Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 45 страниц)

– Такой погоды даже в нашей долине не видывали, – заметил он. Признание впечатляющее, если учесть, что дьёндьёшцы с материка доходили порою до драки, выясняя, в чьей долине зимы студеней.

– Что-что, сержант? – крикнул Соньи.

Солдат ковылял по снегу в двух шагах от Иштвана, но ветер со стоном уносил слова прочь.

– Неважно! – Сержант нашел на что пожаловаться: – Ну как в такую погоду воевать прикажешь?

– Мы же прирожденные войны! – гаркнул Соньи.

– Олух ты прирожденный, – пробормотал Иштван, но негромко, чтобы Соньи не услышал. Хотя умом его товарищ не отличался, Соньи здорово иметь за плечом, когда из-за сугробов и валунов вылезает рота ункерлантцев, вереща во всю глотку «Хох-хох-хох!».

Тропа – Иштван надеялся, что с тропы они все же не сошли, хотя кто ее разберет, – вела через очередной перевал на пути наступающей армии. Что ждало их в конце, Иштван не знал, но мог догадаться: очередная долина, которая не стоит того, чтобы за нее воевать. Зато присыпанных снегом валунов, где так любят устраивать засады ункерлантцы, там будет хоть отбавляй. Уже не в первый раз он задумался: на что родному Дьёндьёшу здешние негостеприимные края? Ладно, не его забота. Его дело – отбить горы у противника и остаться при этом в живых.

Где-то далеко за спиной осталась сложно устроенная опора, без которой в нынешнюю эпоху даже прирожденные воины вроде дьёндьёшцев не в силах были вести войну: обозы, склады, дороги, становые караваны, что тянутся из коренных земель. Иштван редко вспоминал о ней – не в последнюю очередь благодаря тому, что опора эта оставалась за спиной. Он и его товарищи находились на самом острие наступления, нацеленного в брюхо могучего Ункерланта.

Вниз. Он прошагал вниз по склону довольно далеко, прежде чем понял это. То ли они перевалили седловину и спускаются теперь в следующую долину, то ли…

– Кун! – гаркнул он, испустив дымное облако, какому позавидовал бы дракон. – Кун, ты там до смерти не замерз?

– Уже замерз, сержант, – ответил чародей, вынырнув из-за плеча, – часа два назад.

– Гы, – буркнул Иштван. – Ну ладно. Я что хочу знать, мы по-прежнему на восход шагаем или сбились с дороги в треклятом буране? Если мы на своих наткнемся, нас же спалят не глядя – за ункерлантцев примут.

– Ветер по-прежнему в спину дует, – заметил бывший ученик чародея.

Об этом Иштван не подумал. Но слова Куна его не слишком успокоили.

– Здесь, в горах, ветер гуляет как вздумает.

– Это точно.

Кун подергал песочного цвета бороденку – обледеневшую, как у Иштвана, но, в отличие от растительности на лицах большинства дьёндьёшцев, жидкую и клочковатую, так что у волшебника, должно быть, мерзли щеки.

– С ветром я ничего поделать не могу…

– Я не хочу, чтобы ты с ветром баловался, – огрызнулся Иштван. – Говорю тебе, я хочу знать, куда мы тащимся – на закат или на восход!

– А, ну да… точно… – Кун еще немного покопался в бороде, будто пытаялся найти в ней ответ, и через несколько шагов добавил задумчиво: – Надо поискать солнце.

– Если бы я мог видеть солнце, разве я стал бы задавать дурацкие вопросы?! – заорал Иштван. В разговоре с Куном он часто готов был взорваться от ярости, словно заряженное магией ядро. Отбушевав, он успокоился немного. – Я солнца не вижу. Если ты найдешь – скажи мне.

Сняв теплые шерстяные митенки, Кун покопался мерзнущими пальцами в поясном кошеле и извлек оттуда кусок, на взгляд Иштвана, молочно-мутного стекла. Чародей приложил стекляшку к правому глазу и принялся взглядываться через нее в небо.

– Ты что делаешь? – полюбопытствовал сержант.

– Солнце ищу, – ответил Кун, словно обращаясь к дурачку, и миг спустя снизошел до объяснения: – Этот так называемый шпатобладает способностью пропускать лишь свет определенного рода.

– Что? – Иштван нахмурился. – Свет – это ведь просто свет.

– Для чародея – не просто, – высокомерно ответил Кун и, пожевав губу, признался с неохотой: – Я вообще-то в теории не силен. Но ведь не обязательно понимать, как именно режет нож, чтобы порезаться. Так и я при помощи кристалла шпата могу определить, что свет сильнее перед нами, а значит, солнце стоит там. А поскольку за полдень давно перевалило, мы движемся на запад.

– Вот это я и хотел выяснить, – заметил Иштван. – Спасибо. – Ветер переменился, и в лицо сержанту хлестнул снег. Он выругался устало и добавил: – Приятно знать, что меня пристрелят не свои, а все же ункерлантцы.

– Всегда рад доставить удовольствие, – елейно отозвался Кун.

Иштван грубо пошутил насчет способов доставить удовольствие мужчине, и все трое – сержант, чародей и оказавшийся поблизости Соньи – рассмеялись.

– Хотел бы я, – добавил Соньи, – чтобы звезды не позволяли стрелять по своим. Если они такие мудрые, могучие и всезнающие, как все говорят, ну почему позволяют случаться такой глупости?

– Это им лучше знать, а не нам, малым, – ответил Иштван то же самое, что отвечали в родной долине близкие и соседи, если мальчику приходили в голову подобные вопросы.

– А почему не нам? – заинтересовался Кун. – Сейчас мы знаем больше, чем наши деды, а те – больше, чем их деды. Почему бы и это не узнать?

– Потому что неисповедимы пути звездные, – откликнулся Иштван.

– Кто вам такое сказал? – не отставал Кун. – А он откуда узнал? И откуда вам знать, что он вообще что-то знал?

Иштван тщательно обдумал непривычные пугающие вопросы и, не найдя внятного ответа, огрызнулся:

– Этак ты до того договоришься, что в звездах и вовсе силы нет!

Кун покачал головой так решительно, что хлопья снега с ушанки разлетелись по сторонам.

– Приходится верить – я же, когда чары накладываю, взываю к звездам, и все получается. – Он проковылял еще немного и добавил задумчиво: – С другой стороны, ункерлантские чары тоже имеют силу, а эти дикари-козоеды почитают какие-то незримые силы горние, каких и нет вовсе.

Теперь настала очередь Иштвана задать нелегкий вопрос:

– Ну и что это значит, по-твоему?

– Да пропади я пропадом, коли знаю! – ответил бывший подмастерье чародея. – Надо будет поразмыслить над этим на досуге.

– Подумай лучше о том, как ункерлантцы по тебе палят, – посоветовал сержант. – Подумай о горных гамадрилах, что норовят подкрасться незаметно и отвернуть тебе голову. Подумай о снежных лавинах. В общем, о чем-нибудь таком, с чем ты можешь что-нибудь поделать.

– И что я могу поделать со снежной лавиной? – поинтересовался Кун.

– Можешь ступать тихонько, чтобы на себя ее не обрушить, – ответил сержант. – Если лавина маленькая и сразу ее заметил, можно попытаться драпануть поперек нее, чтобы не накрыло.

Кун протащился еще пару шагов, после чего кивнул, признавая поражение. Иштван немедля возгордился. Он знал, что Кун умнее его, и знал, что чародей это понимает. Сержанту редко удавалось заставить своего солдата отступиться в споре, как сейчас.

В ясную тихую погоду порой можно было услышать, как ядро падает тебе на голову. В такой буран Иштван сообразил, что ункерлантцы обстреливают его отделение, только когда первый снаряд разорвался на тропе – и то ветер унес грохот, а тяжелый мягкий снег, куда угодило ядро, погасил отчасти волну сырой магии и поглотил слепящую вспышку разрыва.

Прежде чем лопнуло второе ядро, Иштван уже лежал на брюхе, зарывшись в сугроб, и торопливо отползал к ближайшей груде камней.

– Занимаем позицию! – крикнул он своим подчиненным. – Козолюбы ункерлантские на нас попрут, как только врежут ядрометами!

Он не знал, многие ли услышат его – так гремели ядра и завывал буран. Но волновался сержант меньше, чем если бы ему пришлось командовать отделением зеленых новобранцев. Его солдаты все побывали в бою и не нуждались, чтобы командир думал за них. Некоторые – вроде Куна – даже обижались.

– Хох-хох-хох! – сквозь бурю, сквозь гром разрывов доносился ункерлантский боевой клич. Иштван оскалился. Вот теперь он начал тревожиться: судя по всему, противники превосходили дьёндьёшцев числом. Их хриплые злые вопли становились все громче.

– Вон они! – заорал Иштван.

Он выпалил в первую сланцево-серую фигуру, прорвавшую белесое кружево снегопада. Зашипел луч, и солдат выругался про себя: каждая снежинка, что превратится в пар от прикосновения луча, ослабляет его убойную силу, а снежинок в воздухе кружило бесчисленное множество. Ункерлантец упал. Ранен, заключил Иштван, но не убит.

Вражеский луч пропахал борозду в снегу рядом с Иштваном, и тот напомнил себе, что нужно вовремя перекатываться, менять позицию, а не сидеть в снегу здоровенной мишенью. Попутно он проверил, легко ли выходит из ножен кортик: жезлы в снегопад были почти бесполезны, и дело, скорей всего, дойдет до рукопашной.

А еще, перекатываясь в снегу, Иштван покрылся белой коркой по самые уши, и длинный овчинный тулуп его стал почти не виден на снегу. Какой-то ункерлантец пробежал мимо него, даже не заметив. Иштван поднялся из сугроба неслышно и быстро, словно горный гамадрил, о которых сержант только что говорил Куну. Но у него имелось оружие получше, чем мышцы и когти обезьяны, лучше даже, чем дубина той твари, что убили они с товарищами.

Иштван ударил врага ножом в спину. Тот вскрикнул – скорее в изумлении, чем от боли, – и, раскинув руки, упал в снег, марая его алым. Жезл вылетел из мертвой руки. Рухнув сверху, Иштван торопливо перерезал умирающему глотку. Кровь обагрила снег.

– Ар-пад! Ар-пад! Ар-пад! – На помощь товарищам подходили свежие дьёндьёшские части.

Иштван опасался, что ункерлантские ядрометы возьмут с наступающих тяжелую дань, но из-за бурана артиллеристы Свеммеля с трудом видели противника, и вскоре с вражеской пехотой было покончено.

– Вперед! – орал дьёндьёшский офицер.

– Рассыпным строем, – добавил Иштван. – Не сбивайтесь в кучки, чтобы вас нельзя было одним разрывом накрыть!

Совет оказался к месту – ункерлантские артиллеристы сообразили наконец, что их контратака провалилась, и принялись забрасывать перевал снарядами. Но было уже поздно. Соотечественники Иштвана готовились отбить у врага очередную горную долину. Единственное, что могло бы сделать Иштвана счастливей – уверенность в том, что долина хоть кому-нибудь понадобится после победы.

Глава 11

За порогом портновской мастерской Траку шелестел ливень.

– Сегодня к нам немало мокрого народу придет за плащами, – заметил отец Талсу, довольно потирая руки.

– Да, только половина окажется рыжиками, – заметил тот.

Отец скривился кисло.

– У них есть деньги, – ответил он. – Если б не они, нам пришлось бы здорово затянуть пояса. – Он тяжело вздохнул. – Я твержу себе, что оно того стоит… и твержу, и твержу…

– Твердишь себе что? – спросила мать Талсу, спускаясь со второго, жилого этажа над лавкой.

– Что ты не в меру пронырлива, Лайцина, – ответил Траку.

– И с чего б тебе это талдычить? Если никак не можешь запомнить, значит, это неправда, – фыркнула жена и, прежде чем портной успел возразить, потребовала: – А ну-ка, выкладывай!

Талсу улыбнулся про себя. Матушка его и вправду была весьма любопытна и сама это знала, но справиться с собою не имела сил.

– Ну ладно-ладно, – пробурчал отец, ворча лишь для порядка.

Обычно так и бывало: проще было рассказать Лайцине все, чем рассердить, оставив в неведении.

– Ну, – заключила Лайцина, когда муж замолк, – сегодня нам и правда придется затянуть пояса, если кто-нибудь из вас не сбегает к бакалейщику за сушеным нутом, оливками, ну и фасолью заодно.

– Я схожу! – тут же вызвался Талсу.

Родители его хором рассмеялись.

– Ты уверен, что хочешь вымокнуть? – поддел его отец. – Если разойдется, я бы мог потом сходить.

– Да нет, ничего, – ответил Талсу. – Ничего. Не растаю.

Траку и Лайцина расхохотались пуще прежнего.

– Ты бы так же рвался под дождь, если бы у бакалейщика не было симпатичной дочки? – поинтересовалась мать.

Оба покатились со смеху. У Талсу даже уши покраснели.

– Вы только денег дайте, а я как-нибудь схожу, – пробормотал он.

Траку вытащил из кармана горсть монет:

– Держи. Я-то помню, сколько мыла покупал только потому, что у мыловара была симпатичная дочка. – Он ухмыльнулся Лайцине. Та отмахнулась, делая вид, что ей бы и в голову не пришло такое подумать. – Я в свои годы был, наверное, самым чистым парнем в Скрунде.

– О, знаешь, вас, таких упорных покупателей, было несколько, – ответила Лайцина. – Но ты, пожалуй, покупал больше. Наверное, за это я тебя и выбрала – после стольких лет другие поводы как-то забылись…

Оставив родителей продолжать семейную перепалку, Талсу поспешно сдернул с крючка у двери свой плащ и двинулся вниз по улице к бакалейной лавке – та стояла близ базарной площади. Мимо пробегали его соотечественники-елгаванцы, надвинув шляпы на уши и кутаясь в плащи. Даже зимой дожди в Скрунде шли редко, и горожане, должно быть, согласились бы вовсе без них обойтись, если бы не страдали посевы.

Навстречу Талсу прошли четверо или пятеро альгарвейских солдат. Двое выглядели столь же несчастными, что и коренные жители Скрунды. Остальные, однако, были вполне довольны, несмотря на то, что вода ручьями текла с широкополых шляп, и щегольски заткнутые за ленту перья поникли. Талсу доводилось слышать, что во влажных лесах Южного Альгарве дожди льют почти не переставая. Может, эти рыжики оттуда родом и привыкли к скверной погоде. А может, слишком тупы, чтобы мечтать о лучшей – они же альгарвейцы.

Уступая дорогу патрулю, юноше прижался к стене и промок еще больше. Солдаты не обратили на него внимания – однако живо заметили бы, если бы он не посторонился. Талсу бросил на них злой взгляд через плечо. По счастью, ни один из патрульных не обернулся.

Переступив порог бакалейной лавки, он с облегченным вздохом сбросил капюшон. К его радости, толстопузого старика-хозяина не было и за прилавком стояла его дочь.

– Привет, Гайлиса, – бросил Талсу и пригладил волосы ладошкой.

– Привет! – откликнулась девушка.

Она была на год или два младше Талсу, они знали друг друга с малолетства. Но тогда формы девушки еще не приобрели приятной округлости, а волосы не сияли золотом – или же Талсу этого не замечал по молодости. Зато приметил сейчас – очень хорошо приметил.

– Я рада, что ты не альгарвеец, – сказала она.

– Силы горние, я тоже! – воскликнул Талсу.

– Ты, – продолжала она, будто не заметив, – не пытаешься оценить товар на ощупь.

Талсу не сразу понял, что она имеет в виду, а когда понял, ему захотелось тут же пристрелить каждого похотливого альгарвейца в округе. Хоть и нельзя, но очень захотелось.

– Эти жалкие… – начал было он и захлопнул рот. Даже высказать все, что он думал о проклятых рыжиках, не получалось – подходили для этого только крепкие солдатские словечки, которые Гайлисе слушать вовсе не понравится.

Девушка пожала плечами.

– Они же альгарвейцы. Что с ними сделаешь?

Талсу уже решил, что бы хотел с ними сделать. А еще бы он хотел сам оценить товар на ощупь. Но юноша пребывал в печальной уверенности, что Гайлиса тогда попытается треснуть его по голове. Он-то не солдат оккупационной армии, а всего лишь старый знакомый.

– Чего тебе насыпать? – поинтересовалась она.

Талсу перечислил все, что просила мать. Девушка нахмурилась.

– А чего сколько? Знаешь, есть разница…

– Понимаю, – суетливо пробормотал он. – Только я не спросил, сколько чего.

– Олушок ты, – заключила Гайлиса. Когда Талсу случалось запутаться в покупках, она его, бывало, кляла и похуже. – Ну сколько тебе денег хоть дали?

Ему пришлось вытащить из кармана подсунутые отцом монетки и пересчитать под сочувственным взглядом девушки.

– По мне, так можешь на все оливок насыпать, – заметил он. – Очень их люблю.

– Ну да, а завтра прикажешь объяснять твоей матушке, почему похлебки не вышло? – Гайлиса закатила глаза. – Нет уж, благодарю покорно!

Она отсыпала из кувшина полную картонку соленых олив, потом поманила юношу пальцем и сунула ему в руку еще несколько.

– Об этих никто не узнает.

– Спасибо. – Талсу забросил в рот всю горсть и, обсосав горьковатую мякоть, осторожно сплюнул косточки в ладонь. Гайлиса указала на мусорную корзинку за прилавком, и косточки улетели туда.

– Еще? – с надеждой спросил юноша.

Гайлиса выделила ему одну.

– Если отец спросит, куда девалась вся прибыль, я на тебя нажалуюсь, – пригрозила она, насыпая фасоль и нут в провощенные картонки побольше. – Держи. Вот, все серебро ты потратил, три медяка сдачи я тебе сейчас дам.

– Не надо, – ответил Талсу. – Лучше насыпь на три медяка кураги.

– Я ее тоже люблю – но после маслин… – Гайлиса скорчила рожицу, однако отсыпала Талсу горсточку сушеных абрикосов.

Один юноша сунул в рот – просто ради еще одной гримаски, – а остальные подвинул обратно через прилавок.

– Это тебе. Ты их больше моего любишь.

– Не стоит, – отмахнулась девушка. – Я в любой час могу залезть в корзину, а времена сейчас для всех тяжелые.

Талсу уставился на улицу, делая вид, будто не слышит.

– Ты невозможен! – воскликнула девушка, и Талсу показалось, что она сердится, но, когда он обернулся, она уже жевала абрикос.

Прихватив покупки, он под дождем поспешил домой, а вернувшись в лавку, обнаружил, что отец шумно спорит о чем-то с альгарвейским чародеем. Юноша отнес нут, фасоль и оливки матери на кухню и поспешно сбежал вниз, на случай если отцу понадобится его помощь.

Чародей яростно размахивал руками.

– Нет, нет, нет! – взволнованно восклицал он на превосходном елгаванском. – Я совершенно не это хотел сказать!

– По-другому не понять, – набычился Траку.

– Что случилось? – спросил Талсу.

Обыкновенно отец не разговаривал с альгарвейцами на повышенных тонах. Во-первых, потому, что не считал захватчиков достойными своих нервов. А во-вторых, потому, что спорить с ними было опасно.

Офицер колдовских сил обернулся к Талсу и отвесил ему поклон:

– Возможно, вы, сударь, объясните вашему… батюшке, не так ли?.. что я никоим образом не призываю его действовать против совести. Я лишь предложил…

– Предложили?! – перебил его портной. – Силы горние! Да этот тип заявил, что я собственного ремесла не знаю! Да я портняжничал, когда его еще на свете не было!

Если он и преувеличил, то ненамного: чародею было немного за тридцать, он был старше Талсу, но моложе его родителя.

– Я намеревался заказать новый мундир, – с достоинством объяснил альгарвеец. – И когда обнаружил, сколько труда намерен вложить ваш батюшка в шитье, то пришел в ужас – в ужас! – Он сделал вид, что от избытка чувств рвет на себе волосы.

– Этим и отличается искусная работа, клянусь силами горними, – чопорно промолвил Траку. – Вложенным трудом! Хотите – покупайте готовую одежду, сударь, готовую разойтись по швам на следующий день. Это не для меня. Благодарю покорно.

– Трудом, да, – согласился чародей. – Но бессмысленным трудом? Нет, нет, и еще раз нет! Я понимаю, что вы каунианского рода, но повод ли это следовать примерам времен империи? Я готов продемонстрировать, что в этом нет нужды.

Траку упрямо выпятил подбородок.

– Как?

– Нет ли у вас рубашки – любой рубашки, уже раскроенной, но еще не сшитой и не заклятой? – спросил альгарвеец. – Испорчу – с меня два золотых.

Он вытряхнул из кошеля пару монет и швырнул на прилавок. Сладко прозвенело золото.

У Талсу глаза вылезли на лоб. Ему уже доводилось сталкиваться с альгарвейской самонадеянностью, но это переходило все границы.

– Поймаем его на слове, отец! – сказал он. – У тебя под прилавком лежит пара скроенных одежек.

– Ну да, – мрачно признал Траку, вытаскивая недошитую рубашку. – И что теперь? – Он кисло глянул на чародея.

– Теперь, сударь, прошейте в любом месте самолучший свой шов шириною в большой палец, – ответил тот. – А остальные швы проложите нитью, как если бы хотели воспользоваться собственными чарами.

– Недостанет образца, – предупредил Траку, но исполнил указания волшебника в точности.

Альгарвеец расхвалил его шов до небес, чем окончательно вогнал портного в меланхолию, после чего пробормотал собственное заклятие: похожее на то, каким пользовался елгаванский портной, но быстрее и резче. Нить задергалась, будто живая, – и рубашка был готова.

– Осмотрите, – предложил чародей. – Пощупайт. Делайте что хотите. Чем она хуже любой другой?

Траку осмотрел каждый шовчик, почти касаясь нитки носом и подергивая швы украдкой. Талсу внимательно смотрел через отцовское плечо. Чародей в это время корябал что-от на листке бумаги. Наконец юноша взглянул на отца.

– Уж не знаю, как оно носиться будет, – с неохотой проговорил он, – но работа отменная.

– Угу, – с еще большей неохотой признал Траку, не сводя глаз с двух золотых, которые ему так и не достались.

Чародей проворно сгреб монеты обратно в кошель, а на их место положил свою бумажку.

– Вот заклятие, сударь. В Альгарве им пользуются повсеместно. Если в здешних краях оно неведомо, вы заработаете на нем куда больше, чем два золотых. Доброго вам дня – и вам, молодой человек.

Он поклонился Талсу и вышел из лавки.

Схватив листок, Траку жадно пробежал глазами по строкам заклинания и молча уставился вслед уходящему альгарвейцу.

– Не диво, – пробормотал он наконец, – что они победили.

– Да, они вечно придумывают что-нибудь новенькое, – отозвался Талсу. – Но они же альгарвейцы, так что выходит обычно новая пакость. Им это еще аукнется, вот увидишь, отец.

– Надеюсь, – промолвил портной. – Нам уже аукнулось.

После стольких дней вдали от столицы, на передовом крае войны, где волны ее накатывали на мирные прежде земли, Сабрино нашел Трапани до странности призрачным – словно наведенная чародеем иллюзия. Странным, противоестественным казалось ему наблюдать за беззаботнными горожанами. Полковник то и дело машинально смотрел на затянутое тучами небо в поисках ункерлантских драконов – которых, конечно, не будет.

Война не исчезла совсем. Газеты только о ней и твердили, ученые вели по кристаллам умные речи, на улицах столицы встречалось куда больше солдат, а порой и моряков, чем в мирное время. Но на все это можно было закрыть глаза. В Ункерланте забыть о войне не получалось.

Сабрино и не хотел забывать, даже на время побывки. Он прибыл в столицу, чтобы отдохнуть, – верно, но слишком много пришлось ему пережить, чтобы оставить войну в прошлом только потому, что сейчас он не на передовой.

– Ожидается сенсация! – кричал мальчишка-разносчик газет, размахивая своим товаром так отчаянно, что драколетчик не мог разобрать заголовков. – Грандиозная новость!

– И что за новость? – поинтересовался Сабрино.

– Новость три медяка стоит, – нахально отозвался разносчик, и тут же поправился: – Нет, для вас, сударь, два – вы же на службе.

– Держи. – Сабрино расплатился и двинулся по бульвару, читая газету на ходу. В детали автор передовицы не вдавался, но по всему выходило, что король Мезенцио готовится объявить о падении Котбуса. Полковник вздохнул с облегчением. Если столица Ункерланта падет, Дерлавайская война окажется на шаг ближе к завершению. Ни о чем Сабрино не мечтал так отчаянно.

Маленький мальчик пристально взглядывался в петлицы его мундира.

– Сударь, а вы правда драколетчик? – спросил он.

– Правда, – сознался Сабрино.

– О-ох! – Карие глазенки мальчика вылезли из орбит. – Я тоже хочу стать летчиком, когда вырасту. И подружиться с драконом.

– Ты наслушался глупых сказок, – пожурил его Сабрино. – С драконом нельзя подружиться. Драконы слишком глупы и слишком злобны. Они враз сожрут тебя, если не научить их бояться человека. Они даже глупее – намного глупее – бегемотов. Если хочешь послужить державе и подружиться со своим зверем, выбери лучше левиафана.

– А почему тогда вы летаете на драконе? – спросил мальчонка.

Вопрос попал в точку: Сабрино и сам не раз задавал его себе – обыкновенно после бутылки-другой крепкого вина.

– У меня хорошо получается, – ответил он наконец, – а стране нужны летчики. – Но это был не весь ответ, и Сабрино понимал это. – А может, – добавил он, – я сам злобный, как дракон.

Мальчишка определенно призадумался.

– Хм! – выпалил он наконец и убежал.

Произвел ли он на ребенка впечатление своей искренностью, полковник так и не выяснил.

Летчик заглянул в мастерскую ювелира.

– Ваша светлость! – воскликнул хозяин лавки, тощий старик по имени Доссо, и собрался было поклониться, да так и застыл, крепко выругавшись и схватившись обеими руками за поясницу. – Простите великодушно, ваша светлость, прострел замучил! Чем могу служить?

– Да вот, камень из оправы выскочил. – Сабрино вытащил из кошеля золотой перстень и отдельно – крупный изумруд. – Не будете ли так любезны его поставить на место, да заодно уж и подогнать кольцо под пальчик Фронезии?

– Посмотрим, посмотрим… – Доссо деловито нацепил лупу на очки.

Сабрино протянул ему сломанный перстень.

– Ункерлантская работа, – заметил ювелир, осматривая погнутые цапфы.

– Ага, – сознался Сабрино в некотором смущении. – Я на него, знаете ли, наткнулся как-то.

– Вот и хорошо! – убежденно заметил Доссо. – У меня на западе сын служит и двое внуков. Мальчик мой, знаете, чародей, до второго разряда дослужился: чинит сейчас становые жилы, когда свеммелевские диверсанты их взрывают. Его сын на бегемоте служит, а дочкин в пехоту угодил.

– Да оберегут их силы горние, – пожелал Сабрино.

– Пока все целы, – отозвался Доссо. Он указал на перстень: Один ваш стерженек, видите, целехонек…

– Уж надеюсь, сударь мой! – воскликнул Сабрино.

Ювелир фыркнул.

– Это очень хорошо, – продолжил он, – я смогу по закону подобия выровнять остальные. Чародействм… да сын меня засмеял бы за такие слова – по нему, так это ремесло и ничего больше… так чародейством-то быстрей, чем вручную, и ничем не хуже. А ваша дама… дайте-ка глянуть… да, шестой с половиною размер у нее? Сделаем в лучшем виде. Вначале подгоним кольцо, а лишком золота дополним отломанные цапфы. Тогда и доплачивать ничего не придется за материал.

– Весьма любезно с вашей стороны, сударь! – Сабрино спина не беспокоила, так что полковник отвесил ювелиру поясной поклон. Он уже не первый год пользовался услугами Доссо именно потому, что старик не забывал о таких вот мелочах.

– Присаживайтесь, если желаете, – пригласил Доссо. – Или, коли захотите, можете за угол заглянуть и пропустить бокальчик вина – но только один, потому что на второй времени не будет. Я-то долго не провожусь.

– Тогда я лучше подожду здесь, – решил Сабрино. – Общество здесь приятней, чем в какой-нибудь таверне.

Он пристроился на высоком табурете по другую сторону прилавка, словно и впрямь в таверне.

Доссо выпилил из кольца небольшой кусочек, потом подогнал оставшееся под размер Фронезии и при помощи горелки заварил щель. Когда металл остыл, ювелир протянул перстень клиенту:

– Найдите-ка изъян, коли сумеете!

Сабрино внимательно осмотрел перстень, потом провел пальцем по краю – осязание в таких делах помогало лучше зрения – и покачал головой:

– Хотел бы отыскать, да не могу.

– А теперь – цапфы.

Доссо протянул руку, и полковник отдал ему перстень. Ювелир уложил перстень рядом с кусочком золота, потом коснулся тонкой золотой проволочкой вначале уцелевшей цапфы, потом – излишков золота и, наконец, – сломанных стерженьков. Все это время он бормотал что-то себе под нос. Звучало заклятие не по-альгарвейски, и Сабрино почти сразу признал язык: то был старокаунианский, искаженный многочисленными повторениями до такой степени, что многие слова обратились в бессмыслицу.

По спине драколетчика пробежали мурашки. Через сколько поколений передавалось это нехитрое заклинание, заученное наизусть? Но, несмотря на то что смысл заклятия стерся в пыль, бессчетные повторения придали чарам особую силу. На глазах Сабрино погнутая цапфа выпрямлялись. Доссо закрепил изумруд между двумя целыми стерженьками и повторил процедуру. Третья цапфа, отломленная, выросла из нового металла. Довольно хмыкнув, Доссо протянул полковнику целехонький перстень:

– Надеюсь, ваша дама будет довольна.

– Уверен в этом. Она обожает безделушки.

Сабрино расплатился с ювелиром и вышел из лавки, страшно довольный собою.

Фронезия встретила его поцелуями и объятьями, лучше всяких слов говорившими, как давно они не виделись, после чего задала вполне ожидаемый вопрос:

– И что ты мне привез?

– Так, один пустячок, – ответил полковник легкомысленно, надевая перстень ей на палец.

Фронезия уставилась на летчика. Глаза ее едва ли уступали глубиною зелени изумруду, а во взгляде читался не только неприкрытый восторг, но и холодная расчетливость – красавица пыталась оценить подарок.

– Он прекрасен. Он великолепен, – прошептала она, очевидно, удовлетворенная по обоим пунктам.

– Это ты прекрасна, – ответил Сабрино вполне серьезно. – Ты великолепна.

Волосы Фронезии сияли в свете ламп расплавленной медью. Пухлые губы обещали море удовольствий; носик, пожалуй, был чуть великоват, но это лишь придавало пикантности лицу. Короткое неглиже обнажало ноги идеальной формы. Было ей около тридцати; таким образом, полковнику она почти годилась в дочери – о чем Сабрино предпочел бы забыть.

– Надеюсь, тебе понравилось.

– Весьма. – Она подняла аккуратно выщипанную бровь. – А что ты привез жене?

– Да так, мелочи, – беззаботно ответил Сабрино.

Графиня, конечно, знала о существовании Фронезии, но никогда не интересовалась у Сабрино, что тот привозит любовнице. Возможно, свою роль тут играло дворянское высокомерие… а может, она просто не хотела знать.

– Ты с ней уже виделся? – поинтересовалась Фронезия.

Обычно так далеко и скоро она не заходила.

– Разумеется, – ответил он. – Приличия, знаешь ли, требуют.

Альгарвейское дворянство придерживалось внешних приличий едва ли менее строго, чем валмиерское или елгаванское.

Фронезия вздохнула, Обычай был суров более к любовницам, нежели к женам; на взгляд Сабрино – справедливо, поскольку любовницам полагалось получать больше удовольствий от своего положения. Дворяне вступали в брак чаще по расчету или по семейному сговору, чем по большой любви. И в поисках любви – или хотя бы плотской страсти – им приходилось обращаться за пределы родовых гнезд.

– А чем ты занимала себя, пока я… был в отъезде? – поинтересовался Сабрино.

«Пытался не погибнуть», – прозвучало бы точней, но как-то неуместно.

– Да так… всякой ерундой, – ответила Фронезия подчеркнуто легкомысленно.

Она не была миленькой дурочкой – иначе Сабрино не заинтересовался бы ею. «Надолго», – прибавил он про себя. Симпатичное личико и славная фигурка не оставляли его безразличным, но одно дело – привлечь интерес, а другое – удержать его.

– И с кем же ты занималась… ерундой? – не отступал он.

В письмах своих Фронезия о знакомых почти не упоминала. Не бывала в свете или просто знала, о чем стоит умолчать?

– С моим окружением, – ответила она весело. – По-моему, ты с ними незнаком.

Сабрино умел читать между строк лучше, чем догадывалась его любовница. Означать это могло только «Мои знакомые все намного моложе тебя».