Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 45 страниц)

Глава 15

Официально Хадджадж находился далеко на севере, в Бише. При необходимости любое число свидетелей могло клятвенно поручиться, что министр иностранных дел Зувейзы, как ему полагалось, занят работой в царском дворце. Но Хадджаджу очень не хотелось бы, чтобы хоть один из них дал подобную клятву. Это значило бы, что секретность нарушена и альгарвейцы что-то подозревают. Лучше, если никто не узнает, что министр приезжал в пограничный Джурдхан.

Хадджадж шел по главной улице никому неведомого городишки: одинокий чернокожий старик в соломенной шляпе и сандалиях среди множества чернокожих мужчин, женщин, детей, одетых – точней, раздетых – на тот же манер.

Нагота имела свои преимущества. Сняв браслеты ручные и ножные, цепочки и кольца, которым увешивался обычно, Хадджадж превращался в простого обывателя. Достичь того же эффекта с помощью невзрачного платья было бы сложнее. Когда министр вошел на главный – он же единственный – караван-сарай Джурдхана, никто даже не обернулся. Чего Хадджаджу и было надо.

Он поднялся по лестнице (караван-сарай был одним из немногих строений в городе, способных похвастаться вторым этажом) и прошел по коридору, чтобы свернуть в один из номеров. Там, как доложили ему, ждал человек, с которым министр собирался встретиться тайно. Хадджадж постучал – раз, два раза и еще раз. Миг спустя лязгнул засов, и дверь отворилась.

На пороге стоял невысокий, плечистый, смуглый – но вовсе не до черноты – мужчина в белом бумазейном камзоле.

– Силы горние! – воскликнул он по-альгарвейски, окинув министра взглядом. – Тощий ты старый ублюдок!

– Премного благодарю за комплимент, господин Ансовальд, – отозвался Хадджадж на том же языке. – Рад видеть вас снова, ваше превосходительство.

Необходимость обращаться к бывшему – и, возможно, будущему – послу Ункерланта в Зувейзе на языке его врагов тешила его чувство иронии, и без того чувствительное. Однако альгарвейский был единственным общим наречием для двоих дипломатов: сам Хадджадж владел ункерлантским скверно, а его коллега ни слова не знал по-зувейзински.

Если Ансовальд и обратил внимание на эту насмешку судьбы, то виду не подал.

– Ну, входите, – бросил он, отступая в сторону. – Если желаете натянуть на свой обугленный костяк что-нибудь, вам приготовили камзол.

Такова была обычная практика в среде зувейзинских дипломатов. Хадджадж давно примирился с тем, что ему приходится облачаться в долгополый кафтан при встрече с послами Ункерланта и Фортвега, в рубашку и килт – рядом с посланцами альгарвейских держав, в штаны и блузу – общаясь с каунианами, и во что-нибудь – когда ему доводилось иметь дело с послами Куусамо и Дьёндьёша, где манера одеваться не носила политического характера. Примирился, но не полюбил.

– Нет, благодарю, – ответил он, покачав головой. – Это неофициальная встреча, так что я могу быть одет как мне угодно. Или раздет.

Он подумывал о том, чтобы явиться на встречу хотя бы в рубашке, подумывал – и отказался от этой идеи. Никто не привлек бы столько косых взглядов, как одетый зувейзин на улицах Джурдхана, – ну разве что голый ункерлантец посреди Котбуса. Кроме того, министр надеялся, что его нагота смутит Ансовальда.

Если его надежды и оправдались, ункерлантский дипломат никак этого не показал.

– Тогда заходите, – бросил он, – говорю вам. Я бы предпочел видеть на вашем месте женщину, да помоложе, но вряд ли царь Шазли со мной согласится.

– Прямо сказать – нет.

Хадджадж шагнул через порог. Ансовальд захлопнул дверь за его спиной и задвинул засов. Со стороны дипломата из любой иной страны его слова показались бы чудовищно грубыми, но для ункерлантца и это было неслыханным достижением: Хадджадж не мог припомнить, чтобы того прежде хоть в малой степени интересовало мнение царя Шазли.

Комната была обставлена на зувейзинский манер: на полу лежал ковер, а вокруг валялись большие и маленькие подушки, из которых каждый гость складывал себе сиденье по своему вкусу. Именно этим, не теряя времени, Хадджадж и занялся. Ансовальд неуклюже последовал его примеру. Вина, чаю и печенья, как сделал бы любой зувейзин, он гостю не предложил, а – вновь на ункерлантский лад – сразу перешел к делу.

– В один день мы о мире не договоримся.

– Я и не ожидал этого, – ответил Хадджадж.

– И проклятые альгарвейцы по вашему слову не разойдутся по домам, – пророкотал Ансовальд. – Да, вы с рыжиками в одной постели спите, но я-то знаю, кто из вас хвост, а кто – собака.

Хадджадж понял, что имелось в виду, хотя метафора получилась разнородная.

– Если бы Ункерлант не подверг насилию нашу державу, мы бы, полагаю, оставались нейтральны и сейчас, вместо того чтобы вступить в союз с королем Мезенцио.

– Да-да, – ухмыльнулся Ансовальд. – Шутки шутим? Затеяли бы ногами пинать упавших, как это у вас в обычае.

Зерно правды в его словах было, и не одно. Но между правдой и дипломатичностью имелась определенная разница – порою весьма значительная.

– Полагаете, что лишний враг пошел на пользу вашей державе? – полюбопытствовал Хадджадж.

– Назовите цену. – О да, Ансовальд был ункерлантцем до мозга костей: ни тонкости, ни изящества, ни стиля. Общество маркиза Балястро, альгарвейского посла в Бише, Хадджаджу казалось значительно более приятным.

С другой стороны, культурные, утонченные альгарвейцы первыми начали резать кауниан ради сомнительного преимущества в бою. Судя по всем донесениям, конунг Свеммель последовал их примеру, не моргнув глазом… но альгарвейцы оказались первыми. Забыть о этом Хадджадж не мог, как ни пытался.

– Ваше превосходительство, Ункерлант вступил в войну с Зувейзою, поскольку условия Блуденцкого договора перестали устраивать вашего монарха, – заметил он.

– Блуденцкий договор подписывал Киот-предатель, – рыкнул Ансовальд.

Это была чистая правда: как и Фортвег, Зувейза воспользовалась царившей в Ункерланте к исходу Шестилетней войны смутой, чтобы добиться независимости.

– Но конунг Свеммель придерживался его условий в последующие годы, что принесло ему неплохие результаты, – промолвил Хадджадж. – А когда он решил нарушить договор и вторгся в нашу страну, результаты оказались не блестящими. Разве не эффективней было бы следовать путем, уже доказавшим свою действенность?.

Свеммель, а за ним и его подданные бесконечно твердили об эффективности, но разговоры давались им легче действий.

Мясистая физиономия Ансовальда была словно создана для мрачных гримас. Именно такую посол и скорчил.

– Теперь вы, ворюги чернозадые, отхватили даже больше земли, чем отписано вам по Блуденцкому договору, и прекрасно это знаете!

Хадджадж шумно выдохнул.

– Да, и случилось это оттого, что вы, бледнолицые воры, захватили себе слишком много от того, что честно отдали по договору. Вернитесь к довоенной границе, подпишите гарантии нерушимости этой границы, и я, возможно, уговорю царя Шазли удовольствоваться этим.

С тех пор, как боевые чары начали поддерживать массовыми жертвоприношениями, министр иностранных дел Зувейзы искал способа отвертеться от мировой войны. Нынешняя попытка казалась ему многообещающей, учитывая, что о встрече запросил Ункерлант.

Но Ансовальд перечеркнул его надежды, заявив высокомерно:

– Конунг Свеммель готов вернуться к тем границам, что выторговали вы у него в Котбусе, но ни на шаг дальше.

– Я согласился на эти границы лишь оттого, что Ункерлант вторгся в наши пределы, – возмущенно воскликнул Хадджадж, – в то время, как моя держава выступала против него в одиночестве. Сейчас обстоятельства изменились, и конунгу Свеммелю лучше бы признать это.

– Он и признает, – ответил Ансовальд. – Предлагая вам даже такую малость, он признает – неофициально, понятное дело, – право Зувейзы на существование. Это больше, чем вы смогли добиться от него прежде. Берите и будьте благодарны.

Хуже всего было то, что определенная логика в его словах имелась. Определенная.

– Этому не бывать! – сурово промолвил Хадджадж. – Зувейза согласилась на эти границы, будучи разбитой в бою. Но сейчас мы не разбиты, как вы сами подметили. И если конунг Свеммель не признавал нашей независимости – отчего же вы столько лет прослужили послом в Бише?

– Конунг вел с вами дела. Вы, зувейзины, так или иначе никуда не денетесь, – признал Ансовальд с такой неохотой, словно у него выдергивали по зубу за каждое слова. – Но быть– одно дело, а быть суверенной державой – совсем другое.

– И ради того, чтобы выслушать эти условия, я примчался сюда из самой Биши? – спросил министр. Когда Ансовальд кивнул, Хадджадж почувствовал себя обманутым.

– Я не могу передать их моему повелителю, который остается царем Зувейзы, нравится это Свеммелю или нет. Мы надеялись поторговаться – учитывая, какую часть Ункерланта успело захватить Альгарве к нынешнему дню.

– Ныне меньше, чем прежде, – отрубил Ансовальд, гордо вскинув голову. – Завтра меньше, чем ныне. До прихода весны мы вышвырнем оккупантов с нашей земли – а тогда придет и ваш черед.

Хадджадж не очень на это рассчитывал.

– Чуть больше месяца назад враг подступал к окраинам Котбуса, – напомнил он.

– Сейчас им не видать столицы как своих ушей, – прорычал Ансовальд. – Через год наши отважные солдаты будут стоять на окраинах Трапани. Вам и вашему племенному вождю, возомнившему себя царем, стоило бы иметь это в виду и вести себя подобающе.

Невзирая на боль в коленях, Хадджадж с достоинством выпрямился.

– Я надеялся, – промолвил он, чуть поклонившись, – вести дело с человеком здравомыслящим. – Учитывая, что посол представлял на переговорах царственную персону конунга Свеммеля, надежды министра представлялись излишне оптимистичными. – Если вы и правду верите в то, что высказали только что, мне остается лишь заключить, что некий черный маг одурманил ваш рассудок.

– Армии короля Мезенцио найдут свой конец в заснеженных степях Ункерланта, – упрямо заявил Ансовальд.

– Посмотрим, – ответил министр. – Однако вы, на мой взгляд, заблуждаетесь глубочайшим образом, и я не вижу смысла в дальшейней дискуссии, когда взгляды наши расходятся столь явственно. – Он поклонился снова. – Вас, разумеется, беспрепятственно проводят через линию фронта. – От прощальной насмешки он удержаться не сумел. – Имейте в виду, однако, что мы не можем обещать вашей безопасности от альгарвейских войск по дороге в Котбус.

Ансовальд бросил на старика злой и, как показалось Хадджаджу, испуганный взгляд – должно быть, вспомнил, где проходили становые жилы, а где – передовая.

– В здешних краях, – ункерлантец попытался сделать хорошую мину при плохой игре, – снега выпадает меньше, чем в южных областях державы. Но мы и отсюда вышвырнем сучьих детей. Посмотрите.

– Всего вам доброго, сударь, – только и промолвил Хадджадж через порог.

Ему показалось, будто Ансовальд пытался что-то ответить через закрытую дверь, но возвращаться не стал: голос посла звучал исключительно обиженно.

Вздохнув, Хадджадж спустился по лестнице и вышел из караван-сарая. Он тоже чувствовал себя обиженным. Вывернуться из тенет Дерлавайской войны так легко, как надеялся старик, его стране не удастся. Он вздохнул снова: слишком часто так случалось в мире – легче ввязаться в неприятности, чем выпутаться из них.

Незаметно для себя он дошагал до вокзала. Джурдхан возник благодаря тому, что в здешних краях проходила становая жила. Ближайший караван до Биши уходил на север лишь через несколько часов. Спецпоезда министру не подали: тогда на его поездку могли обратить внимание альгарвейцы, а Хадджадж – и его господин – не желали привлекать внимание союзников к переговорам с ункерлантцами. Тогда рыжики из старших партнеров в союзе превратились бы в хозяев.

Хадджадж пожалел, что Зувейза не может обойтись вовсе без союзников, и вздохнул в третий раз. Увы, так в мире случалось тоже слишком часто.

Вместе со всем лагоанским экспедиционным корпусом Фернао шагал по заснеженной равнине на запад, к Хешбону – самой восточной из факторий, основанных янинцами на северном побережье Земли обитателей льдов. Чародею уже довелось однажды побывать в Хешбоне, после того как он выкрал фортвежского короля Пенду из-под носа у янинских тюремщиков. Одного раза ему бы вполне хватило, но мнения Фернао, как обычно, никто не спрашивал.

– В одном ты был прав, – заметил Афонсо, пробираясь сквозь сугроб.

Фернао покосился на коллегу.

– Я во многом был и остаюсь прав, – поправил он с машинальной самоуверенностью чародея. – А ты что конкретно имел в виду?

– Я, – ответил Афонсо, – не стану жрать верблюжатину, покуда у меня остается хоть малейший выбор, и любой здравомыслящий человек со мной согласится.

– Обитателям льдов нравится. – Фернао примолк задумчиво. – Хотя это только доказывает твою точку зрения.

– Ага. – Младший из двоих чародев вздохнул, и перед лицом его повисло облачко. – Киноварь! – Слово это прозвучало как проклятие. – Если бы не ртуть, никому в голову не пришло бы сюда соваться. Я сам жалею, что оказался здесь, правду говоря.

– Еще меха, – уточнил Фернао, как ответил бы любой лагоанец на вопрос о том, зачем его страна вообще держала фактории на южном континенте.

Афонсо в подробностях объяснил ему, что именно следует сделать с указанными мехами, – несколько бессвязно, зато с большим чувством. Фернао только посмеялся.

– Как полагаешь, – осведомился Афонсо, чуть успокоившись, – попытаются янинцы остановить нас, не допуская к Хешбону?

– Пытаться предсказать действия янинцев суть величайшая глупость, – объявил Фернао, – потому что те сами не знают, что будут делать в следующую минуту.

Обыкновенно лагоанцы так и думали о жителях Янины, но Фернао побывал в столице этой державы, Патрасе, и знал, как близко к действительности расхожее представление.

– Смогут они подкупить достаточное число обитателей льдов, чтобы доставить нам неприятности? – поинтересовался Афонсо.

Этот был вопрос более разумный, но и не столь простой. Фернао только пожал плечами, не сбавляя шага. Мысль эта тревожила его. Судя по тому, что он видел в Хешбоне, подданные короля Цавелласа не утруждали себя попытками завоевать расположение туземцев полярной земли. С другой стороны, золото может кого угодно завоевать. Сами же янинцы не могли пока похвастаться успехами в боях против лагоанской армии.

Два дня спустя, на закате, когда лагоанская армия разбивала лагерь, к командирской палатке подвели с полдюжины обитателей льдов верхом на скаковых верблюдах. Один из них даже знал янинский. Среди лагоанцев немногие владели этим наречием, и генерал-лейтенанту Жункейро пришлось вызвать Фернао в качестве переводчика. Чародей говорил по-янински не вполне свободно, но объясниться при необходимости сумел бы.

– Скажи своему вождю, – промолвил кочевник, который знал янинский, – я Элишамма, сын Аммигуда, сына Элори, сына Шедеура, сына Изхара, сына… – генеалогическое древо прирастало еще довольно долго, наконец Элишамма закончил: – … сына божьего.

Последнее слово по необходимости прозвучало на его родном наречии. Вместо безличных «сил» обитатели льдов поклонялись человекоподобным могущественным сущностям. Фернао сама идея казалась нелепой, не говоря о том, что варварской. Впрочем, он явился в штабную палатку не спорить о философии, а переводить. Пересказав Жункейро долгую речь обитателя льдов, чародей добавил по-лагоански:

– Назовите ему всех своих предков.

Он хотел еще сказать: «Даже если половину придется выдумать», но сдержался – вдруг хоть один из спутников Элишаммы владеет лагоанским?

Жункейро не подвел его, бойко оттарабанив с дюжину поколений предков, и если ему пришлось нафантазировать немного – Фернао не поймал бы его на вранье.

– Спросите, что им от нас нужно, – потребовал генерал-лейтенант.

Фернао перевел. Элишамма разразился речью в театральной манере, давно вышедшей из употребления везде, кроме полярного континента: даже альгарвейцы не уделяли столько времени похвальбе. И поторопить его, не нанеся вождю смертельного оскорбления, Фернао никак не мог.

В конце концов Элишамма иссяк, и Жункейро, воспользовавшись паузой, повторил нетерпеливо:

– Ну так от нас-то что им нужно?

– Шелудивое племя, – так обитатели льдов называли скопом все народы, неспособные похвастаться густой шерстью, – Янины заплатит нам золотом, чтобы мы воевали вас. Сколько золота заплатите вы, чтобы наши воины остались в ярангах?

– Прежде чем ответить, я посоветуюсь с моим шаманом, – отозвался лагоанский командующий, указав на Фернао. Тон он избрал верный, и Элишамма покорно склонил голову.

– Можете остаться здесь, – снизошел Жункейро, – мы с чародеем побеседуем на свежем воздухе.

Фернао пересказал его слова на янинском и поторопился следом за командиром.

– Силы горние! – пробурчал Жункейро. – Они хоть когда-нибудь моются?

– Судя по тому, что я видел – и нюхал – никогда, ваше превосходительство, – ответил Фернао. Жункейро закатил глаза. – Правду сказать, это студеный край. Окунуться в здешние воды, даже когда они не скованы льдом, – значит заигрывать с грудной лихорадкой.

– Пфе! – Жункейро отмахнулся от его слов так выразительно, что не оставалось сомнений: лагоанцы хоть и воевали с Альгарве, но оставались при этом народом альгарвейского корня. А еще у чародея не осталось сомнений, что у генерал-лейтенанта напрочь отбило обоняние.

Затем карие глаза командующего сощурились.

– Но к делу. Действительно янинцы пытались подкупить местные племена? И если да – сколько могли им предложить? Стоит ли нам перебить их цену? Сколько вообще вреда в силах нанести нам обитатели льдов?

– На первый вопрос отвечу: могли попытаться, – отозвался Фернао. – В сражениях с нами янинцам удача не сопутствовала, так отчего бы им не потратить немного золота, чтобы кто-то сделал работу за них?

– Иначе говоря, скорей всего пытались. – Жункейро рассеянно поцокал языком. – А нельзя прояснить этот вопрос при помощи чародейства?

Фернао вздохнул так тяжело, что морозное облако окутало обоих лагоанцев.

– В здешних краях, сударь, дерлавайские чары имеют свойство действовать наперекосяк. Опасным образом, прошу заметить.

Жункейро с досадой глянул на него:

– Тогда зачем мы тащим вас с собой?

– Затем, что энтузиазм полковника Пейшото оказался сильнее здравого смысла, – огрызнулся Фернао, – сударь.

Судя по выражению физиономии генерал-лейтенанта, это был бунт – или нечто похожее. С видимым усилием Жункейро сдержался.

– Хорошо, – проскрипел он, хотя ясно было, что ничего хорошего командующий в этом не видит. – Тогда, по вашим оценкам, ваше волшебство, как бы вы ни пришли к ним, – как можно ответить на остальные мои вопросы?

– Сколько бы ни заплатили янинцы Элишамме, он попытается завысить их цену, – ответил Фернао. – Надуть нас, иначе говоря. Короля Цавелласа он, без сомнения, тоже попытается надуть. Но я полагаю, что стоит перебить цену янинцев, если получится. И… прошу прощения, сударь, но последний вопрос я запамятовал.

– Если мы не заплатим, много ли вреда от них будет? – повторил Жункейро.

– На своих клятых верблюдах кочевники передвигаются быстрее нас, – ответил Фернао. – Я бы не пожелал, чтобы они совершали набеги на наши линии снабжения по суше, в то время как альгарвейцы уже перехватывают транспорты, идущие из Лагоаша к южным берегам.

Жункейро прошелся взад-вперед, пиная сугробы, потом замер так внезапно, что застал Фернао врасплох.

– Ладно, – прорычал он. – Пошли, поторгуемся с вонючим – в самом прямом смысле! – шлюхиным сыном.

Данная природой физиономия очень помогала Элишамме: прочесть выражение его лица было практически невозможно. Борода туземца росла от скул, седеющие усы полностью закрывали губы, а шевелюра начиналась от бровей, представлявших собою пучки более жестких волос по нижнему краю лба. Голой кожи видно не было.

А вот торговался он прескверно. Кроме того, вождь совершил большую ошибку: пожадничал. Когда Элишамма с серезным видом объявил, что янинцы предложили сто тысяч золотых за то, чтобы его племя напало на лагоанский экспедиционный корпус, командующий и его старший чародей просто рассмеялись туземцу в лицо.

– Вся Янина, – объяснил Жункейро, – вместе взятая, не стоит ста тысяч золотых.

Фернао перевел его слова с превеликим удовольствием. Вообще-то генерал-лейтенант преувеличил немного, но сам чародей не дал бы за всю Янину и ломаного гроша.

Элишамма поддался без видимого смущения: Фернао решил, что, даже лишеннный бороды, вождь не смутился бы. В бесстыдстве он мог бы переплюнуть любого янинца.

– Быть может, я ошибся. Быть может, они дали всего лишь пятьдесят тысяч.

Фернао даже не озаботился тем, чтобы перевести его слова.

– Пятидесяти тысяч вся Янина тоже не стоит.

Когда Элишамма снизил цену еще раз, даже не пытаясь громогласно заявить, что с самого начала говорил правду, Фернао усмехнулся про себя и привлек к дискуссии командующего – тот знал, сколько может позволить себе выложить за бездействие туземцев министерство обороны. Вдвоем они уговорили Элишамму на десятую долю первоначально запрошенной суммы.

– Уговор? – спросил вождь в конце концов.

Жункейро кивнул и хотел было сказать что-то, но Фернао опередил его:

– Да. Одно только еще: кого ты оставишь в заложниках? Сойдут и те, с кем ты пришел сюда, вождь.

Он перевел свои слова на лагоанский, чтобы и командующий мог понять. Жункейро глянул на него изумленно. Должно быть, он изрядно постарался, чтобы скрыть ужас, – в цивилизованных странах заложников давно уже перестали брать, хотя, по слухам, альгарвейцы воскресили древний обычай на завоеванных землях.

Но Элишамма только застыл на миг, а потом неторопливо кивнул.

– Не знал, додумаетесь ли вы, – промолвил он. – Вы, шелудивые, часто забываете о таких вещах. Если бы ты не заговорил, я не стал бы напоминать.

– Верю, – ответил Фернао. – Но я бывал в здешних краях и знаю кое-что – не все, но кое-что – о ваших обычаях. Какое у тебя тотемное животное?

Элишамма опять примолк.

– Я не стану тебе говорить, – промолвил он в конце концов. – Ты, в конце концов, шаман. Чужеземное волшебство слабеет в нашей земле, но с тобой я не хочу рисковать.

– Ты мне льстишь, – отозвался Фернао.

Скорей всего, Элишамма зря опасался лагоанских чар. Но тон чародея подразумевал, что он сумеет нанести вред вождю, если узнает, с каким зверем тот мистически связан.

– О чем вы там болтаете? – поинтересовался Жункейро.

Чародей объяснил. К изумлению его, генерал-лейтенант поступил самым верным образом – довольно похлопал Фернао по плечу, как бы уверенный, что чародей действительно сможет разделаться с Элишаммой, если узнает его тотемное животное. Вождь тоже заметил это – даже на волосатой его физиономии явственно заметно было смятение.

– По рукам? – спросил Жункейро.

– Уговор, – ответил Элишамма. – У вас остаются Махир, и Гефер, и Абинадаб, и Элифелет, и Гереб. – Еще несколько минут ушло на то, чтобы продекламировать генеалогию каждого. – Их головы в ответе за мою добрую волю.

Он сказал что-то спутникам на родном гортанном наречии. Все пятеро покорно склонились перед вождем.

– Кто-нибудь из вас владеет янинским? – спросил Фернао.

Никто из обитателей льдов не отозвался.

– Этот язык кому-нибудь знаком? – Чародей перешел на лагоанский.

Заложники вновь промолчали. Скрывают свои умения? Как узнать правду? На волшебство Фернао не мог положиться. Будущее оставалось скрыто от него, как и от всех живущих.

Бембо вышагивал по улицам Громхеорта, радуясь, что сегодня ему выпал обычный обход, а не конвойная служба – сгонять кауниан в вагоны, чтобы отправить на запад или даже на восток, хотя с какой стати тот единственный караван с чучелками отправился в противоположном направлении, жандарм посейчас не мог взять в толк. Когда он как-то заметил это вслух, Орасте только хмыкнул и подал напарнику короткий, но добрый совет:

– Лучше не спрашивай.

Не спрашивать было проще – это Бембо понял без труда. А «проще», по его мнению, значило «лучше». Жандарм предпочитал простые задания. И, вместо того чтобы задавать новые вопросы, толстяк заметил:

– Кауниан на улицах почитай что и не видно.

– Вот и славно, – прогудел Орасте.

Как это было у здоровяка в обычае, реплика сия не только не требовала ответа, но и практически его исключала.

– Пошли.

Жандармы зашли в трактир. Хозяин приветствовал их широкой улыбкой – хотя и фальшивой, а все равно приятно – и каждому вручил по куску острой колбасы и по кубку вина. Вино они выхлебали на месте, а колбасу можно и по дороге дожевать.

– Неплохо, – заметил Орасте, проглотив последний кусок, облизнул пальцы и вытер о юбку.

– Неплохо, – согласился Бембо. – Знают, прощелыги, что жандарма нужно подмазать, покуда он тебя самого не навазелинил.

Так велись дела в Трикарико. А фортвежцы вдобавок жили при оккупационной власти. Если они не станут ублажать Бембо и его товарищей, альгарвейцы могут обойтись с ослушниками куда суровей, чем с жителями родной страны.

Орасте ткнул пальцем в сторону плаката, который патрульные только что миновали.

– А это тебе как?

На плакате бородатые фортвежцы в долгополых кафтанах маршировали бок о бок с усатыми или гладко выбритыми альгарвейцами в мундирах. Прочесть на фортвежском хоть слово Бембо не смог бы даже ради спасения жизни, но о бригаде Плегмунда был и без того наслышан.

– Если эти уроды мечтают пострелять по ункерам, – ответил он, пожав плечами, – вот и славно. А если ункеры вместо наших парней спалят сотню-другую фортвежцев – тоже неплохо.

– А если фортвежцы вздумают спалить сотню-другую наших? – поинтересовался Орасте: для него это была настоящая речь.

– Тогда мы их раздавим, – ответил Бембо: он любил простые ответы.

– Хотя это навряд ли, – добавил жандарм минуту спустя. – Нас фортвежцы не больно любят, но и Свеммеля – тоже. Правда, я вот так с ходу и не скажу, кому придет в голову любить Свеммеля, а ты?

– В здравом уме – никому. – Орасте рассмеялся – скорее над своей шуткой, чем над репликой товарища, – и еще через пару шагов хмыкнул: – Кроме того, мы вычистим отсюда кауниан. Пускай скажут спасибо, шлюхины дети.

Мимо жандармов проскакали на запад, к далекому фронту, кавалеристы на единорогах. Некоторые, хотя далеко не все, бойцы накинули поверх песочно-желтых мундиров белые плащи. В начале войны с Ункерлантом никому в Альгарве в голову не могло прийти, что бои затянутся до осени, не говоря о том, что до весны. Белые – куда белей износившихся накидок – шкуры единорогов усеяны были пятнами серой и бурой краски, чтобы скакуны не так выделялись на тающем снегу.

– Шикарная у вас работенка! – посмеялся один кавалерист, проезжая рядом с Бембо и Орасте. – Со мной поменяться не хотите?

Толстяк покачал головой.

– Только не я! – ответил он. – Жопой конской меня называли, было дело, но чтобы я по доброй воле в единорожьи жопы подался… силы горние!

Орасте фыркнул. Кавалерист – тоже. Он отъехал; упряжь позвякивала на каждом шагу.

– Я бы не прочь избавить мир от пары ункеров, – пророкотал Орасте.

Бембо снова пожал плечами. Отправиться на фронт – может, и героично, но ункерам слишком просто будет избавить мир от самого жандарма. Вслух толстяк ничего не сказал; если Орасте не в силах додуматься до этого сам, значит, он еще тупей, чем Бембо о нем думал.

А кроме того…

– Ты поосторожней мечтай, – посоветовал Бембо. – Может и сбыться. В последнее время на запад отправили клятскую уйму хороших парней.

Это значило, что отправляют их на смену клятской уйме хороших парней, убитых или изувеченных в бою. Но об этом Бембо предпочел бы не думать.

Ему и не пришлось. Из подъезда ближайшего доходного дома выскочила здоровенная фортвежка средних лет и кинулась к патрульным с истошным воплем:

– Жандармы! Жанда-а-армы!

Фортвежцы заимствовали это слово у своих восточных соседей; местные жители и не слышали о стражах порядка, прежде чем альгарвейцы не ввели жандармерию в той части страны, которой управляли из Трапани на протяжении полутора столетий до самой Шестилетней войны.

– Это еще что? – с подозрением поинтересовался Орасте.

Бембо тоже не знал ответа и глядел на толстуху столь же опасливо. По его опыту, фортвежцы искали обыкновенно не встречи с жандармами, а способов этой встречи избежать. Толстуха разразилась потоком нечленораздельной ерунды; те немногие фортвежские слова, что сумел распознать Бембо, относились к числу непечатных.

– Стоп! – крикнул он, вскинув руки, словно пытался остановить карету. – Ты альгарвейский знаешь?

Толстуха покачала головой. По могучей ее груди пробежала волна: зрелище весьма непривлекательное. Бембо вздохнул и уже на другом наречии задал тот же вопрос, запнувшись от непонятного стеснения:

– Кауниански говорить?

– Да, немного умею, – ответила фортвежка – языком она владела чуть лучше Бембо, то есть прескверно. – Живешь рядом с эти плохие люди, научишься.

Бембо пытался одновременно понять, что она лопочет, и восстановить в памяти уроки, позабытые в тот самый час, как школьные учителя перестали охаживать будущего жандарма розгами по спине.

– Ты хотеть сказать мне что? – осведомился он, бросив попытки как-то следовать правилам грамматики: поймут кое-как, и ладно.

Женщина и впрямь поняла.

– Колдун, холера, надул меня на недельную зарплату, – выпалила она, ткнув пальцем в сторону доходного дома. – Я подносчица. Я небогатая. Не буду богатая никогда. Не могу отдать проклятый колдун свои деньги!

– Что она там болбочет? – переспросил Орасте, который то ли никогда не учил старокаунианский, то ли забыл все до последнего слова.

Бембо объяснил. Тощая физиономия Орасте вытянулась еще больше.

– Чародей? Ну да, самый шик жандармской службы: пытаться арестовать чародея! Если шлюхин сын хоть глянет на тебя косо, придется его спалить, потому что иначе тебя самого перекосит до конца дней.

– Знаю-знаю, не напоминай. – Бембо обернулся к фортвежке: – Колдун делать что был?

– Что он сделал? – Неохватный бюст колыхнулся снова. В темных глазах толстухи вспыхнул боевой огонь. – Надул меня, говорю же! Не слышали, что ли?

В Трикарико жандармская служба тоже бывала тяжела – дураков в любой державе хватает, – но Бембо пребывал в убеждении, что все олухи именно к нем липнут.

– Ты, – он ткнул пальцем в лицо фортвежке, – вести нас к он!

Они зашли в доходный дом: более древний и тесный, чем подобные ему в Альгарве. На лестнице несло мочой и прогорклым оливковым маслом. Бембо поморщился. Фортвежка запаха словно не заметила – следовало думать, что воняло здесь еще до того, как альгарвейцы оккупировали Громхеорт.

На третьем этаже толстуха указала на самую дальнюю от лестницы дверь.

– Там! – возгласила она. – Он там живет!

– Вышибем? – предложил Орасте.

– Пока нет, – ответил Бембо. – Покуда мы только эту бабу выслушали. Откуда нам знать – может, тот колдун в своем праве. Может, он и вовсе никакой не чародей. Силы горние, да может, он ее в первый раз видит!