Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 45 страниц)

Вальню сделал вид, будто не понял.

– Мои колени? – Тонкое благородное его лицо озарилось недоброй улыбкой. – Дражайшая моя, вы имели случай наблюдать и другие части моего тела.

– Но не на улице, – проскрежетала Краста.

– И на улице тоже, – возразил Вальню. – В тот раз, когда вы соизволили вышвырнуть меня из коляски, мы были не просто на улице, а посрединее, чтоб мне провалиться!

– Это… другое дело, – заявила Краста, хотя и не смогла бы объяснить, в чем заключена разница, и задала вопрос, который ей, собственно, и не давал покоя: – Как ты можешь носить эту гадость?

– Как могу носить? – Вальню, извесный приспособленец, приобнял ее за талию. – Милая моя, догадываетесь ли вы, что в нынешнем положении я вряд могу позволить себе не носить юбок. Защитная окраска, что поделаешь.

Раз-другой Краста, возможно, и слышала этот оборот, но о значении его даже не догадывалась.

– Какая-какая краска?

– Защитная, – повторил Вальню. – Знаешь, как у бабочек, что похожи на сухие листья, стоит им крылья сложить, и у жуков, прикидывающихся сучками, чтобы их не пожирали птицы. Если я буду походить на альгарвейца…

Он замолчал. Краста была не самой умной женщиной в Валмиере, но намек уловила.

– О, – пробормотала она. – Это все пустые сплетни. Я так думаю, что пустые. Лурканио говорит, что это все неправда. Иначе мы бы слышали о пропавших людях, верно?

– Если только люди начнут пропадать именно в Валмиере, – заметил Вальню.

– Мы бы и про Елгаву знали – или прознало бы елгаванское дворянство и подняло бы такой шум, что в Приекуле было бы слышно, – стояла на своем Краста.

Аргумент, конечно, принадлежал полковнику Лурканио, но Красту он поразил, и она его без зазрения совести присвоила.

Если Вальню и не был поражен, то, по крайней мере, призадумался.

– Возможно, – промолвил он наконец. – Возможно. Силы горние, как бы я хотел, чтобы так оно и оказалось! И все же, – свободной рукой он огладил складки килта, – лучше не рисковать понапрасну. Закон подобия, все такое. И разве мне не идет?

– Ты выглядишь просто нелепо. – Тактичной Краста пыталось выглядеть только при полковнике Лурканио. – Нелепо, как альгарвеец в штанах. Противоестественно.

– Ты просто великолепна. Но тебе я поведаю истинную правду. – Вальню наклонился к ней и прошептал в самое ухо, почти касаясь волос губами: – Под юбкой гуляют жуткие сквозняки…

Краста, невзирая на лучшие свои намерения, от неожиданности хихикнула.

– Так тебе и надо.

На сей раз она позволила Вальню поцеловать ее в щеку. Довольный виконт раскланялся. А вот Краста обнаружила, что витрины больше не радуют ее, и отправилась домой, раздраженная и мрачная.

– Валить! – рявкнул альгарвейский солдат на скверном ункерлантском. – Еще дровей!

– Вот тебе еще, – пробурчал Гаривальд, свалив груз к ногам рыжика.

Каждое полено, что сожгут альгарвейцы, было вынуто из крестьянской поленницы, но тех, кому хватало смелости жаловаться, расстреливали. Больше никто и не жаловался – при захватчиках, понятное дело.

Могло быть и хуже. В Зоссене задержалось на постой не больше отделения альгарвейских солдат. Крестьяне могли бы восстать, задавить врагов числом. В соседней деревне возмущенные жители так и поступили. Больше на том месте деревни не было. Альгарвейцы пригнали солдат, бегемотов, драконов – и сровняли ее с землей. Мужчин убили. Женщин… об этом Гаривальд старался не думать.

Приятель его, Дагульф, уронил свою вязанку под ноги часовому. Тот довольно кивнул и театрально вздрогнул. По-ункерлантски он едва мог связать два слова, но, как все рыжики, наделен был лицедейским даром.

– Холодно, – пожаловался он. – Очень холодно.

Гаривальд кивнул. Спорить с захватчиками – себе дороже. Дагульф тоже кивнул. Крестьяне переглянулись незаметно. Оба даже не улыбнулись, хотя Гаривальду серьезное выражение лица далось с трудом. Лужи едва подернулись ледком, да и тот к полудню растает верно. Если альгарвеец полагает, что это мороз, то он недавно в здешних краях.

– Не по погоде парень одет, – заметил Дагульф, когда они достаточно далеко отошли от альгарвейского поста.

– Не по погоде, – согласился Гаривальд. – Бедолага.

Теперь оба рассмеялись без опаски.

Гаривальд почесался. Его суконный кафтан доходил до лодыжек и был вдвое толще альгарвейского зимнего мундира. Под кафтаном крестьянин носил шерстяную рубаху, шерстяные же подштанники и гетры. Ему было вполне уютно. Когда наступит зима, сверху можно будет накинуть шинель и нахлобучить меховую шапку. Уютно не будет, но не замерзнешь.

– Меня эдакую юбчонку под страхом жезла не заставишь натянуть, – заметил Дагульф.

– Чтоб мне провалиться, коли ты не прав, – отозвался Гаривальд. – Как пурга заметет, так у тебя там отмерзнет все разом. – Он примолк задумчиво. – Пожалуй, сукиным детям это на пользу пошло бы, а?

– Угу. – Дагульф скривился. – Ох и блудливый же народец под Мезенцио ходит! Готовы завалить все, что шевелится, а что не шевелится, то потрясти вначале.

– Точно, – проговорил Гаривальд. – С тех пор, как они сюда заявились, что ни день, то позор. Бабы все твердят, что их, мол, заставили, мол, жезлами грозили, а глаза-то у многих довольные! Это их альгарвейские штучки портят – ручку там поцеловать, хвост распушить.

Дагульф пожелал захватчикам нечто, отдаленно связанное с поцелуями, но не то, о чем упоминал Гаривальд, и оба крестьянина грубо расхохотались.

– Вот бы тебе песню об этом сложить, – добавил он, – такую песню, чтобы наши бабы зареклись с рыжиками по стогам валяться, вот что.

– Если тебе вправду жезл под нос сунуть, так и сам завалишься, – заметил Гаривальд. – С этим ничего не поделаешь. А вот остальные…

Он умолк на полуслове, глаза остекленели. Дагульфу пришлось подтолкнуть приятеля – иначе тот так и остался бы стоять.

– Осторожнее надо будет с такими песнями, – заметил Гаривальд.

– А то ж! – хмыкнул Дагульф. Он ткнул пальцем в сторону ковылявшего к ним через деревенскую площадь Ваддо. Земля подмерзла, и староста мог крепче опереться о палку, чем по осени, когда деревенские улочки утопали в грязи по колено. – И не одних альгарвейцев нам опасаться надобно.

– Рыжикам он нас не выдаст, – заметил Гаривальд и мудро добавил: – Я так думаю.

– Еще как выдаст, – мрачно предрек Дагульф. – Как же ему иначе к альгарвейцам подольститься? Да только нами торговать.

– Пока он ничего такого не делал, слава силам горним.

Гаривальд прекрасно знал, чем еще Ваддо мог бы порадовать солдат короля Мезенцио: если староста приведет их к зарытому в лесу хрустальному шару, они, может быть, и простят его за то, что тот спрятал колдовское орудие. Особенно если Ваддо скажет, что во всем виноват Гаривальд, который прятал хрусталик вместе с ним.

– Добре, добре, – прохрипел Ваддо, приближаясь. – Добрый сегодня день – для всех нас, уверен.

Голос его звучал вовсе не так уверенно, как прежде – до того, как альгарвейцы взяли Зоссен. Ваддо оставался старостой и преданно исполнял повеления захватчиков, но власть, которой он, мало не наместник конунга Свеммеля, обладал, рассеялась. С точки зрения солдат Мезенцио, староста был лишь вожаком стаи таких же, как он, псов – и ему доставался первый пинок.

– Доброго дня, – хором отозвались приятели.

– Наш друг, – добавил Дагульф, тыча пальцем в сторону Гаривальда, – скоро разродится новой песней.

Гаривальд мысленно пожелал соседу заткнуться.

Ваддо просиял.

– Видел я, как он в себя ушел, вот и понадеялся. С новой песней и зимние вечера быстрей пролетят.

– Постараюсь, – коротко ответил Гаривальд.

Теперь ему предстояло сочинить две песни: одну простую и одну – про деревенских девчонок, что поддаются на уговоры альгарвейских солдат. Он надеялся, что вторую Ваддо не услышит. Несмотря даже на то, что старостина дочка была достаточно молода, хоть и не так красива, чтобы привлечь внимание альгарвейцев.

– Если песня выйдет хоть вполовину так хороша, как те, что ты уже сочинил, она все равно будет лучше, чем многие, что мы годами поем, – добавил Ваддо. – В нашей родной деревне появился певец – миннезингер, я бы сказал! Кто бы мог подумать!

– Спасибо, – стеснительно пробормотал Гаривальд.

Мысль о том, что он в силах сложить песню, до сих пор приводила его в трепет.

– Это тебе спасибо! Ты делаешь Зоссену доброе имя!

Староста был необыкновенно красноречив. «Не переигрывает ли? – мелькнуло в голове у Гаривальда. – Может, усыпить бдительность хочет, а потом сдать парням Мезенцио?» Ему пришло в голову, что хрустальный шар стоит перепрятать в одному ему известное место. А то и вовсе утопить в омуте. Если бы удалось это сделать незаметно – может, и стоит.

С другой стороны, если альгарвейцы застанут его за этим занятием, то спалят на месте. Или вздернут на суку под табличкой в назидание остальным. Может, как раз этого Ваддо и добивается? Тогда накажут напугавшегося Гаривальда, а староста ни при чем выйдет… Крестьянин помотал головой, отгоняя дурацкие, тошнотворно подлые мысли.

– Неплохо будет услышать новую песню, – повторил Ваддо. – Что угодно, лишь бы о голоде не вспоминать…

– Хороший был урожай, – скорбно промолвил Дагульф. – Жалко, нам не достался.

– Рыжики… – Ваддо оглянулся торопливо – точно так же, как остальные жители Зоссена, когда не желали попадаться на глаза старосте. Ничего опасного он не заметил – в этом Гаривальд мог быть уверен, потому что оглянулся и сам, – и ограничился тяжелым вздохом и коротким: – Ну, что поделаешь…

– Сущая саранча, – буркнул Дагульф.

Гаривальд исхитрился наступить ему на ногу; приятель что-то распустил язык.

Ваддо опасливо кивнул. Гариваль все равно ему не доверял. Староста любого мог выдать альгарвейцам.

Разделавшись, как мог скорее, с пустым разговором, какого требовала вежливость, Гаривальд вернулся к себе в избу.

– Пойду в лес опять, – бросил он Анноре. – Если повезет, хоть вязанку дров приволоку домой, а не только рыжикам.

– Хорошо бы, – вздохнула жена. – А если сумеешь белку камнем подбить или кролика оглоушить – еще лучше.

– Если повезет, – повторил Гаривальд. – Вот только ежели бы мне всегда везло, на сто миль от Зоссена ни единого альгарвейца не осталось бы.

– Верно сказано, – с горечью ответила Аннора. – Иди уж. Может, подвернется невелика удача, да наша.

– Будем надеяться. Подай-ка оселок.

Он вытащил топор из-за пояса и прошелся по лезвию. Пока он рубил сухостой для альгарвейцев, следить за инструментом не было смысла: затупившийся топор давал работнику повод не выкладываться и не торопиться. А вот когда трудишься на себя – дело другое.

Гаривальд торопливо шагал по тропинке. Его привлекали не бурелом и не возможность поохотиться немного. В лесной тишине слова приходили на ум легче, чем в деревне. Как-то у Гаривальда целый куплет выпал из памяти, когда Сиривальд не вовремя спросил о чем-то.

Ваддо ждал от него веселой песни, чтобы скрасить тоску зимних вечеров. Гаривальд понимал, что за нее и следовало бы взяться поначалу. И конечно, в голову непременно лезли строчки другой – такой, чтобы ункерлантские женщины забыли дорогу в койки альгарвейских солдат.

Крестьянин со злостью швырнул камнем в серую белку, едва заметную на серой от старости березе, и промахнулся буквально на ладонь. Белка взбежала повыше, укоризненно застрекотав.

– Зар-раза, – пробурчал Гаривальд, подрубая молодое деревце.

Березка – не белка и сбежать никуда не могла. Тонкие бревнышки и ветки потолще он упихивал в кожаный заплечный мешок. Тело трудилось само, а рассудок парил свободно. Гаривальд сам не заметил, как у него сложился не один, а целых два куплета с рифмой на слово «зараза».

Крестьянин напел вполголоса новую песню, взвешивая каждый слог, проверяя размер, оттачивая каждую строку. К тому времени, когда он двинулся обратно в Зоссен, работа была закончена.

Он допел песню до конца, потом поменял местами пару слов, спел снова и готов был поправить еще одну строку, когда у него за спиной кто-то захлопал в ладоши. Гаривальд мгновенно обернулся, покрепче стиснув топор в руках. Кое-то из жителей деревни полагал, будто лучший способ выжить при альгарвейцах – это лизать им пятки. Но любой, кто вздумает донести на Гаривальда, горько пожалеет об этом.

Но тот, кто хлопал в ладоши, был не из зоссенцев. Крестьянин видел этого человека впервые. Незнакомец был суров видом, грязен и тощ; замызганная шинелька когда-то имела сланцевый цвет. В руке он сжимал боевой жезл – оружие, с которым топор Гаривальд не мог тягаться, – однако целиться в крестьянина не стал.

– Добрая песня, – промолвил он, кивнув одобрительно, и по говору его стало ясно, что родился незнакомец далеко от герцогства Грельц. – Сам сложил?

– Ага, – буркнул Гаривальд, прежде чем догадался соврать.

– Так я и подумал – прежде не слыхивал такой, – заметил незнакомец. – Добро. Спой-ка еще разок, приятель, чтобы я запомнил.

Гаривальд послушно спел – все от первой до последней строчки. Незнакомец слушал внимательно, потом властным жестом приказал повторить и запел сам. Слух у него был чуткий, и вышло неплохо.

– Приятелям моим понравится, – проговорил он. – Месяц-другой, и вся округа станет распевать. Не все склонили головы перед альгарвейцами, знаешь, даже когда их бегемоты втоптали нас в грязь. Как, бишь, деревенька твоя зовется?

– Зоссен, – промолвил Гаривальд.

– Зоссен, – повторил незнакомец – быть может, избежавший плена солдат? – Скоро Зоссен о нас услышит.

Он отдал Гаривальду честь, словно офицеру, и нырнул в лесную чащу, враз скрывшись из виду.

Зачем его вызвали в королевский дворец, Фернао понятия не имел. Усталый чинуша, появившийся в его служебном кристалле, отказался рассказывать, заявив лишь: «Все будет разъяснено вам в приватной беседе». Чародей готов был признать, что в осторожности той имеется здравое зерно: опытный волшебник способен был уловить колебания эфира. Но ехать во дворец неизвестно зачем ему было решительно неприятно.

Он уже выбрался из городского каравана на остановке перед дворцом, когда в головы ему пришла неприятная мысль: что, если новое задание связано с персоною Пенды, фортвежского короля в изгнании? Какое там неприятная – перспектива эта попросту пугала Фернао. Он был бы рад – нет, положительно счастлив! – никогда более не видеть капризного монарха.

Снедаемый тревогой, он вышагивал по широкому проезду, вымощенному красным кирпичом, не обращая внимания на величественное здание перед собой. В Сетубале он жил с рождения и, может быть, поэтому воспринимал дворец как часть пейзажа, в то время как приезжему не так легко было забыть об его существовании.

И даже Фернао порой отрывал взгляд от мостовой. Дворец лагоанских королей требовал внимания: требовал громко и пронзительно. Построен он был в витиеватом альгарвейском стиле позапрошлого столетия: альгарвейском стиле, доведенном до предела, какой могла оплатить разве что королевская мошна. Все в нем устремлялось в небеса, и все сплошь покрыто маниакально подробными рельефами. Вся история Лагоаша от начала времен до возведения дворца изображена была на его стенах, парапетах и башнях – все в натуралоьную величину и по большей части покрыто золотой фольгой. Фернао стало интересно: сколько же скульпторов ослепло, покуда возводился дворец?

Могучие бронзовые двери королевской резиденции производили впечатление еще более грандиозное, чем сам дворец, если такое вообще было возможно. Нимало не поблекшей за два столетия эмалью на них изображена была вторая битва в Валмиерском проливе, в которой незадолго до закладки дворца лагоанский флот наголову разгромил армаду Сибиу.

Ругаясь про себя, чародей шагнул в распахнувшиеся двери приемной дворцовой канцелярии, где трудилось за конторками с дюжину секретарей. Фернао шагнул к первому попавшемуся и представился.

– Одну минуту, ваше волшебство, с вашего разрешения, – промолвил тот, – я должен свериться с графиком встреч. – Он провел пальцем по строчкам. – Да, все верно: вы точно вовремя. Вам назначена встреча с полковником Пейшото из министерства обороны Это в восточном крыле, сударь, – вон тот проход, и по коридору налево.

– Искренне благодарен, – ответил Фернао.

Секретарь поклонился, не вставая, по-альгарвейски церемонно.

Чародей бодрым шагом двинулся по коридору, едва не насвистывая на ходу. Какое бы занятие ему ни намерены были поручить, с королем Пендой оно связано никак не было. «А если Пенда тут ни при чем, – легкомысленно подумал Фернао, – я как-нибудь справлюсь».

Чем дальше отходил чародей от того дворцового крыла, что отведено было под личные покои короля Витора, тем менее помпезными выглядели залы и палаты, а когда Фернао добрался до министерства обороны – то есть через добрых десять минут – обстановка вокруг даже начала располагать к работе.

Ливрейный чиновник на входе перехватил посетителя, заставил прикоснуться к гильдейской визитке – окажись на месте Фернао самозванец, карточка засветилась бы красным, – и только тогда проводил в кабинет Пейшото. Полковник оказался моложе и стройней, ежели ожидал Фернао: чародею он был почти ровесником, а кроме того, полон излишнего энтузиазма.

– Рад знакомству с вами, сударь, сердечно рад! – воскликнул Пейшото, вскочив с кресла и пожимая чародею руку. – Присаживайтесь, будьте как дома, прошу. Выпьете со мною бокальчик?

Не дожидаясь ответа, он хлопнул в ладоши. Штабной писарь принес бутылку и два бокала.

Вино отдавало цитрусами.

– Елгаванское, – заметил Фернао, даже не глядя на этикетку.

– Именно так, – подтвердил полковник Пейшото. – Альгарвейское лучше, но будь я проклят, если стану теперь наливаться их винами. Мне будет мерещиться, что я пью кровь. – Улыбчивое лицо его омрачилось. – Грязный фокус они провернули в Ункерланте.

– Вы не чародей, полковник, и понятия не имеете, насколько грязный, – отозвался Фернао. – Если вы вызвали меня, чтобы я помог положить конец этой мерзости, я с вами всем сердцем.

Он залпом осушил бокал и наполнил вновь.

– В некотором роде, господин чародей, в некотором роде, – отозвался Пейшото. – Мы собираемся, так сказать, засадить драконам Мезенцио колючку под крыло. И судя по моим данным, – он поворошил разбросанные по столу бумаги, – вы идеальный кандидат – идеальный, повторю – для этой работы.

– Продолжайте, – подбодрил его Фернао.

– Сейчас, – ответил Пейшото. – Всему свое время. Итак, как я вижу, вы служили бортовым чародеем. Собственно, на этом посту вас застала война, не так ли? Мы ведь не можем нанести удар альгарвейцам, не перебравшись вначале через океан, не так ли?

– О да, – с пьяноватой серьезностью подтвердил Фернао. – Хотя исследования, которыми я сейчас занят, имеют оборонное значение – если державе я нужнее на мостике боевого корабля, я готов.

Пейшото просиял.

– Вот слова настоящего патриота, друг мой! Но, с вашего разрешения, мы планировали для вас нечто иное. Вы близко подошли к истине, не поймите превратно – но не вполне. Большинство чародеев – лагоанских чародеев, по крайней мере, – выходило когда-то в море. Но известно ли вам, что лишь горстка лагоанских чародеев и лишь единицы первостатейных – когда-либо ступали на Землю обитателей льдов?

Фернао обнаружил, что совершил большую ошибку, когда решил, что готов на любое задание, лишь бы оно не было связано с королем Пендой.

– Полковник, – жалобно пробормотал он, – вы когда-нибудь жрали вареный верблюжий горб? Пытались когда-нибудь разжевать кусок верблюжьей солонины?

– Слава силам горним, никогда, – ответил Пейшото с вполне объяснимой, на взгляд Фернао, радостью. Чародей пожалел, что о себе не может сказать того же. – Но поскольку вы имеете подобный опыт, это делает вас тем более ценным в нашей кампании. Думаю, вы это понимаете?

– Какой кампании? – поинтересовался Фернао, решив про себя не понимать по возможности ничего.

– Будущей высадки на южный континент, само собой, – ответил полковник. – Если повезет – немного повезет, заметьте, – мы сбросим в море янинцев и альгарвейский экспедиционный корпус. И где они тогда окажутся, а? Ну где?

– В каком-нибудь теплом культурном месте? – решил догадаться Фернао.

Пейшото от души расхохотался, будто чародей ляпнул что-то смешное, вместо того чтобы сказать сущую правду.

– С какой стати мы обезумели настолько, чтобы отнимать ледовый край у янинцев? – поинтересовался Фернао. – По мне, так они оказали нам большую услугу, когда захватили побережье в прошлом году.

– Побережье никого не волнует ни на грош – ни на ломаный грош. Куда важнее тамошнее подземелье. – Пейшото наклонился к чародею, обдав винными парами, и выдохнул одно только слово: – Киноварь.

– А-а, – протянул чародей. – Верно. Но…

– Никаких «но», сударь мой, – перебил его полковник. – Без рудников на южном континенте у Альгарве почти нет источников киновари. Без киновари пламя ее драконов остынет. Если мы отобьем у врага эти рудники, то нанесем ему этим тяжелый удар. Скажете, я ошибаюсь?

– Нет, – признал Фернао. – А вы скажете, что мы не потратим на то, чтобы отнять у Мезенцио южную ртуть, вдвое, втрое, нет, впятеро больше сил, чем он на то, чтобы обойтись без киновари?

Пейшото просиял. Положительно, для кадрового военного полковник был слишком жизнерадостен.

– Превосходно подмечено, сударь, превосходно! Однако вспомните – теперь, когда Куусамо вступило в войну на нашей стороне, мы можем иначе распоряжаться резервами, не опасаясь получить удар в спину. Типично альгарвейская глупость, даже не спорьте…

– Об этом я не забывал, – заметил Фернао.

Он надеялся, что теперь куусамане начнут публиковать свои закрытые исследования – те, что пропали из общедоступных журналов. Пока этого не случилось: косоглазые лениво все отрицали.

– Но я помню также, – продолжал он, указывая на карту за спиной полковника, – что курс к берегам южного континента лежит мимо островов Сибиу, а на архипелаге размещено немало альгарвейских солдат, альгарвейских кораблей, альгарвейских левиафанов и альгарвейских разведдраконов.

– Верно. Без сомнения, верно. – Смутить Пейшото было невозможно. – Я не говорил, что будет просто, сударь. Я сказал, что мы это сделаем. Если нам удастся высадить на полярных берегах солдат и драконов, нам потребуются и полевые чародеи, знакомые с местными условиями – и с местными водами. Станете ли отрицать, что вы один из немногих таких чародеев?

Пропутешествовав от Земли обитателей льдов до Лагоаша на спине левиафана, Фернао познакомился с полярными водами ближе, чем хотелось бы.

– Отрицать не могу, – с сожалением промолвил он, – и все же…

Полковник Пейшото прервал его взмахом руки.

– Государь мой, ваше добровольное сотрудничество было бы весьма желательно, весьма. Но не обязательно.

Фернао прожег его взглядом. Это было понятно – скверно, зато понятно.

– Иными словами, придется – заставите.

– Если придется, – подтвердил Пейшото. – Вы нам очень нужны. Я клянусь вам, что награда в случае успеха будет велика – как для державы, так и для вас лично.

– Как и наказание за провал. По крайней мере, для меня, – ответил Фернао. – Держава, полагаю, переживет. – Он вздохнул. – По крайней мере, до весны у меня хватит времени, чтобы подготовиться к этой… авантюре.

– О нет! – Пейшото покачал головой. – Мы отплываем не завтра, но и конца зимы дожидаться не станем. В скверную погоду альгарвейским разведчикам сложней будет следить за нашими продвижениями. Кроме того, у наших моряков больше опыта плавания в зимних полярных водах.

– Они проворней уворачиваются от айсбергов? – процедил Фернао. Полковник, чтоб ему пусто было, кивнул. – Армию вы, надо полагать, собрались высадить на краю паковых льдов – а до берега добираться маршем?

Он рассчитывал отпустить злую шутку, но к его ужасу, полковник кивнул снова.

– Ну да. Лучше всего застать врага врасплох.

– Налетевший внезапно буран может застать врасплох нас, – напомнил чародей.

Пейшото пожал плечами, как бы говоря: «Всякое бывает».

– А чем вы собираетесь там питаться? – привел Фернао последний довод.

– Справимся, – ответил Пейшото. – Обитатели льдов ведь не голодают.

– Вы с ума сошли, – объявил Фернао. – Ваши начальники с ума сошли. И вы хотите, чтобы я спасал вас от вас самих?

– Ну, если хотите, можно и так сказать, – безмятежно ответил полковник. – Я отправляюсь с экспедиционным корпусом. Так что я не прошу от вас ничего такого, на что не решусь сам.

– Ой, только не изображайте здесь альгарвейца! – возмутился Фернао. – Конечно, я согласен.

«Интересно, – мелькнуло у него в голове, – я большой дурак или не очень?» Хотя что там гадать – и так понятно.