанию по насаждению кукурузы аж до Полярного круга. Теперь ее выращивали на юге, в местах подходящих по климату. Да еще в прилегающих нечерноземных районах недозрелые початки и ботва шли на корм скоту. В других местах 'царицу полей' сменили зерновые, а также высокоурожайные травы вроде амаранта и люпина. Настоящим Клондайком стали запасы дикорастущих грибов и ягод. В той же Карелии на болотах организовывались целые артели по сбору богатой витаминами ягоды, члены которых получали за свой нелегкий труд почти как золотодобытчики. Пионерами приема ягод у населения стали местные организации районной потребительской кооперации и так называемые ОРСы (организация рабочего снабжения) леспромхозов и заготконторы.

Кроме того, отменили налоги и ограничения на домашний скот в личных хозяйствах крестьян, а также на огороды и на плодовые деревья в их садах на приусадебных участках. На прилавках увеличилось количество мяса, птицы, овощей и фруктов. В качестве корма для скота продвигали водоросль хлореллу, практически даровую и неисчерпаемую, а в качестве удобрения – ил сапропель, имеющийся в тех же озерах и прудах в огромном количестве.

Польза от этого была и природе – в зараставших водоемах начинала плодиться рыба, попадавшая на стол селян и горожан. Кстати, от закупок кормового зерна в Америке, Канаде и других странах СССР отказался, о чем с гордостью объявили в СМИ.

А еще колхозам и совхозам было позволено самим решать что, где и когда выращивать, при условии, что они будут информировать плановые органы не позднее чем за год. При этом районным, областным и прочим инстанциям было запрещено вмешиваться в эти решения селян и требовать 'повышенных соцобязательств' и 'перевыполнения плана'. Когда по просьбе сестры случилось заглянуть на рынок, то от торговавших там деревенских баб и мужиков узнал, что на селе молятся за здоровье товарища Шелепина: 'В кои-то веки народу вздохнуть дали!'

В колхозах и совхозах развернулось строительство элеваторов, овощехранилищ и прочих объектов для хранения большей части закупленной государством продукции, за сохранность которой колхозы и совхозы теперь отвечали рублем. Закрывались по причине ненужности продуктовые базы – теперь сельхозпродукция шла на прилавки напрямую и ассортимент в магазинах вырос.

Не забыли и горожан. Были отменены хрущевские запреты на артели, и в продаже появилось много всякого ширпотреба.

Еще в сентябре прошлого года упразднили совнархозы, но и ликвидированные Хрущевым министерства не стали восстанавливать. Вместо этого предприятия входили в отраслевые производственные объединения, включавшие всю производственную цепочку от добытчика сырья до конечного производителя готовой продукции. А смежные предприятия в соответствующем экономическом районе входили в территориальные межотраслевые производственные объединения, вне зависимости от границ областей и республик. Сами объединения и входившие в них предприятия получили больше самостоятельности.

Одновременно ужесточили наказания за всякие махинации и экономические преступления. Я с интересом прочитал о прошедшем в феврале XXIII съезде КПСС. По предложению генерального секретаря ЦК (так теперь стал называться Первый секретарь) Шелепина, съезд упразднил введенное Хрущевым разделение райкомов и обкомов на городские и сельские, при этом на порядок сократив аппарат объединенных партийных инстанций. Новые парторганизации теперь стали возглавлять в основном бывшие фронтовики. Саму партию несколько отодвинули от административных и хозяйственных функций, сделав акцент на идеологическую работу, контроль и организацию граждан на борьбу с бюрократизмом и прочими безобразиями.

Еще одним нововведением было решение объявить русский язык государственным на всей территории СССР, включая республики. Местные языки сохранялись, но теперь русский во всех учреждениях стал обязательным. Это объяснили удобством для граждан страны: невозможно в каждой канцелярии иметь по полсотни переводчиков, а русский язык понимают жители всех республик.

Большинство приняло закон с одобрением, хотя и не везде. По сообщению 'голосов', были протесты и даже попытки межнациональных погромов в Грузии, Азербайджане, Прибалтике, Узбекистане и на Западной Украине. Но власти подавили их очень быстро, решительно и беспощадно, без жевания соплей. Были многочисленные аресты среди местных чиновников, интеллигентов и молодежи 'титульных' национальностей.

Интеллигенция тоже получила свои плюшки. Им разрешили свободно собираться на чтения стихов, выступления неформальных групп и музыкантов, литературные и философские диспуты. Художникам-абстракционистам, которых Хрущев на знаменитой выставке в Манеже назвал 'пидарасами', разрешили выставляться за границей. По Москве ходили апокрифические слова, якобы сказанные самим Шелепиным: 'Я эту мазню не понимаю, меня от этих уродов воротит, но если иностранцам хочется смотреть на это дерьмо – пусть смотрят. Страна хоть валюту получит...' А что, полностью поддерживаю!

Кроме того, в 'Литературке' и 'Новом мире' начали печатать знаменитый роман Пастернака 'Доктор Живаго'. Правда, уже через пару месяцев прекратили, когда читатели засыпали редакцию письмами с требованием перестать печатать эту 'унылую антисоветскую галиматью'. Вместо Пастернака по требованию читателей стали печатать больше фантастики, особенно космической. Популярны были и неприглаженные военные воспоминания, причем не только генералов и маршалов, но и простых солдат и младших офицеров, которые собирала группа журналистов и издавала, слегка подшлифовав литературно.

Были и другие изменения. Например, прекратились гонения на религию. При этом русская православная церковь вышла из экуменического движения и Всемирного Совета Церквей.

Одновременно началась постепенная реабилитация Сталина. Образ Вождя стал появляться в положительном виде в СМИ, литературе, на экране...

В то же время резко усилились нападки на местечковый национализм, клановость вместе с 'пережитками средневекового феодализма и родоплеменного дикарства'. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что мишенью являются республики, особенно Кавказ и Средняя Азия.

В то же самое время разворачивалась пропаганда против западного образа жизни, но не привычная кондовая, а весьма тонкая и ядовитая. Не отрицалось, что в странах Запада большинство народа живет лучше, чем в СССР, но это объяснялось тем, что все это счастье зиждилось на ограблении Западом колоний или бывших колоний, которых у СССР сроду не бывало, а также из страха Хозяев Запада перед примером СССР и других соцстран. Ну а в случае США – еще и благодаря безудержному печатанию навязанных всему миру и мало чем обеспеченных зеленых бумажек.