Текст книги "Песнь для Арбонны. Последний свет Солнца"

Автор книги: Гай Гэвриел Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 67 страниц)

Это было тяжело, очень тяжело, однако она старалась справиться с этим, как всегда старалась справиться со всем – спокойно и со всей ясностью, которой могла добиться. Сеньора Карензу под конец сказала ей то, что было очевидно любому мыслящему человеку с того момента, как история начала проясняться: что ее место почти наверняка теперь не на острове. Что слепота и ясновидение верховной жрицы Риан – это не то, что нужно от нее Арбонне сегодня. Все изменилось.

Ариана сказала еще одну вещь, однако неожиданную: что она будет защищать собственной властью и честью любой выбор, который сделает Ринетта. Она почти плакала, произнося эти слова, вспомнила Ринетта. Это было очень щедрое предложение, но оно не имело большого значения, правда. Ринетта не была бы собой, если бы не умела сама увидеть истинное значение всего этого.

Она – наследница Арбонны. Другого наследника нет.

Если она примет предложение вступить в брак, то будущее ее страны, поклонение Риан можно на время отстоять. Возможно, на очень долгое время. От такого понимания невозможно отвернуться ради привычной жизни на маленьком острове, который всегда был единственным ее домом. Дорога священной слепоты и внутреннего зрения, которую он мог предложить, – больше не ее дорога.

Ей не суждено последовать примеру верховных жриц. Ни той, которая здесь, ни самой Беатрисы на острове в море. Верховная жрица острова Риан, самая высшая служанка богини, подумала вдруг Ринетта, и это впервые пришло ей в голову, была старшей сестрой ее матери.

Она покачала головой. Это будет очень трудно. Она видела, как в саду зажигают факелы. Слуги старались не нарушить ее уединения, держались подальше от того места, где она гуляла. Свет на западе стал очень красивым, алым и пурпурным, он смягчал сумрачные оттенки черного цвета низко над горизонтом, где почти зашло солнце. Ринетта услышала плеск воды и, пройдя немного дальше по дорожке из мелких камней, подошла к фонтану. Слуги побывали здесь до нее: факелы горели в подставках, закрепленных в почве. Она остановилась рядом с одним из них и протянула к нему ладони, чтобы согреться.

Она – наследница Арбонны. Наследница и этого замка Талаир тоже, так как эн Бертран так и не женился и не назвал своего преемника. Эн Бертран. Герцог Талаирский – ее отец.

Она видела его, конечно, ведь она росла на острове так близко от замка, видела много раз на другом берегу озера. Она помнила, как вместе с другими жрицами проводила бесчисленные вечера, когда им положено было спать, затаив дыхание слушая истории и слухи о нем, которые приносили трубадуры и жонглеры, приезжающие на остров Риан. Она знала все о Бертране де Талаире, герцоге Уртэ и прекрасной даме, которая умерла, Аэлис де Мираваль. Она даже знала – все знали – старую песню, которую Бертран сочинил для своей возлюбленной на весенних берегах этого самого озера.

Она и не подозревала, что эту песню ее отец написал для ее матери, что она – участница этой сказки. Кажется, она также и конец этой истории.

В ней участвует и еще один человек, который вскоре должен стать королем Гораута. Он сражался сегодня на стороне Арбонны против собственного народа. Его она тоже видела, дважды. Один раз прошлой весной и еще раз этим утром, когда они переплыли озеро, чтобы увезти графиню после переговоров. Это был высокий мужчина, с бородой, как все северяне, и она придавала ему мрачный вид, но прошлой весной с острова Риан пришло указание ждать его прибытия, он должен был появиться у них и мог иметь для них большое значение. И совсем недавно, сегодня вечером, Ариана де Карензу, которой положено знать о подобных вещах, как полагала Ринетта, сказала, что он хороший человек, добрее, чем кажется, и мудрее, и на его плечах лежит такое бремя, что ему потребуется чья-нибудь помощь в грядущие дни и годы.

Интересно, придет ли он к ней сюда. И начнется ли это прямо сейчас. Интересно, придет ли ее отец. Ринетта внезапно опустилась на одну из каменных скамеек у фонтана, не обращая внимания на холод. Холод легко выдержать. То, что произошло с ней сегодня, выдержать нелегко, несмотря на то самообладание, которое ей удалось сохранить в присутствии Арианы. Это был очень тяжелый день. Она бы хотела иметь возможность спрятаться, уснуть и не видеть сны. Она хотела… она, по правде говоря, не знала, чего хочет.

Неожиданно она почувствовала – и не могла вспомнить, когда так себя чувствовала с самого раннего детства, – что может даже заплакать. Ариана в этом не виновата. Никто не виноват. Ринетта сидела в огороженном стенами саду замка своего отца, и все, что ей было известно об отце, – это бесконечно пересказываемые истории о герцоге. Этот герцог написал самую чудесную музыку своих дней, сражался на войне во многих странах и провел более двадцати лет, гоняясь за женщинами по всему миру с пылом, который, и все это знали, был вечной попыткой пережить смерть единственной женщины, которую он любил. Ее матери.

«Я боюсь», – сказала вдруг себе Ринетта, и это признание, как ни странно, помогло ей снова взять себя в руки. Меня не сожгут заживо, сурово упрекнула она себя. Теперь никого из нас не сожгут. Мы победили по милости Риан, которая дала нам опять больше, чем мы заслужили у нее. Эти перемены в ее жизни были всего лишь переменами в жизни. Смертным мужчинам и женщинам не дано знать – они не могут знать, – что готовит им будущее, если не считать тех мимолетных, случайных откровений, которые богиня посылает тем, кто ослепил себя ради нее.

Этот путь не для нее. Ее путь начинается здесь, в этом саду, откуда она выйдет вместе с тем человеком, который придет и выведет ее к свету и обязанностям, определенным тем, кто она такая.

Конечно, это ничего, что ей немного страшно? Конечно, это позволительно человеку, сидящему в одиночестве в сумерках в зимнем саду, стараясь пережить крушение всех планов, которые были у нее в жизни?

Именно в это момент она услышала шаги на дорожке, сзади, там, откуда она пришла. Она несколько секунд смотрела на факелы, а затем, слегка ослепленная, выше факелов, пока снова не стала различать звезды. Потом Ринетта встала, с прямой спиной, высоко подняв голову, и повернулась навстречу своему будущему. В конце тропинки, ведущей к фонтану, стояла одинокая фигура.

Это был не северянин, и даже не ее отец.

Конечно, она знала, кто это. Она опустилась на колени на холодную землю.

– Ох, дорогая моя, – сказала Синь де Барбентайн, правительница Арбонны. – Я так невероятно рада видеть тебя, и мне сейчас так грустно. Мы потеряли так много лет, ты и я. Мне так много нужно рассказать тебе. О твоем отце и матери, а потом о дедушке, которого ты никогда не видела и который полюбил бы тебя всем сердцем.

Тут графиня подошла ближе, почти нерешительно ступив в круг света от факелов, и Ринетта увидела, что она плачет, слезы текут по ее щекам на холоде. Ринетта быстро поднялась, инстинктивно, ее охватило странное чувство, что-то сжало ее горло и сердце. Она услышала вырвавшийся у нее странный звук, очень напоминающий всхлип ребенка, и пошла вперед, почти побежала, в надежную гавань объятий своей бабушки.

Теперь в долине стало совсем темно, там, где недавно шло сражение. Он терпеливо ждал этого, даже с радостью. Скоро взойдут луны, обе они сегодня ночью будут очень яркими, их свет смешается. Пора уходить. Вблизи от того места, где он находился, не было костров, не спали солдаты той или другой армии и не стояли дозором на холоде.

Он спускался вниз, с ветки на ветку, уверенно нащупывая путь в темноте. Оказавшись на земле, он ускользнул на запад, держась у самого леса, и сделал большой крюк до того места, где оставил своего коня два дня назад, к северу от арки Древних.

Конечно, жеребец был голоден. Он сожалел об этом, но ничего не мог с этим поделать. Он оставил корм в мешке неподалеку, и теперь накормил коня, поглаживая и похлопывая его по длинной шее, нежно приговаривая. Он ощущал глубокий покой, ощущал себя единым целым с ночью и шелестящими деревьями вокруг. Повинуясь порыву, опустился на колени и помолился.

В его сердце было столько благодарности, что ему казалось, будто она сейчас перехлестнет через край. Он сделал в точности то, для чего сюда приехал. К чему он готовился – хоть и вслепую, только выполняя указания, – с первых дней осени.

Теперь пора было уходить, отправляться на юг до того, как взойдут яркие луны. Он оседлал коня, сел на него и двинулся в путь.

«Я хочу, чтобы ты научился новому способу стрельбы из лука», – сказала ему тогда верховная жрица на острове в море. И она послала его в такое место, куда никто никогда не ходил, чтобы научиться делать то, что ей было нужно. Он всегда умел обращаться с луком, но то, чего она требовала, было странным, необъяснимым. Но он не нуждался в объяснениях; он чувствовал, что ему оказана невероятная честь быть избранным. Он провел всю осень в тренировках, учился попадать в цель, посылая стрелу по высокой дуге, которую она описала. Снова и снова, день за днем, много недель он уходил один в восточную часть острова и тренировался. Он научился. И однажды сказал ей, что ему кажется, будто он освоил этот новый странный способ стрельбы, насколько это в его силах. В тот день она послала его назад, чтобы начать заново учиться делать такие же выстрелы по высокой дуге, целясь в зенит, но теперь он должен был стрелять, устроившись на ветвях дерева. Это он тоже сделал; день за днем, неделя за неделей, а потом зима пришла на остров Риан, и первые стаи птиц с севера заполнили небо.

Затем, в один прекрасный день, верховная жрица вызвала его снова и, оставшись наедине с ним в своей комнате, где только белая сова видела его лицо, пока он слушал ее, рассказала ему, в чем будет состоять его задание, то, ради чего он тренировался.

«Богиня, – сказала она ему, – иногда вмешивается ради нас, но она всегда хочет видеть, что мы старались помочь себе сами». Это он понял, это имело для него смысл. В мире природы олень может сам выйти к тебе, но только в том случае, если ты в лесу, с подветренной стороны и молчишь, а не тогда, когда ты остался дома на скамейке у очага. Она сказала ему тогда – и после ее слов он задрожал от благоговения, – куда он должен отправиться, и даже описала ему то дерево, на которое он заберется перед тем, как армии придут в долину у озера Дьерн.

Он должен ждать на этом дереве, сказала ему верховная жрица, сжимая руки на коленях, до того момента, который может наступить, если Риан одарит их своей милостью того момента, когда он сможет убить короля Гораута. Ни один человек, сказала она ему, даже ни один жрец или жрица, не знает, что его послали сделать. И никто никогда не должен узнать. Тогда он встал перед ней на колени и поклялся самой священной клятвой, какую знал. Он почувствовал сильные пальцы верховной жрицы на своей голове, когда она дала ему свое благословение.

Затем она вручила ему стрелы, выкрашенные в красный цвет, с оперением из красных перьев совы, и он спрятал их в закрытый колчан. Его переправили на лодке на сушу. Он купил хорошего коня на деньги, которые ему дали, и скакал, быстро передвигаясь и днем и ночью, пока не приехал в долину, о которой ему рассказала верховная жрица. Явившись туда в сумерках, до того, как туда подошли обе армии, он увидел дерево, которое она ему так ясно описала, в темноте залез на него и устроился ждать.

Солдаты пришли на следующий день. Битва началась во второй половине дня. Ближе к вечеру, когда эн Уртэ де Мираваль привел своих коранов и они помчались вниз с кряжа на западе, король Гораута схватился с герцогом Уртэ. Он получил удар мечом по шлему, который смял его, и тогда он снял шлем и отшвырнул его в сторону.

Все произошло точно так, как было предсказано. Он от всего сердца горячо помолился, вслух произнося слова, хоть и тихо, поднял свой лук и со своего места в ветвях дерева над долиной послал красную стрелу почти вертикально вверх в яркое небо, вдоль высокой дороги Риан, по восходящей дуге, тем способом, который освоил в те одинокие недели и месяцы на острове. Он не слишком удивился, только преисполнился смирения и благодарности, которые не мог выразить никакими доступными ему словами, когда увидел, что стрела попала королю Гораута в глаз и оборвала его жизнь.

После этого оставалось лишь тихо ждать, спрятавшись в ветвях дерева, наступления темноты, а затем незаметно ускользнуть.

Он ехал все дальше, и со временем озеро осталось позади. Вскоре после этого белая Видонна взошла в восточной части неба, освещая дорогу, простирающуюся перед ним на юг. Никого не было видно. Он совсем не устал. Он чувствовал, что его возвысили, благословили. «Теперь я мог бы и умереть», – подумал он.

Ветер стих, когда взошла луна. Даже стало уже не так холодно, и он ехал с переполненным сердцем на юг, где никогда не бывает по-настоящему холодно, где весь год цветут цветы по милости Риан.

Когда и голубая луна взошла вслед за белой, он больше не мог сдержаться. Лют из Бауда, который также был Лютом с острова Риан с прошлой весны, когда его взяли туда в обмен на поэта, и который думал, что теперь его, возможно, даже сочтут достойным посвящения в жрецы богини в ее святилище, запел.

Он не был музыкантом и почти не умел петь; он это понимал. Но песни существуют не только для тех, кто может исполнять их с артистизмом. Это он тоже понимал. И поэтому Лют без стеснения громко запел, ощущая огромное богатство, красоту этой ночи, и пустил своего коня галопом по извилистой пустынной дороге на юг, мимо ферм и замков, деревень и полей и лесов, под взошедшими лунами и звездами над Арбонной.

Из жизнеописания трубадура Лиссет Безетской

Лиссет, которая была одной из первых и, возможно, величайшей из женщин-трубадуров Арбонны, происходила из достойной семьи, была дочерью торговца оливками, чьи земли лежали восточнее прибрежного города Везета. Она была среднего для женщины роста, с каштановыми волосами и приятными чертами лица. Говорили, что в юности она отличалась прямотой, и эта черта, по-видимому, сохранилась в ней всю жизнь. Брат ее матери, сам жонглер небольшого таланта, впервые заметил у юной Лиссет чистый голос и поэтому взял ее в ученицы и обучил искусству и мастерству жонглеров. Однако очень скоро Лиссет далеко обогнала своего дядюшку в известности…

Именно после битвы у озера Дьерн, когда Арбонна была спасена от губительного вторжения с севера, искусство Лиссет выдвинуло ее в ряды трубадуров, и она начала писать собственные песни. Ее «Плач по исчезнувшей сладкой музыке», в котором она оплакивала двух своих убитых друзей, стал ее первой и, возможно, самой знаменитой песней. Очень скоро она стала гимном во славу всех, кто пал в той войне…

Лиссет всю жизнь поддерживала тесную дружбу с великим королем Блэзом Гораутским, а также с его первой и второй женами, и многие считают, что ее «Элегия короне всех королей», написанная на смерть короля Блэза, является ее самым совершенным и трогательным произведением… Лиссет Везетская никогда не была замужем, хотя имела, как всем известно, одного сына по имени Аурелиан, которого, несомненно, нет необходимости представлять тем, кто читает или слушает эти слова. Много слухов ходило во время жизни Лиссет и после ее ухода к Риан относительно человека очень широко известного, который мог быть отцом ее сына. Но в наши намерения не входит повторять эти досужие измышления здесь, мы лишь излагаем те сведения, истину которых можно утверждать с уверенностью после стольких лет, минувших с тех пор…

Последний свет Солнца

ЧАСТЬ I

Глава 1

Как он понял, пропал конь. И пока животину не найдут, базар не откроют, какими бы заманчивыми ни казались товары, привезенные кораблем с юга Фираз ибн Бакир, купец из Фазаны, явно приплыл сюда не вовремя Базарная площадь острова в это серое весеннее утро была слишком уж многолюдна. Бросалось в глаза множество сильных вооруженных бородатых мужчин. И непохоже было, что они явились сюда ради торговли Фираз, который нарочно нарядился в яркие шелка (совершенно не защищающие от резкого ветра), чтобы все видели представителя славного халифата Аль-Рассана, вынужден был считать эту задержку еще одним испытанием, посланным ему за грехи, совершенные в далеко не добродетельной жизни.

Купцу вообще трудно жить добродетельной жизнью Партнеры требуют прибыли, а прибыль трудно получить, если не нарушать законы и исповедовать истины, данные пророком своим последователям.

В то же время было бы совершенно несправедливо утверждать, что ибн Бакир ведет жизнь праздную и роскошную Он только что пережил (со всей выдержкой, посланной ему Ашаром и священными звездами) три шторма во время очень долгого путешествия по морю на север, а затем на восток, страдая, как всегда, желудком, который бурлил, подобно волнам Нанятым судном правил постоянно пьяный капитан. Пьянство – это нарушение заповедей Ашара, конечно, но, к несчастью, положение ибн Бакира не позволяло ему занять твердую моральную позицию в этом вопросе.

Все равно в этом плавании твердость совсем покинула его.

Ашариты, как у себя на родине, в восточных землях Аммуза и Сорийи, так и в Аль-Рассане, говорят, что всех людей можно разделить на живых, мертвых и тех, кто в море. Сегодня утром ибн Бакир проснулся до рассвета и вознес последним ночным звездам благодарственную молитву за то, что все-таки еще раз остался среди живых.

Однако здесь, на далеком языческом севере, на этом продуваемом ветрами базаре острова Рабади, ему снова захотелось в море, только бы покинуть варваров-эрлингов. А потому он спешил начать обмен привезенных тканей, кож, пряностей и клинков на меха, янтарь, соль и тяжелые бочки сушеной трески (для продажи в Фериересе на обратном пути). Провонявшие рыбой, пивом и медвежьим салом дикари вызывали у него ужас и отвращение. Фираз слышал, что они могут убить человека, торгуясь о цене, и сжигают своих мертвых вождей в ладьях вместе со всем имуществом и рабами.

Последнее, как ему объяснили, имело отношение к пропаже коня. Именно поэтому похороны Хальдра Тонконогого, который правил на Рабади еще три дня назад, были отложены, что явно создавало неудобства для собравшихся многочисленных воинов и купцов.

Ибн Бакиру рассказали, что нанесено большое оскорбление богам, а также задержавшейся в этом мире тени Хальдра, который при жизни не был добрым человеком и наверняка не стал добрым духом. Следовало ожидать самых дурных последствий. Никому не хотелось, чтобы рассерженный неприкаянный дух бродил по острову. Одетые в меха вооруженные мужчины на продуваемой ветром площади были встревожены, сердиты и пьяны все до единого.

Того человека, который все это объяснил Фиразу, лысого, огромного эрлинга по имени Ульфар, ибн Бакир знал со времени двух прошлых приездов сюда. Тот и прежде оказывал купцу услуги за определенную плату: эрлинги хоть и были невежественными язычниками, но цену себе знали хорошо.

Ульфар провел несколько лет на востоке, в рядах каршитской гвардии императора в Сарантии. Он вернулся домой с небольшой суммой денег, кривой саблей в усыпанных камнями ножнах, двумя заметными шрамами (на макушке) и болезнью, подхваченной в портовом борделе Сарантия. А также с вполне приличным знанием трудного восточного языка. Кроме того, что было полезно, он нахватался достаточно слов из ашаритского языка самого ибн Бакира и мог служить переводчиком для тех немногочисленных купцов с юга, у которых хватало безрассудства пускаться в плавание вдоль скалистых берегов, сражаясь с ветром, а затем на восток, по холодным, бурным водам северных морей ради торговли с варварами.

Эрлинги были разбойниками и пиратами, которые на своих длинных ладьях совершали набеги на окрестные земли и забирались все дальше на юг. Но даже пиратов можно соблазнить торговлей, и Фираз ибн Бакир и его партнеры извлекали из этой истины прибыль. Достаточно крупную прибыль, чтобы заставить их вернуться сюда уже в третий раз, стоять на пронизывающем ветру в холодное утро и ждать, когда состоится сожжение Хальдра Тонконогого в ладье вместе с оружием, доспехами, лучшими домашними вещами, деревянными фигурками богов, одной из рабынь и… конем.

Светло-серым конем, красавцем, любимцем Хальдра, который исчез. На очень маленьком острове.

Ибн Бакир огляделся. С базарной площади можно было охватить взглядом почти весь Рабади. Гавань, каменистый берег, у которого стоял десяток ладей эрлингов и его собственный торговый корабль – первый из приплывших, что должно было стать чудесной новостью. Это поселение, вмещающее, вероятно, несколько сотен душ, считалось важным рынком северных земель, и этот факт очень забавлял купца из Фезаны, человека, которого принимал халиф в Картаде, который там гулял по садам и слушал музыку фонтанов.

Здесь нет никаких фонтанов. За частоколом и окружающим его рвом можно было видеть лоскутное одеяло каменистых полей, затем пасущийся скот, затем лес. За сосновым лесом, как он знал, снова раскинулось море, а вернее, пролив, за которым лежал Винмарк. Там было еще несколько хуторов, рыбацких деревушек вдоль побережья, потом пустота: горы и деревья занимали огромные пространства, до тех мест, где, по слухам, бегали бесчисленные стада карибу, а обитавшие среди них люди сами надевали на охоту рога и зимними ночами творили колдовские обряды, поливая землю собственной кровью.

Ибн Бакир записал эти истории во время последнего долгого путешествия домой, рассказал их халифу во время аудиенции в Картаде и подарил повелителю правоверных свои записки вместе с мехами и янтарем. В ответ ему тоже вручили подарки: ожерелье, богато изукрашенный кинжал. Теперь его имя стало известным в Картаде.

Фиразу пришла в голову мысль, что может оказаться полезным понаблюдать и описать эти похороны, если только проклятый обряд когда-нибудь состоится.

Купец содрогнулся. На пронизывающем ветру было холодно. Группа неряшливо одетых мужчин направлялась к нему, лавируя по площади так, словно они все находились на борту корабля. Один споткнулся и толкнул другого; тот выругался, толкнул в ответ, схватился рукой за топор. Третий вмешался и получил удар в плечо за свои труды. Он обратил на него внимания не больше, чем на укус насекомого. Еще один великан. Они все, грустно подумал ибн Бакир, такие огромные.

С опозданием ему пришло в голову, что сейчас не слишком подходящее время для чужеземца на острове Рабади, когда их конунг (это слово означало, насколько мог судить ибн Бакир, нечто очень похожее на правителя) умер и похороны срываются из-за таинственным образом пропавшего животного. Могут возникнуть подозрения.

Когда эрлинги приблизились, он поднял руки ладонями вверх, а потом соединил их перед собой. Согнулся в подобающем поклоне. Кто-то рассмеялся. Кто-то остановился прямо перед ним, пошатываясь, и пощупал бледно-желтый шелк туники ибн Бакира, оставив на ней сальное пятно. Его переводчик Ульфар сказал что-то на их языке, и они опять рассмеялись. Ибн Бакиру, встревоженному теперь, показалось, что напряжение несколько спало. Он понятия не имел, что делать, если он ошибается.

Значительная выгода, которую можно получить от торговли с варварами, была прямо пропорциональна опасности путешествия, и опасность подстерегала не только на море. Он был младшим партнером, вложил в дело меньше других и зарабатывал свою долю именно участием в путешествии. Тем, что позволял тупым, дурно пахнущим варварам теребить свою одежду, а сам кланялся и улыбался и молча считал часы и дни до того момента, когда его судно сможет отплыть, опустошив, а затем снова наполнив трюм.

– Они говорят, – Ульфар выговаривал слова медленно, громким голосом, каким разговаривают с умственно отсталыми, – что теперь знают, кто брать коня Хальдра. – Варвар стоял очень близко к ибн Бакиру, изо рта у него воняло селедкой и пивом.

Однако его сообщение было весьма приятным. Оно означало, что торговца из Аль-Рассана, чужестранца, не подозревают в причастности к этой краже. Ибн Бакир сомневался в способности Ульфара, учитывая его скромные навыки и наличие всего двух дюжин слов в их языке, доказать тот очевидный факт, что Фираз прибыл только накануне днем и не имеет ни малейших причин срывать местные торжества, похитив коня.

– Кто это сделал? – Ибн Бакира это не слишком интересовало.

– Раб Хальдра. Продали ему. Отец убивать не того человека. Его изгнали. У сына теперь нет правильной семьи.

По-видимому, отсутствие семьи здесь объясняет кражу, уныло подумал ибн Бакир Кажется, именно это хотел сказать Ульфар. Он знал кое-кого у себя на родине, кого бы эго позабавило за бокалом хорошего вина.

– Поэтому увел коня? Куда? В лес? – Ибн Бакир махнул рукой в сторону сосен за полями.

Ульфар пожал плечами. Махнул в сторону площади. Ибн Бакир увидел, что мужчины садятся на коней – не всегда ловко – и скачут к открытым городским воротам и деревянному мосту через ров. Другие бежали и шагали рядом с ними. Он услышал крики. Гнев, да, но и еще что-то: оживление, интерес. Обещание забавы.

– Его быстро найдут, – сказал Ульфар на том языке, который здесь, на севере, мог сойти за ашаритский.

Ибн Бакир кивнул. Он смотрел, как мимо галопом проскакали два всадника. Один вдруг пронзительно крикнул, проезжая мимо, и яростно стал вращать над головой топор, со свистом описывающий круги, без какой-либо явной причины.

– Что они с ним сделают? – спросил Фираз не слишком заинтересованно.

Ульфар фыркнул. Быстро заговорил с остальными на языке эрлингов, очевидно, повторяя его вопрос.

Раздался взрыв хохота. Один из них в приступе добродушия хлопнул ибн Бакира по плечу.

Купец, восстановив равновесие и потирая онемевшую руку, осознал, что задал наивный вопрос.

– Может быть, кровавого орла, – ответил Ульфар, сверкнув желтыми зубами в широкой ухмылке и сделав сложный жест двумя руками. Купец с юга его не понял. – Когда-нибудь видел?

Фираз ибн Бакир, забравшийся так далеко от дома, только покачал головой.

* * *

Он мог винить отца и проклинать его, даже пойти к женщинам в поселок за стенами города и заплатить им за сейта. Тогда вёльва могла бы послать ночного духа, чтобы он завладел его отцом, где бы тот ни находился. Но в этом было нечто трусливое, а воин не может быть трусом, иначе он не попадет к богам после смерти. Кроме того, у него нет денег.

Пока Берн Торкельсон ехал верхом в темноте, до восхода первой луны, он с горечью думал о семейных узах. Он ощущал запах собственного страха, и, положив ладонь на шею коня, поглаживал его, то ли пытаясь успокоить животное, то ли в надежде избавиться от напряжения. Было слишком темно, чтобы ехать быстро по неровной местности у леса, и он не мог – ясно почему – зажечь факел.

Он был абсолютно трезв, и это хорошо. Мужчина может умереть как трезвым, так и пьяным, полагал он, но у трезвого больше шансов избежать некоторых видов смерти. Конечно, можно сказать, что ни один по-настоящему трезвый человек не сделал бы того, что Берн делает сейчас, если только им не завладел дух, его не преследуют призраки и не обрекли на мучения боги.

Берн не считал себя обезумевшим, но должен был признать, что его нынешний поступок – совершенно не запланированный заранее – не самый мудрый в его жизни.

Он сосредоточился на дороге. Не было оснований предполагать, что кто-нибудь окажется в этих полях ночью. Землепашцы спят за закрытыми дверьми, пастухи пасут стада дальше к западу. Но всегда есть шанс, что кто-нибудь бродит в надежде получить кружку пива в одной из хижин, или отправился на свидание с девушкой, или высматривает, что бы стащить.

Он сам стащил коня у покойника.

Хорошей, правильной местью было бы давным-давно убить Хальдра Тонконогого и тем самым положить начало кровной вражде. Возможно, какой-нибудь дальний родственник, если таковые у него имеются, пришел бы ему на помощь. Но Хальдр погиб, когда несущая балка нового дома, который он строил (на деньги, ему не принадлежавшие), рухнула ему на спину и сломала ее. А Берн украл серого коня, которого должны были завтра сжечь вместе с конунгом.

Это заставит их отложить похороны, понимал он, и лишит покоя дух человека, который сослал отца Берна и сделал его мать своей второй женой. Человека, который также, и не случайно, приказал отдать самого Берна на три года в услужение к Арни Кьельсону в качестве расплаты за преступление отца.

Молодой человек, отданный в рабство, отца которого отправили в ссылку и который оказался без поддержки семьи, без имени, не мог назвать себя воином среди эрлингов, разве только он уедет далеко от дома, туда, где о нем ничего не известно. Его отец, вероятно, так и сделал, снова отправился разбойничать за моря. У него была рыжая борода, вспыльчивый нрав и богатый опыт. Идеальный гребец для какой-нибудь ладьи, если только не убьет своего напарника на веслах в припадке ярости, кисло подумал Берн. Он знал способность отца впадать в ярость. Брат Арни Кьельсона Никар погиб из-за нее.

Хальдр мог вполне изгнать убийцу и отдать половину его земли, чтобы не допустить кровной мести, но, взяв в жены супругу изгнанника и присвоив остаток его земли, он с удовольствием пожинал плоды своего положения судьи. Берн Торкельсон, единственный сын, две сестры которого вышли замуж и покинули остров, обнаружил, что мгновенно превратился из наследника прославленного разбойника в бесправного раба, у которого нет родственников, способных его защитить. Стоило ли удивляться, что он чувствовал обиду и даже нечто большее? Он ненавидел конунга с холодной страстью. Эту ненависть разделяли с ним многие, если верить словам, произнесенным шепотом за пивом.

Конечно, никто из них никогда ничего не сделал Хальдру. Это Берн теперь ехал на любимом жеребце Тонконогого среди камней и валунов в холодной тьме в ночь перед тем, как должны были зажечь погребальный костер правителя у каменистого берега.

Явно не самый мудрый поступок в его жизни.

Во-первых, у него не было ничего, хотя бы смутно напоминающего план. Он лежал без сна, прислушиваясь к храпу и присвисту двух других слуг в сарае за домом Кьельсона. В этом не было ничего необычного, в этой бессоннице: горечь способна лишить человека сна. Но на этот раз он встал, оделся, натянул сапоги и куртку из медвежьей шкуры, которую ему пока что удалось сохранить, хотя пришлось за нее драться. Он вышел наружу, помочился у стены сарая, а потом зашагал в ночной тишине поселка к дому Хальдра. (Его мать, Фригга, лежала где-то внутри, теперь в одиночестве, второй раз в этом году оставшись без мужа.)

Он обошел вокруг дома, тихонько открыл дверь в конюшню, прислушался. Услышал, как конюх сопит во сне, зарывшись в солому, потом бесшумно вывел крупного серого коня по кличке Гиллир из конюшни под глядящие на них звезды.