Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 45 страниц)

– Расскажи мне все, что видел, – прошептала Ванаи, поцеловав юношу. – Все, с той минуты, как вышел из дверей.

Для нее, запертой в тесной квартире, Эалстан был глазами и ушами во внешнем мире, как собака-поводырь для слепого на незнакомых, невидимых улицах.

Не размыкая объятий, Эалстан принялся рассказывать. Это было несложно: юноша не только обладал цепкой на мелочи памятью, но и аудитория ему досталась весьма чуткая. Пока он говорил, руки его жили собственной жизнью, то соскальзывая на поясницу девушки, то ниже, то поднимаясь, чтобы коснуться груди. Касаясь ее, он пьянел, словно от вина, но не испытывал похмелья.

Ванаи прижималась к нему все тесней. Юноша давно обнаружил, что она не любит внезапных прикосновений – лицо ее тогда становилось неподвижно и сурово, а мышцы деревенели. Должно быть, что-то дурное случилось с нею еще в Ойнгестуне, но что – девушка никогда не рассказывала, а спросить Эалстан все не осмеливался. Но когда его прикосновения не заставали ее врасплох, Ванаи получала от этого не меньше удовольствия, чем сам юноша.

А сегодня и рассказ его доставил ей немало радости.

– Этельхельм сказал это обо мне? – изумилась она и заставила Эалстана пересказать их беседу еще раз. – Так и сказал? Правда? Он и правда славный парень. – Она замолчала, и блеск ее глаз чуть померк. – Правда, он, как говорят, и сам немного каунианин.

– Да, но, мне кажется, он все равно сказал бы так, даже если бы был чистокровным фортвежцем, – ответил Эалстан. – Не надо быть каунианином, чтобы любить кауниан, – я-то знаю.

Он погладил девушку по волосам. Ванаи запрокинула голову.

Они целовались долго, пока девушка наконец не отстранилась.

– Дай хоть чугунок с огня сниму, пока ужин не подгорел!

Она ненадолго ушла. Встретились оба в спальне.

Потом они долго лежали рядом. Ноги их сплелись; Эалстан приподнялся на локте, чтобы удобнее было свободной рукой ласкать тело девушки. Он знал, что очень скоро готов будет к бою вновь: в семнадцать лет он готов был заниматься любовью практически непрерывно. Желудок его, однако, был другого мнения. В животе у юноши заурчало так громко, что даже Ванаи услышала.

Она хихикнула. Эалстан покраснел до ушей.

– Поужинаем? – предложила Ванаи. – Вернуться в постель всегда успеем.

Отсутствие других занятий и молодая страсть заставляли их проводить в спальне большую часть свободного времени.

Желудок Эалстана заурчал снова, будто высказывая собственные соображения. Юноша рассмеялся, пытаясь скрыть смущение.

– Ну ладно, пожалуй, – пробормотал он, – а то на нас скоро стены повалятся.

Отправив в рот полную ложку овсянки с луком, толченым миндалем и редкими кусочками ветчины, он вдруг замер, сосредоточенно глядя в миску:

– Что-то новенькое?

Ванаи кивнула.

– Ты принес мне фенхеля, как я просила. С ним и готовлю.

Фортвежцы считали фенхель исключительно аптекарской травкой, особенно полезной в виде мази от почечуя. Кауниане по традиции, восходившей к имперским временам, употребляли фенхель как приправу.

Юноша задумчиво причмокнул губами.

– Знаешь, я думал, будет хуже, – пробормотал он, восхищенный собственным хладнокровием.

Он надеялся, что и Ванаи восхитится, но, судя по тому, как дрогнули ее губы, девушка пыталась сдержать улыбку, если не хохот.

– Если ты не хотел, чтобы я с ним готовила, не надо было покупать, знаешь.

– Д-да… пожалуй.

Эалстан упрямо отправил в рот еще ложку. Готовят же многие с фенхелем, и никто еще от этого не умирал. В конце концов, он сам купил пучок травы, и не на мазь почечуйную! И, если разобраться – получилось вполне съедобно.

– Интересный запах, – признал он.

Ванаи все-таки не удержалась от смеха.

Как только с ужином было покончено, на улице раздались крики. Ванаи и Эалстан бросились к окну. Уже стемнело, и фонари едва горели, но Эалстан без труда разобрал, что происходит внизу: двое в килтах гнали по переулку парня в штанах. Один огрел несчастного каунианина дубинкой, и тот заорал снова. На выручку ему никто не пришел.

Эалстан осторожно отодвинул Ванаи от окна.

– Нам надо быть осторожней, милая, – пробормотал он. – Не годится, чтобы эти двое увидели тебя в окне.

Две слезы скатились по ее щекам – слезы бессильной ярости.

– Разумеется, – прошептала она дрожащим голосом. – Пока я сижу в своей клетке, я в полной безопасности.

Эалстан не знал, что ответить. Едва ли это можно было сделать одним словом, при том, сколько значений сумела вложить девушка в свою краткую жалобу. Но он попытался.

– Я люблю тебя.

– Знаю, – отозвалась Ванаи. – И если больше ничего не замечать – все прекрасно.

И снова Эалстан понял, что ответить ему нечего.

Скарню даже гордился немного, что его впервые отпустили одного в город. На ферме, принадлежавшей когда-то Гедомину, он осел добрых два года тому назад: достаточный срок, чтобы местные жители притерпелись к чужаку, хотя «этим городским» его будут называть, верно, до могилы.

В карманах сшитых Меркелей для бывшего капитана домотканых штанов побрякивало серебро. По хозяйству занадобились два сверла – а в сверлах Скарню разбирался лучше хозяйки хутора и не хуже, чем Рауну, так что, если рассуждать логически, ему и следовало отправиться за покупками. И все равно по случаю неожиданной вылазки капитан испытывал совершенно мальчишеский энтузиазм.

В родном Приекуле он забежал бы в скобяную лавку, купил что нужно и удалился бы по возможности скорей. В провинциальной Павилосте, как он обнаружил, подобную спешку полагали дурным тоном. От покупателя ожидали, что он пришел провести время за беседой, а не просто потратить презренный металл. Скарню это казалось странным – обыкновенно деревенские жители куда экономней относились к словам, чем столичные болтуны, – но таков был обычай.

Посудачив о погоде, о видах на урожай и о парочке недавних скандалов местного значения, Скарню все же сумел сбежать. Прожитые в окрестностях Павилосты месяцы, однако, изменили его больше, чем готов был признать капитан, поскольку, вместо того чтобы направиться прямиком на хутор, он побрел в сторону рынка – глянуть, что можно углядеть, и послушать, что можно услышать.

«Может, вызнаю что-нибудь полезное, как бороться с рыжиками», – подумал он. Но капитан был слишком честен с собой, чтобы не поправиться: «А может что-нибудь интересное и забавное для Меркели». Это было ближе к истине.

Скарню обнаружил, что его каким-то образом сносит к предприимчивому трактирщику, что обычно выставлял прилавок на краю рыночной площади. Если постоять рядом да прикончить кружечку пива… или две кружечки… то выйдет очень убедительно. Самого себя капитан, во всяком случае, убедил. Как приманку для страдающих не только от жажды, но и от любопытства, трактирщик выложил на прилавок пару газет, выходивших в более крупном городе – как понял Скарню по заголовкам, в Игналине, к востоку от здешних мест.

– Ерунда сплошная, – проворчал трактирщик, когда Скарню взял листок в руки.

– Ну так что ж ты его тут держишь? – поинтересовался капитан.

– Чтобы народу было на что пожаловаться всласть, – отозвался трактирщик. Скарню рассмеялся, и собеседник его развел руками: – Думаешь, я шучу? Глянь, сам увидишь.

– И читать не надо, чтобы понять – в газетах полно того, о чем хотят нам поведать альгарвейцы, но в них нет ни слова о том, чего рыжики не желают выдавать, – ответил капитан.

– С первого раза попал, – кивнул трактирщик. – Но некоторые, приятель, веришь или нет, глотают эту подлую жвачку за милую душу.

Скарню кивнул, но промолчал – у него зародилось подозрение, что тем, кто поближе сошелся с захватчиками, трактирщик расхваливал желтый листок до небес. А при нем продолжил:

– Ты вот хоть сюда глянь. Глянь, я тебе говорю, глаза раскрой!

Заголовок гласил: «БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ БАЛ В СТОЛИЦЕ – ЗНАК АЛЬГАРВЕЙСКО-ВАЛМИЕРСКОЙ ДРУЖБЫ». Выручка от бала пошла на лечение раненых альгарвейских солдат. Скарню понадеялся, что на эту благородную цель у рыжиков уходят немалые суммы.

А список гостей, побывавших на балу, ясно свидетельствовал о том, что понимают альгарвейцы под «дружбой».

– Сплошь их офицеры и наши женщины, – заметил Скарню, водя пальцем по строчкам.

– Ну да. А ты чего ожидал? – презрительно усмехнулся трактирщик. – Эти дворяночки – сплошь потаскушки, все до последней холеры.

Скарню едва не встал на дыбы от такого оскорбления. Но пришлось напомнить себе, что в данный момент он не считался дворянином. А глаза не могли оторваться от списка. Всякий раз бригадира и виконта Имяреко, альгарвейца, сопровождала валмиеранка графиня Непомню. У капитане не было сомнений, что перечисленные пары по большей части соединялись самым интимным способом.

Полковник граф Лурканио и маркиза Краста. Скарню едва не пропустил эту пару среди множества ей подобных. Он уставился в газету, жалея, что обратил внимание на имя сестры. Что она там делала? Что она могла там делать? Ответ был очевиден.

Даже трактирщик заметил неладное.

– В чем дело, приятель? – спросил он. – Знакомого увидел?

И от души расхохотался собственной шутке.

А что он сделает, если Скарню ответит «да»? «Должно быть, назовет меня лжецом», – мелькнуло в голове у капитана. Все прочие возможности были еще более мрачными.

– Вроде того, – ответил он.

Трактирщик снова усмехнулся, но гоготать больше не стал.

Ужасней всего было то, что Скарню не мог просто так уйти. Ему пришлось покрутиться близ стойки еще немного, допить пивко – и все это время болтать ни о чем. Иначе он выбился бы из образа, а это привлекало внимание.

Скрывать душевные страдания оказалось не легче, чем телесную рану. Он всегда знал, что Краста упряма и своевольна, – но что нашло на нее, чтобы заставить отдаться альгарвейскому офицеру? Едва ли Краста знала это сама; с рефлексией у нее всегда было скверно.

Покинув в должный черед рыночную площадь, капитан позволил себе вздохнуть украдкой. Краста сама постелила себе постель – или, возможно, доверила это горничной; ей на той постели и спать… видимо, с пресловутым полковником Лурканио. Скарню снова вздохнул. Что бы ни творила Краста, поделать с этим ее брат ничего не мог.

Он прошагал уже немало, прежде чем сообразил, что вообще-то ошибся. Предположим, он и его товарищи сумеют каким-то образом вышвырнуть оккупантов с валмиерской земли. Лурканио уйдет. Краста, надо думать, останется. И что дальше? Скарню представить себе этого не мог – но ничего хорошего.

– Моя родная сестра, – бормотал он под нос, шагая по обочине дороги вдоль поля. Это было безопасно: местность вокруг просматривалась на добрый выстрел. – Моя родная сестра!

В страшном сне ему не могло привидеться, что в гражданской войне они с Крастой окажутся по разные стороны баррикад.

Вернувшись на хутор, он первым делом рассказал новость Рауну и Меркеле. Он понимал, что нужды в этом нет – никто в здешних краях не свяжет его имя с именем столичной дамы. Но капитан предпочел не рисковать: пускай лучше товарищи узнают об этом от него, чем от кого-то другого.

Рауну починял ступеньки перед хозяйской верандой. Молча он выслушал Скарню и, с ненужной силой вколотив пару гвоздей глубоко в дерево, ответил:

– Это нелегко проглотить, вашбродь…. да, так, пожалуй, и не придумаешь, что было б трудней.

Меркеля взяла Скарню за руку:

– Пошли со мной наверх.

Рауну покраснел до ушей и, торопливо заколотив последний гвоздь, и торопливо пошел прочь. Поднимаясь вслед за Меркелей в спальню, Скарню слышал, как удаляются его шаги. Если она вознамерилась таким образом поправить ему настроение, у нее это, пожалуй, выйдет.

Добравшись до последней ступени, Меркеля обернулась. Скарню протянул к ней руки. Она шагнула к нему – и отвесила такую оплеуху, что тот еле удержался на ногах.

Скарню шарахнулся и, одной рукой схватившись за щеку, другой уцепился за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Силы горние! – воскликнул он. Во рту появился вкус крови. – Это еще за что?

Глаза Меркели сверкнули:

– Я тебе скажу, за что! За то, что тебе не все равно, что станется с твоей сестрой, этой альгарвейской шлюхой!

– Она все же моя сестра, – пробормотал Скарню.

Щека его горела огнем. Он осторожно провел кончиком языка по зубам, проверяя, все ли на месте.

– У тебя больше нет сестры, – безапелляционно заявила Меркеля – сейчас она очень напоминала Красту. – Если бы она знала, чем ты занят, думаешь, не разболтала бы все своему рыжему граф-полковнику, как, бишь, его там – чтоб его силы преисподние пожрали вместе с его подлым именем!

Скарню хотел сказать: «Нет, конечно!», но слова застряли в глотке. Он понятия не имел, что сделала бы Краста, узнав, что ее брат – один из редких упрямцев (и упрямиц), что поддерживают в провинции тлеющие угли освободительной войны. Может, и промолчала бы… А может, и нет.

Меркеля заметила сомнение на его лице.

– Ты, по крайней мере, не пытаешься мне соврать, – кивнула она. – Это уже что-то.

– Лурканио, – прохрипел Скарню. – Его зовут Лурканио.

– Мне плевать, как его зовут, – сказала Меркеля. – Он альгарвеец. Этого достаточно. Твоя сестра отдалась ему, и теперь у тебя нет сестры.

– Ага, – тупо пробормотал Скарню.

Он давно знал, что Меркеля смотрит на мир незамутненным взглядом. Но, как он ни старался, в этот раз не мог найти ошибку в ее рассуждениях.

Она пристально посмотрела на капитана и кивнула снова, как бы с неохотным одобрением. Потом одним внезапным движением сдернула рубашку через голову и швырнула на пол. Так же торопливо она скинула башмаки, сняла штаны и исподнее. Бросившись на стоящую рядом кровать, она протянула Скарню руки.

– У тебя нет сестры, – повторила она. – Но у тебя есть я.

Скарню вздохнуть не успел, как оказался раздет. Он рухнул на перину рядом с Меркелей. Они отчаянно вцепились друг в друга. Скарню нередко думал, что ни с какой другой женщиной не любился так яростно и бурно – этот раз был из таких. Меркеля впивалась зубами в его плечи почти до крови, ногти ее полосовали ему спину и бока. Он стискивал ее все крепче, все настойчивей и жарче, а она жалась к нему, требуя грубой силы. Когда мгновения спустя он вошел в нее, Скарню уже было все равно, что испытывает его подруга – наслаждение или боль, и, судя по ее стонам и вскрикам, она сама не знала – а может, не осознавала разницы. Губы их сомкнулись, заглушая ее стон, и через несколько яростных толчков Скарню сам разрядился в ее теле.

Мокрые от пота тела липли друг к другу. Меркеля чуть оттолкнула Скарню, напоминая, что не стоит наваливаться на нее всем весом. Капитану не хотелось отстраняться: он надеялся, что сможет повторить свой подвиг. Но было ему уже за тридцать, и показать себя в лучшем свете у него получалось редко. Вот и сейчас, подождав минуту-другую, ему пришлось соскользнуть с тела подруги.

Меркеля потянулась к нему. Не для того, чтобы помочь подняться, – скорее это был знак уважения к достойному врагу.

– Потом, – прошептала она. – Всегда есть время.

– Ага, – согласился Скарню, хотя ему и показалось, что обращается она не к нему, а к части его тела.

И действительно, Меркеля вздрогнула, словно голос его напомнил о том, кто лежит рядом с ней в постели. Возможно, она нуждалась в напоминаниях подобного рода: прошло уже больше года с той поры, как они стали любовниками, а Меркеля в мгновения экстаза все еще звала порою погибшего мужа.

Лицо ее стало сосредоточенным. Протянув руку, она ткнула Скарню в грудь ногтем.

– У тебя нет сестры, – вновь повторила она, и капитан кивнул.

Меркеля посмотрела в ту сторону, где находился Приекуле.

– Но как же сладка будет твоя месть прежней родне, когда держава вновь будет свободна… – хрипло прошептала она.

Скарню поразмыслил над ее словами. Что он будет делать, если вновь встретится с Крастой лицом к лицу? « Полковник граф Лурканио и маркиза Краста». Слова с газетной страницы жгли, как купорос. Капитан кивнул:

– О да.

Глава 19

В кабинет министра иностранных дел Зувейзы заглянул секретарь – новый секретарь, верный, а не тот, что оказался ункерлантским шпионом.

– Ваше превосходительство, прибыл маркиз Балястро.

– Хорошо, Кутуз, я его приму.

Хадджадж поднялся, демонстрируя рубашку и юбку в альгарвейском стиле, которые надел ради такого случая. Даже под тонкой тканью министр чудовищно потел, но такова была цена, которую платит дипломат обычаям остальной части Дерлавая.

– Пускай заходит.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – отозвался Кутуз и вышел.

Минуту спустя Хадджадж уже пожимал руку альгарвейскому послу.

– Добрый день, добрый день! – промолвил Балястро.

Был маркиз невысок, немолод, энергичен и куда более умен, чем казался.

– Будь вы прекрасной юной девой, – промолвил он, потрогав рубашку Хадджаджа, – я был бы весьма разочарован, что вы надели эту тряпку. А так, – он по-альгарвейски выразительно повел плечами, – переживу.

– Вы несказанно облегчили мою душу, – сухо отозвался Хадджадж.

Альгарвейский посол от души расхохотался, запрокинув голову. Надо полагать, Балястро подавился бы своим весельем, намекни ему Хадджадж, что ункерлантский посланник Ансовальд не так давно высказался в том же духе. Иноземцы, рассуждая о манере зувейзин ходить нагими, неизменно поминали прекрасных юных дев. В определенном смысле Хадджадж мог их понять, но его всегда веселило то, насколько далеко это впечатление от истины.

Балястро поудобнее устроился на подушках, которые в кабинете Хадджаджа заменяли стулья. Министр последовал его примеру. В отличие от большинства своих соотечественников, работал он за столом, но невысоким и широким – так, чтобы можно было писать, сидя на полу: еще один компромисс между обычаями Зувейзы и остального мира.

Секретарь притащил серебряный поднос с чаем, вином и сладостями. В отличие от Ансовальда, Балястро наслаждался этим ритуалом, и, пока они с Хадджаджем выпивали и закусывали, ограничивался сплетнями, пересказывать которые был большой мастер. Хадджадж не без удовольствия слушал, обмениваясь с ним легкими уколами. За чаем и вином наступало время искренних комплиментов, что позволило министру прямо высказать свое отношение к собеседнику.

Балястро поклонился, не вставая с подушек:

– Рад, что сумел доставить удовольствие вашему превосходительству. «С другом обходись так, как если бы завтра стал он врагом» – полагаю, развеивать скуку тоже входит в подобное обращение.

Поговорку он процитировал на языке оригинала – на старокаунианском. Хадджадж припал к бокалу, чтобы ненароком не выдать своих чувств. Балястро был человеком культурным и гордился этим. Но он же был и подданным Альгарве, и его соотечественники терзали ныне кауниан, создавших ту культуру, которой маркиз так гордился. Противоречия в этом ни Балястро, ни его соплеменники каким-то образом не замечали. Впрочем, альгарвейцы имели привычку хотеть все и сразу.

Пока чай в чайнике, вино в кувшине и сладости на тарелке не закончились, Хадджадж не мог завести разговора о делах серьезных, не выказав, по собственным меркам, невежества. Поэтому министр выжидал. Наконец Кутуз унес подносик, и Балястро с улыбкой предложил:

– Ну, к делу?

– К услугам вашего превосходительства, – ответил Хадджадж. – Как вам известно, маркиз, я всегда рад вас видеть, и ваше мнение по любому вопросу мне также всегда интересно.

– Даже когда оно вам не нравится, – добавил Балястро беззлобно.

– Именно так, ваше превосходительство. – Хадджадж с серьезным видом склонил голову. – Даже когда мне не нравится содержание ваших речей, я остаюсь заворожен формой.

Ему снова вспомнилась каунианская поговорка.

Министру удалось выжать из Балястро смешок, но маркиз тут же посерьезнел.

– Боюсь, форма окажется непритязательной, ибо суть моего сообщения проста: Альгарве нуждается в вашей помощи.

–  Моейпомощи? – Зувейзинский министр поднял бровь. – Воистину ваша держава находится в отчаянном положении, ежели вы ожидаете, что изможденный старик возьмется за жезл ради вас.

– Ха-ха, – отчетливо произнес Балястро. – Я полагал, что мы покончили с шутками. Разумеется, я имел в виду помощь Зувейзы.

– Ну хорошо, хотя ответ мой едва ли изменится, – отозвался Хадджадж. – Ваша держава находится в отчаянном положении, ежели вы ожидаете, что за жезлы ради вас возьмется изможденная юная страна.

– Разумеется, у нас есть трудности, – отозвался Балястро – порою он бывал по-настоящему искренен. – Иначе мы взяли бы Котбус еще до того, как зима приморозила нас к земле.

А временами маркиз бывал весьма изворотлив.

– Зима, – напомнил Хадджадж, – отнюдь не приморозила вас к уже занятым позициям.

– Ну да, – признал посол. – Мы потерпели несколько неудач, едва ли могу отрицать это. Но сейчас мы остановили напор ункерлантцев по всему фронту. А в этом году… в этом году, силами горними клянусь, мы разгромим их раз и навсегда.

Он выпрямился так гордо, словно осанка могла каким-то образом придать веса его словам.

Судя по тому, что доносили Хадджаджу зувейзинские военачальники, и тому, что он узнавал сам, Балястро в целом говорил правду: ункерлантцы более не теснили солдат Мезенцио. В какой мере это было связано с весенней распутицей, министр понятия не имел и полагал, что это никому не известно. Что же касалось будущего…

– Прошлым летом вы утверждали, что разгромите Ункерлант к зиме. Поскольку вы ошиблись единожды, почему бы мне не предположить, что вы ошибетесь дважды?

– Потому, что мы уже прошли пол-Ункерланта прошлым летом, – ответил Балястро – у него, как у большинства альгарвейцев, на любой вопрос был готов ответ. – Если врезать противнику один раз, он может и устоять на ногах. Но если бить его раз за разом, то рано или поздно он свалится.

Ункерлант тоже наносил по захватчикам удар за ударом. Кто из противников свалится первым, на взгляд Хадджаджа, оставалось под сомнением. Но Балястро, разумеется, найдет какое-нибудь доказательство тому, что это будет не Альгарве. Основываясь на этой гипотезе, Хадджадж задал другой вопрос – по его мнению, более важный:

– И какой же помощи вы ждете от нас?

– Основной удар в этом году будет нанесен на южном фронте, – ответил Балястро. – Мы намерены полностью захватить ункерлантскую кормушку, а кроме того, прибрать к рукам огромные стада коней, единорогов и бегемотов, которые выращивают в тех краях, и захватить киноварные рудники дальнего юго-запада. После этого конунгу Свеммелю трудно будет удержаться на ногах.

Хадджадж рассудил, что доля правды в этом есть: если Альгарве сможетзахватить все перечисленное, Ункерлант падет. А вот удастся ли солдатам короля Мезенцио воплотить в жизнь его грандиозные планы – вопрос совсем другой.

– Я не стану просить своего повелителя отправить армию Зувейзы на дальний юг, – промолвил Хадджадж. – Он откажет мне, и я соглашусь с ним. Если вам требуется больше солдат, чем может дать Альгарве, у вас есть союзники в Янине.

– Да, и мы призвали их. – Выражение лица Балястро яснее слов говорило, что он думает о янинских союзниках, но Хадджаджу его мнение уже было известно. – И я не стал бы просить царя Шазли посылать отважных зувейзин в земли, где нагая кожа служит скверным одеянием, хотя и отменно пошитым.

Он рассмеялся.

– Что же тогда? – поинтересовался Хадджадж, хотя уже догадался – что. Балястро не первый раз соскальзывал на эту становую жилу.

И действительно, альгарвейский посол ответил:

– Король Мезенцио желал бы, чтобы вы нанесли удар по ункерлантским позициям на севере, чтобы связать их силы и затруднить отправку подкреплений в направлении нашего главного удара.

– Я понимаю, – неторопливо ответил Хадджадж, – значение ваших слов. Но хотел бы напомнить, ваше превосходительство, что Зувейза уже достигла своих целей в этой войне. Мы дошли до границы, определенной Блуденцким договором, и преодолели ее. Этого довольно. Старейшины кланов будут не в восторге, если им придется отправлять людей в новые сражения.

– А станут ли они радоваться, если все, чего они достигли, будет потеряно из-за нерешительности? – парировал Балястро.

Хадджадж с большим трудом удержал на физиономии невыразительную маску. Балястро безошибочно подобрал лучший аргумент в этом споре. Но министру было что ответить.

– Я полагаю, мы лучше альгарвейцев понимаем слово «довольно». Кое-что из того, что вы творили в борьбе с ункерлантскими войсками…

Он прервал себя: свое отношение к жертвоприношениям кауниан он давно высказал маркизу.

В ответ альгарвейский посол процитировал еще одну каунианскую поговорку:

– «Злодейство ради благой цели суть добродетель».

Хадджадж не знал, восхищаться наглостью Балястро или ужасаться. Ужас победил.

– Ваше превосходительство, при том, что творит ваша держава, как можете вы без угрызений совести позволять звукам этого наречия слетать с ваших губ?

– Они сотворили бы с нами то же самое, если бы додумались, – промолвил Балястро.

Хадджадж покачал головой. Когда начиналась Дерлавайская война, под властью каунианских монархов проживало немало альгарвейцев. Их никто не пытался приносить в жертву. Возможно, как сказал Балястро, не додумались. Хадджадж подозревал, что им не пришла бы в голову мысль столь омерзительная.

Он налил еще кубок вина и выпил залпом. Это ясно демонстрировало чувства министра, привыкшего их скрывать, но он ничего не мог с собою поделать.

– Мы ваши соратники, господин посол, – промолвил он наконец, – а не слуги.

– Это наступление послужит интересам Зувейзы не меньше, чем нашим, – напомнил Балястро. – Если мы потерпим поражение, станет ли вам лучше?

«Это зависит от того, насколько сурово вы разгромите ункерлантцев, прежде чем конунг Свеммель с вами покончит», – мелькнуло в голове у Хадджаджа, но упоминать об этом вслух было бы недипломатично.

– Это предложение, – промолвил он, – я могу только передать его величеству, но окончательное решение остается за ним.

– Ага, как же, – фыркнул Балястро. – Любой, у кого есть глаза и уши, знает, кто определяет внешнюю политику Зувейзы.

Он ткнул пальцем в сторону Хадджаджа.

– Вы ошибаетесь, – ответил министр, прекрасно понимая, что альгарвейский посол прав. – Царь Шазли – правитель самовластный, а мне выпала лишь честь подавать ему рекомендации.

Маркиз Балястро хохотал долго и громко.

– Ничего смешнее я не слышал с тех пор, как мне рассказали байку о девушке, которая поймала угря. Но тогда мне было всего двенадцать лет, так что ваша берет первый приз.

– Вы мне льстите несоразмерно, – пробормотал Хадджадж.

– Хрена с два, – жизнерадостно отозвался Балястро. – Ну ладно, будь по-вашему. Раз уж вы так близко знакомы с царем Шазли, какое, по-вашему, он примет решение, когда вы передадите ему мои слова?

– Полагаю, вначале он поинтересуется мнением военачальников и старейшин кланов, – ответил Хадджадж.

Балястро вздохнул.

– Я надеялся, что вы… а, ну конечно же, царь Шазли примет решение несколько быстрее, но с этим, пожалуй, ничего не поделаешь. Хорошо, ваше превосходительство, – полагаю, мне не на что пожаловаться. Но передайте своим генералам и старейшинам – пускай не тянут с решением, потому что этот дракон улетит с вами или без вас… и Альгарве запомнит это, так или иначе.

– Понимаю, – выдавил министр.

Ункерлант не позволял Зувейзе отвертеться от войны; Альгарве требовало, чтобы Зувейза ввязалась в нее еще глубже.

«В ловушке, – уже не в первый раз подумал Хадджадж. – Мы в ловушке, как и весь мир».

По дорожкам самого большого в Громхеорте парка Бембо и Орасте пробирались с осторожностью. Луна зашла час назад; звездный свет едва рассеивал тьму. Не страдавший излишней храбростью Бембо снял с пояса казенный жезл.

– Мало ли что может тут скрываться, – пожаловался он вслух. – Что угодно.

–  Чтоугодно меня не волнует, – ответил Орасте. – Вот ктоугодно – дело другое.

Он поминутно озирался, как и его напарник. Кусты, которыми обсажены были дорожки, буйно разрослись; сухая трава с прошлой зимы оставалась такой высокой, что в ней мог спрятаться человек.

– Могли бы привести парк в порядок, – проворчал толстяк.

Орасте усмехнулся.

– Если у них не хватает серебришка, чтобы привести в порядок большую часть их жалких хибар, как думаешь, станут они тратиться на газоны?

Бембо эта мысль показалась до неприличного разумной.

– И как прикажешь ловить кого-нибудь в этих зарослях? – поинтересовался он тем не менее.

– Можно подумать, кому-то интересно, сколько мы нарушителей поймаем, – пожал плечами Орасте. – Лишь бы добрых альгарвейцев не трогали. Но если здешние поганцы знают, что мы обходим парк, то и сами его обходить станут десятой дорогой.

– Ну, ура! – капризно буркнул Бембо и тут же выпалил: – Что это?

Голос его сорвался от натуги. Из зарослей сухой травы донесся шорох.

– Не знаю, – тихо и грозно промолвил Орасте. С мозгами у него был полный швах, с фантазией – и того хуже, но в драке его здорово было иметь в союзниках. Здоровяк сошел с дорожки и двинулся на шум. – Но мы сейчас разберемся!

– Ага, – невесело откликнулся Бембо и, скорей для храбрости, добавил: – Если бы какой-то сукин сын решил нам засаду подстроить, он не стал бы так шуметь, а?

– Будем надеяться, – ответил Орасте, чем нимало своего напарника не обрадовал. – А теперь заткнись.

Совет был хоть и грубый, но добрый. Бембо, как и Орасте, пытался ступать как можно тише, но в высокой сухой траве двигаться неслышно не получалось. По мере того, как жандармы продвигались вперед, шорох становился все громче. Поднялся ветерок, и зашелестела листва, скрадывая шаги патрульных.

Бембо принюхался. Он хоть и не сошел бы за гончую, но признать эту вонь мог любой жандарм. Страх отступил.

– Да просто какой-то пьяный дурак облевался, – пробурчал он.

– Ага. – Едва различимый в темноте Орасте кивнул. – Отметелить бы сукина сына до полусмерти за то, что он нам тут устроил. Пьянь фортвежская, чтоб ему лопнуть…

Через пару шагов к вони блевотины примешался запах дешевого вина. Бембо уже собрался заткнуть жезл за пояс и взяться за дубинку. Сержант Пезаро не будет против, если они сорвут злость на пьянице – только пожалеет, что пропустил веселье.

– Вон он! – указал Бембо.

– Вижу, – буркнул Орасте. – Седой весь, старый хрыч, – что бы ему двадцать лет назад в могилу не слечь?

Бембо шагнул к распростертому в траве телу и принюхался снова, после чего с напускным облегчением вздохнул:

– Слава силам горним – по крайней мере, он в штаны по пьяни не наложил!

Ему пришлось повторить про себя собственные слова, чтобы осознать, что ляпнул.

– Да никакой он не фортвежец и не седой! Чучело, вот он кто!

– Да чтоб мне провалиться, ты прав! – воскликнул Орасте и расхохотался – более жизнерадостным Бембо напарника в жизни не видывал. – Ну так никто не заметит, если мы его ногами забьем. Давай!

– Ну, не знаю…

К рукоприкладству Бембо не был особенно расположен. Сейчас ему хотелось только выбраться из парка, закончить обход и вернуться в казарму, на свою койку.