Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 45 страниц)

– Вот это дело! – заметил сержант, перевернул колбасы острием ножа, окинул оценивающим взором и снял сковороду с огня. – Можно и поделиться.

Трое солдат быстро расправились с колбасой и жареным луком, прихлебывая по очереди огненный ункерлантский самогон из фляги Кловизио.

– Неплохо, – заключил Тразоне, гоняя ножом по сковородке последние колечки лука, и похлопал себя по животу. – Уж получше, чем мясо с костей замерзшего до смерти бегемота.

– Или мяса с костей бегемота, который сначала сдох, а уже потом замерз. И не сразу, – добавил Кловизио.

Тразоне кивнул, поморщившись: тошнотворно-сладковатый привкус подтухшего мяса был знаком ему не хуже, чем любому альгарвейскому солдату на западном фронте.

– И уж куда лучше, чем лапу сосать! – закончил сержант Панфило, чтобы не отставать от товарищей.

– Ага, – поддержал Тразоне, и все трое серьезно кивнули.

Голодать тоже приходилось любому альгарвейцу в Ункерланте. Солдат обернулся к Кловизио:

– Во фляге осталось что-нибудь?

Кловизио тряхнул флягу. Внутри все еще булькало. Тразоне сделал глоток, но допивать не стал, а отдал фляжку сержанту, и тот, воспользовавшись своим высоким чином, выцедил себе в пасть последние капли.

Несколько минут все трое сидели неподвижно, глядя на опустевшую сковородку. Потом Тразоне кивнул, как бы в согласии с невысказанными словами товарищей.

– Неплохо, – повторил он. – Брюхо набили, за воротник заложили…

– И никто не пытается нас спалить, – добавил Кловизио.

– Да, могло быть хуже, – заключил сержант. – На своих шкурах проверено.

Оба рядовых кивнули – действительно, проверяли.

– Даже когда было совсем паршиво, – заметил Тразоне, – можно было хотя бы отстреливаться. Я предпочту оказаться на своем месте, чем на месте какого-нибудь вшивого ковнянина в этих… как их называют – в трудовых лагерях, ждать, пока тебя пустят на чародейное сырье.

– Я по-любому лучше окажусь на своем месте, чем на месте вонючего ковнянина, – объявил Кловизио. – Чем больше их пойдет под нож, тем скорей мы надерем задницы ункерам и разойдемся по домам.

– Домой, – мечтательно протянул Тразоне и встряхнулся, будто неохотно пробуждаясь от сна. – Я уже и не помню, каково это – оказаться дома. Слишком долго на фронте пробыл. Как воевать – помню. А остальное…

Он пожал плечами. Панфило и Кловизио опустили головы.

Отцовский взгляд Леофсигу положительно не нравился. Хестан набрал в грудь воздуху и неспешно выдохнул, как бы растягивая печальный вздох.

– Сынок, но почему? – спросил он. – Наша семья и родные Фельгильды обсуждали ваш союз уже не один месяц, и ты прекрасно знаешь об этом. Ее отец – торговец не из бедных, даже по нынешним скорбным временам. Наш союз с родом Эльфсига пойдет на пользу обеим сторонам. – Он поднял бровь. – А Фельгильда по тебе сохнет. Ты, я думаю, заметил.

– О да, отец! – заверил его Леофсиг.

Они сидели вдвоем в гостиной. Леофсиг поминутно оглядывался на двери и посматривал во двор: не подслушивают ли дядя Хенгист и особенно Сидрок. Хотя и матери с сестрой слушать эту беседу не тоже следовало бы. Собственно говоря, Леофсиг пожалел, что отец вообще завел разговор о свадьбе.

Однако отец вмешался – а когда Хестан брался за что-то, то обыкновенно доводил дело до конца.

– Мне казалось, – продолжил он, – что и тебе девочка нравится.

– Ну да, отец, да, – подтвердил Леофсиг.

Слово «нравится» было не совсем точным, однако вполне заменяло приходившие на ум более грубые.

– Ну и?.. – поинтересовался Хестан с небывалым для него раздражением. – Почему ты отказываешься жениться на девочке? Тогда бы…

Он оборвал себя, но Леофсиг догадывался, что должно было прозвучать: «Тогда бы вы могли тешиться сколько захотите».

– Нет, – отрезал Леофсиг, хотя прекрасно представлял, чем хочет заняться с Фельгильдой, и догадывался, что она не против.

– Но почему?! – Отец повысил голос, а это с ним бывало совсем редко.

– Потому, – ответил Леофсиг, – что не самое мудрое – брать в жены девушку, которая может ничтоже сумняшеся выдать альгарвейцам, где сейчас Эалстан и с кем. Вот почему. Не могу я его подвести, холера!

Удивление свое Хестан тоже выказывал нечасто.

– О-о… – выдохнул он и, помолчав, пробормотал: – Ого. Вот так, значит, да?

– Ага, – хмуро кивнул Леофсиг. – Не любит она кауниан и всех, кому они по нраву, тоже не любит. Силы горние свидетели, вообще-то Фельгильда славная девушка, – он ясно вспомнил ее восхитительные ласки, – но у нас в семье и без того слишком много тех, кому нельзя доверить всякую тайну.

– Не всякий поставил бы судьбу брата выше семейного счастья. – Хестан склонил голову. – Ты льстишь мне: после твоих слов я начинаю думать, что приложил руку к твоему воспитанию.

– Ну, тут не знаю, – ответил Леофсиг, пожав плечами, – но девушек на свете много, а брат у меня один.

Про себя он недоумевал, куда же подевались в таком случае все эти девушки. Фортвежки из хороших семей в Громхеорте были уже почти все сговорены – как и Фельгильда. Каунианки из хороших семей в последние месяцы торговали собой на улицах – альгарвейцы не позволяли им зарабатывать на хлеб иным способом. Мысль о том, чтобы воспользоваться их услугами, одновременно пугала Леофсига и вводила в искушение.

Отец вздохнул.

– А мне теперь придется объяснять Эльфсигу, что о помолвке объявлять не время… и еще придумать какую-нибудь причину, чтобы он не принялся докапываться – отчего.

– Прости, отец, – промолвил юноша. – Я правда не хотел, чтобы до этого дошло.

Женившись на Фельгильде, он мог бы затащить ее в постель без всяких сложностей. Леофсиг отчаянно завидовал брату, который не поддался трудностям – дважды не поддался, поскольку его возлюбленная была каунианкой.

– Верю. Себя помню в твои годы, – ответил Хестан и хмыкнул – должно быть, вспомнил о чем-то.

Леофсиг попытался представить отца похотливым юнцом. Не получилось.

– Но тебе не за что извиняться – передо мной, во всяком случае, – продолжал Хестан. – Я уже сказал, что горжусь тобой.

Он погладил бороду, задумчиво глядя в пространство. Леофсиг как-то вдруг заметил, что отцовская борода почти совсем поседела, хотя волосы оставались темными, – и сам изумился. Перемены произошли с начала войны; вот и еще одна беда на ее счету…

– Ну и что нам делать? – пробормотал Хестан.

– Что-нибудь придумаю, – ответил Леофсиг.

Отец покачал головой.

– Ты не бери в голову. Так или иначе, мы с матушкой разберемся. И – так или иначе – успокоим Эльфсигову душу.

– Скажи ему, что я в солдатском бардаке подхватил дурную болезнь, – посоветовал Леофсиг.

– На это альгарвейцы постоянно жалуются, – ответил Хестан, презрительно фыркнув. – Правда, раз никто другой в их бордели не наведывается, они и не спрашивают, от кого у девочек дурная болезнь. – Он усмехнулся. – Не, думаю, твоему несостоявшемуся тестю мы скажем что-нибудь другое.

– А что?

Леофсиг не был настолько склонен волноваться попусту, как его отец или брат, но распрощаться с девушкой, на которой уже почти собрался жениться, – это вам не фунт оливок!

– Что-нибудь подходящее, – твердо промолвил отец. – Мы с мамой придумаем, что. А ты не волнуйся. Если столкнешься с Фельгильдой на улице, делай вид, будто ничего не знаешь.

– Ну ладно. – Какой из него выйдет лицедей, Леофсиг тоже не знал, но надеялся, что выяснять не придется. Юноша широко зевнул. Нет, все треволнения придется отложить до утра. – Доброй ночи, отец, – проговорил он, вставая из-за стола. – Спасибо.

– Рано благодарить, когда ничего еще не сделано, – молвил Хестан. – Но, думаю, мы на твою беду найдем управу.

Когда на следующее утро Леофсиг явился на кухню, собираясь позавтракать овсянкой и прихватить приготовленные сестрой на обед хлеб с маслом, лук и сыр, матушка уже месила тесто. Печь хлеб самим было дешевле, чем покупать у пекаря; с тех пор, как рыжики заняли Громхеорт, Эльфриде и Конберге все чаще приходилось вставать к печи. Тесто было какого-то неправильного цвета – должно быть, пшеничную муку разбавили овсяной. Спасибо, хоть не молотым горохом или чечевицей, как в самые голодные месяцы минувшей зимы.

– Кажется, мы с отцом нашли чем успокоить семью Фельгильды, чтобы те не слишком обижались, когда мы разорвем вашу помолвку, – заметила Эльфрида. – Придется раскошелиться – но для чего еще нужны деньги, как не для того, чтобы подмазать нужных людей.

– На меня и так потратили слишком много, – пробурчал Леофсиг, набив овсянкой рот, потом отхлебнул кислого красного вина и продолжил: – Сколько народу вам пришлось подмазать, когда я удрал из лагеря для военнопленных?

– Неважно, – ответила мать. – Кроме того, те, кому мы заплатили, уже сгинули кто куда. А нынешние альгарвейские жандармы и не заподозорят неладного.

Спорить он не стал – времени не было. Прихватив полотняный мешок с обедом и жестяную флягу, наполненную тем же кислым вином, юноша поспешил к дверям.

В лучах утреннего солнца Громхеорт казался таким же сонным, каким чувствовал себя Леофиг. Лишь немногие прохожие могли слышать птичье пение, которым стаи пернатых встречали рассвет.

И кауниан среди этих немногих не было. Почти всех светловолосых жителей города согнали в отдельный квартал – с четверть того района, что занимали они прежде, – и вдоль ограды этих выселок прохаживались альгарвейские жандармы, выпуская в город только тех, кто выходил на заработки. Дорожные рабочие относились к этой категории. Шлюхи тоже.

Леофсиг махнул рукой Пейтавасу, который спорил о чем-то с жандармом у ворот. Светловолосый дорожник помахал ему в ответ и, когда жандарм наконец отвязался, вместе с Леофсигом двинулся к западным городским воротам.

– Тебе не следовало бы обходиться со мною как с человеком, – промолвил Пейтавас на своем языке. – Этим ты настроишь против себя и своих соплеменников, и рыжиков.

«Как с человеком». Каунианский язык мог временами быть безжалостно точен. Во всяком случае, тонкие оттенки смысла он передавал лучше, чем безалаберный фортвежский.

– Я бы не сказал, что это противоречит истине, – ответил Леофсиг тоже по-кауниански.

– Знаю, – отозвался Пейтавас. – Это доказывает мою правоту, не так ли?

Больше он ничего не сказал, как Леофсиг ни пытался его разговорить, и нарочно забрался в другую подводу, чтобы не ехать вместе с юношей. Тот пробурчал себе под нос что-то нелестное. И что прикажете делать с человеком, который не желает, чтобы с ним обходились по-людски? Что каунианин может пытаться защитить его, юноше даже в голову не пришло.

К тому времени, когда они добрались до места, и тем более когда рабочий день закончился, Леофсигу уже было все равно. Когда рабочие ехали обратно в Громхеорт, на одной подводе с юношей не оказалось ни единого каунианина, но и это его не смутило. Протаскав булыжники целый день, Леофсиг почти засыпал на ходу.

В надежде не только смыть грязь и пот, но и слегка встряхнуться, окатившись сначала горячей, а потом ледяной водой, он раскошелился на медяк и заглянул по дороге в общественную баню близ герцогского замка. Стоя под дырявым ведром, Леофсиг даже не пытался представить себе обнаженных красавиц на женской половине бани и лишь тогда понял, как сильно устал.

Одной из этих красавиц, как обнаружилось на выходе, была Фельгильда. Расчесывая еще мокрые волосы, она вышла с женской половины как раз в тот момент, когда Леофсиг переступил порог. Юноша сделал вид, что не заметил ее. Это помогло – на пару секунд, не больше.

– Леофсиг! – резко окликнула она.

– О… Фельгильда!.. – отозвался юноша, пытаясь изобразить удивление. Так страшно ему не было с того дня, как альгарвейцы разгромили его полк вскоре после начала войны. – Э… как дела?

Он догадывался, что сейчас услышит нечто. Во всех подробностях.

– Видеть тебя больше не желаю! – выпалила Фельгильда. – Слышать тебя больше не желаю! Чтобы ты провалился! После всего, что между нами было… – Будь у нее в руках нож, она не раздумывая вонзила бы его Леофсигу в грудь. – Как у твоего отца наглости хватило!

Поскольку Леофсиг понятия не имел, что там придумали его родители, он промолчал с самым невинным видом. Похоже было, что помолвка разорвана надежно. Юноша надеялся, что Фельгильда сама объяснит, в чем ему следовало чувствовать себя виноватым, и девушка его не разочаровала.

– Как у твоего отца наглости хватило! – повторила она. – Такого приданого, что он запросил, и за герцогиней не дали бы! И вообще, твоя семья богаче нашей. – Она фыркнула. – Догадываюсь, почему: твой отец, небось, навозную кучу готов разгребать ради ломаного гроша!

Должно быть, она хотела уязвить Леофсига. Тот и вправду обиделся, но напустил на себя покаянный вид.

– Прости, Фельгильда, – пробормотал он почти искренне: по меркам большинства фортвежцев, ее поведение было вполне резонно. – Когда речь заходит о деньгах, с ним спорить просто невозможно.

Фельгильда вскинула голову:

– Ха! Не очень ты и пытался. А раз так – прощай!

И, задрав нос, она двинулась прочь.

Леофсиг глядел ей вслед, и на душе у него кошки скребли – но все ж ему казалось, что он избежал капкана. За эту мысль он и цеплялся, шагая по холодным улицам домой.

Увольнение. Иштван готов был петь это слово вслух. Слишком долго пробыл он на фронте да в дальних гарнизонах, лишенный возможности вернуться хоть ненадолго в родную долину. Наконец это время пришло – и солдат звездами поклялся себе не упустить ни мгновения.

От станции, где высадил его становой караван, пришлось несколько часов шагать по горной дороге – мерным, быстрым походным шагом, какому он научился в дьёндьёшской армии. Ближе к долине ни одна становая жила не пролегала. И теперь с высоты перевала солдат мог окинуть взглядом места, где прошла вся его жизнь до того, как войско державы призвало его в свои ряды.

Иштван встал как вкопанный – скорей от изумления, чем от усталости. «Какая она маленькая! – подумал он. – И… тесная». В детстве долина казалась ему огромной. Солдат пожал плечами и двинулся дальше. Его деревня лежала ближе остальных к перевалу. Еще до заката он будет на месте.

На склонах окружавших долину гор еще лежал снег. Когда весна сменится летом, белый покров отступит к вершинам, но это случится еще не скоро, не скоро. А пока дыхание окружало Иштвана облачками пара.

И в долине, там, куда не заглядывало с севера солнце, лежали последние сугробы. Желтела прошлогодняя трава, и кое-где проглядывала свежая поросль.

Седобородый старик укладывал камни в стену на границе двух полей: границе, отмеченной, без сомнения, кровью, что пролилась здесь несколько поколений назад.

– Ты кто таков, парень? – окликнул он прохожего, прищурившись, – и был в своем праве, поскольку мундир и гетры цвета хаки не давали понять, к какому клану тот принадлежит. Да и вообще Иштвана в форме даже знакомые не признавали.

– Я Иштван, сын Альпри, – ответил солдат, – из деревни Кунхедьеш.

– А-а, – протянул старик и кивнул. – Тогда добро пожаловать, сородич. Ясных звезд тебе.

– И тебе, сородич, пусть светят они ярко и долго. – Иштван поклонился и зашагал прочь.

Уже по дороге он осознал, что даже разговаривает теперь не так, как старик. Родной местный говор за годы службы стал казаться грубым и простецким. Теперь Иштван изъяснялся изящней, глаже. Среди сослуживцев он мог сойти за деревенщину, но дома каждое слово выдавало в нем горожанина.

Кунхедьеш, как любая дьёндьёшская деревня, прятался за внушительным частоколом. Сколько было известно солдату, его родной поселок жил в мире с двумя соседними деревнями, а вся долина – с лежащими рядом, однако спокойствие это могло быть нарушено в мгновение ока. Голос часового на вышке прозвучал весьма сурово – прохожему велено было назваться по имени.

– Я Иштван, сын Альпри, – ответил солдат, – и если ты, Чоконаи, сию секунду меня не впустишь, я тебе так врежу – света белого не взвидишь!

– А ты что, и войско с собой приволок? – со смехом поинтересовался часовой, он же двоюродный брат солдата, но держать Иштвана под воротами не стал и, ссыпавшись по ступеням, отворил калитку.

Когда ворота закрылись за спиной солдата, молодые люди обнялись.

– Звезды пресветлые, – воскликнул Чоконаи, – как же я рад тебя видеть!

– Звезды пресветлые, – в тон ему отозвался Иштван, – как же я рад, что ты меня видишь!

Чоконаи рассмеялся. Иштван – тоже, хотя вовсе не шутил: в бою ему не единожды казалось, что в родной деревне его больше не увидят.

За оградой дома Кунхедьеша стояли как прежде: приземистые, суровые, каменные или кирпичные, под остроконечными крышами (чтобы не скапливался снег), крытыми сланцевой плиткой (чтобы факел не смог их поджечь). И стояли они не впритык – чтобы от врага отбиваться было сподручней. А все-таки теперь деревня казалась Иштвану тесной – не то что прежде, когда он не видывал еще мира. «Сначала долина мне мала показалась, теперь в деревне тесно, – подумалось солдату. – Да что это со мной?»

– Ты, верно, рад, что вернулся, – заметил Чоконаи.

– Еще бы, – невнятно пробурчал Иштван, хотя сейчас это занимало его меньше всего.

– Ну так не стой столбом! Я тебя провожу до дому – вряд ли еще кто объявится. У нас и одного-то путника за день не дождешься, а о двоих и говорить нечего.

Судя по улыбке, Чоконаи был вполне доволен жизнью в такой глуши. Иштван когда-то и сам так думал. Сейчас он оглядывал лавки и корчмы – неужели все и прежде было таким маленьким? Таким убогим. Как же он раньше этого не замечал? И не представлял, что можно жить иначе. А теперь узнал – и родной Кунхедьеш будто съежился, как садится шерстяная кофта после стирки.

Навстречу им шел здоровенный мужик лет на десять старше Иштвана. Звали мужика Короши, и в прежние времена он попортил Иштвану немало крови. Как и раньше, Короши шагал нагло и развязно, но с тех пор, как и все в деревне, сильно сдал в размерах. Иштван шел ему навстречу, не напрашиваясь на ссору, но и не собираясь уступать – и Короши покорно уступил дорогу, даже не огрызнувшись.

– С возвращением, Иштван, – промолвил он. – Ясных звезд тебе.

– И тебе того же, – отозвался солдат, поперхнувшись от неожиданности, и покосился на Чоконаи – того дружеское приветствие Короши удивило не меньше.

«Должно быть, все дело в мундире». Солдат не сразу сообразил, как выглядит в глазах односельчан: как боевой ветеран, повидавший немало сражений и готовый развязать еще одно.

– Вон твой дом, – указал Чоконаи. – Не забыл? А я побежал обратно. Если заметят, что у ворот никого нет, мне влетит.

– Да чтобы я родной дом забыл? – воскликнул Иштван. – Если ты думаешь, что я такой дурак, может, и правда надрать тебе уши?

Чоконаи удрал.

Странно, но родной дом был совершенно таким же, каким запомнился. Поразмыслив, солдат понял, почему – для него этот дом уменьшился уже давно: в младенчестве казался огромным, в юности стал обычным. Таким и остался. И служба в армии никак не повлияла на завершившийся процесс.

Вместо окон в доме Иштвана были бойницы – как в любом другом доме Кунхедьеша. С кухни потянуло изумительным ароматом матушкиного паприкаша, и солдат едва не захлебнулся слюной. Все вокруг казалось маленьким и убогим, а вот запах паприкаша стал еще вкусней. Давненько он не чуял такого сладостного духа. Иштван сглотнул и постучал в дверь.

В доме загомонили, и миг спустя Иштван увидал прямо перед собою свое сгорбившееся и постаревшее подобие.

– Отец!

Родитель Иштвана выронил башмак и дратву.

– Иштван!

При звуке этого имени в доме зашумели еще пуще. Альпри стиснул сына в объятьях.

– Звездами клянусь, служба сделала из тебя мужчину!

– Да ну? – Солдат пожал плечами и переступил порог. – По-моему, я вовсе не изменился.

Альпри изьяснялся тем же горянским говором, что и вся деревня. Иштван сам не знал, отчего это так его изумило.

Все семейство по очереди тискало блудного сына в объятьях, колотило по спине и твердило, как он вырос: матушка, дядьки и тетки, сестры, двоюродные сестры и братья, двоюродный дед с костылем… Кто-то – Иштван в суете не заметил, кто – сунул ему в руки рог, наполненный медом. Солдат разом осушил его. Рог отобрали и сунули другой, тоже полный. Иштван опорожнил и его. До жуткого горлодера, каким пробавлялись в армии, мед не дотягивал, но хмелю в нем было изрядно. После двух рогов солдата прошиб пот, и он разом забыл про горянский говор родственников.

В руках солдата, как по волшебству, очутился третий рог.

– Идем. – Матушка взяла Иштвана под локоть. – Я как раз накрывала к ужину.

– Пускай поболтает с нами, Гизелла, – возразил отец. – Парень только домой вернулся, не успел даже рассказать – надолго ль. Понятное дело, ему захочется узнать, что у нас тут случилось, пока его не было.

– Вообще-то я зверски проголодался – и одни звезды знают, как давно не пробовал настоящего паприкаша, – заметил Иштван.

Гизелла просияла. Альпри явно изумился и обиделся немного, но сделал вид, будто ничего не случилось. Иштван поспешно уселся за стол. Для большого и шумного семейства Альпри события в их долине были важней бушевавшей по всему континенту Дерлавайской войны. Война казалась им призрачной – а Иштвану казалась нереальной сама долина.

На вкус паприкаш оказался таким же чудесным, как и запах, – в точности таким, каким помнился солдату. Иштван повторял это снова и снова, и мать краснела от удовольствия. Но даже с полными ртами родичи – как всегда – рассказывали о погоде, о стадах, о местных скандалах, о несчетных пороках жителей соседней деревни Сомбатей и еще более гнусных делишках едва заслуживающих человеческого имени негодяев из соседней долины. Иштван и хотел бы утихомирить их, но не мог.

Прошло немало времени, наконец двоюродный дедушка Баттьянь спросил:

– Ну как в мире дела, мальчик мой? Не забыли ль звезды твое имя, когда ты был вдалеке от дома?

Это был хороший вопрос. Над столом повисло напряженное молчание – родня Иштвана ждала, что скажет на это солдат. Иштван обвел близких взглядом. Кое-кто из мужчин, как ему было известно, выбирался из долины, но недалеко. Они не видели того, что видел он. Не прошли через то, что выпало на его долю.

– Отвечай деду! – потребовал отец, словно Иштвану было десять лет.

– Да, отец, – промолвил солдат и повернулся к Баттьяню: – Мир больше, чем я мог вообразить, и страшней. Но звезды… звезды светят всему миру, дедушка. В этом я уверен.

– Хорошо сказано! – громыхнул отец, и все закивали. – Очень скоро мы победим в этой войне, и все будет прекрасно.

Все вновь умолкли.

– Конечно, победим, – отозвался Иштван. После чего напился в стельку – родные твердили, что именно так пьют настоящие герои.

Весна в Елгаве приносила с собою обещание лета – не угрозу лета, как это было в пустынной Зувейзе, но определенную убежденность в том, что будет еще жарче. Талсу радовался ясному небу и долгим дням. Некоторые из альгарвейских оккупантов – тоже: климат северного Альгарве мало отличался от елгаванского.

Большинство же рыжеволосых захватчиков потело, кипело и ругалось тем сильней, чем дальше отступала зима. Сердце альгарвейской державы лежало среди вечно промозглых и холодных лесов дальнего юга. Как может кому-то в голову прийти селиться в таких местах – Талсу не мог взять в толк, но многие солдаты Мезенцио тосковали по ледяным дождям. И всякий раз, когда они заходили в мастерскую, чтобы заказать Траку новые мундиры и юбки, юноше приходилось выслушивать их ворчание.

– Если им не нравится наша погода, пускай возвращаются по домам, – заметил как-то за ужином отец и выплюнул косточку от оливки.

Талсу замер, не донеся до рта ложку перловой каши с тертым сыром.

– Здесь им не очень по душе, отец, но уж как им в Ункерланте не нравится!

Он язвительно хмыкнул.

– В Ункерланте мне бы тоже не понравилось, – заметила Аушра, вздрогнув. – Там, должно быть, еще снега лежат, а у нас в Скрунде снега годами не видят.

– Есть разница, – напомнил Талсу. – Если в Ункерлант попадешь ты, солдаты конунга Свеммеля не станут в тебя палить.

– Давайте не будем про Ункерлант, – промолвила мать строже обычного. – В наше время кауниане по доброй воле в Ункерлант не попадают. И не возвращаются.

– Ну, Лайцина, опять ты о грустном, – произнес Траку. – Никто же в точности не знает, много ли правды в тех слухах.

Слова его прозвучали неубедительно, словно старый портной сам не очень им верил.

– Газеты твердят, что все это ложь, – заметил Талсу, – но то, что в последнее время пишут в газетах, – вранье, потому что рыжики не позволяют говорить правду. Если лжец называет что-то враньем, может, на самом деле это правда?

– Ну, в газетах пишут, что весь народ обожает короля Майнардо, а это уж точно неправда, – отозвалась Аушра. – Прочтешь такое – и больше ни единому печатному слову не поверишь. – Она поднялась из-за стола. – Я пойду, можно?

– Можно, – разрешила Лайцина. – А доедать не будешь? – Она указала на полупустую тарелку дочери.

– Нет, я сыта, – ответила Аушра. – Поставь лучше в упокойник, я завтра за обедом дожую.

– Я уберу, – вызвался Талсу, тоже вставая.

Тарелка юноши была вылизана дочиста; остались только косточки от маслин да сырная корочка. Он и за Аушрой мог бы кашу доесть, но это было бы, пожалуй, лишнее.

– Спасибо, – ответила Лайцина и, обращаясь к мужу, добавила вполголоса: – А он очень вырос.

– Это все армия, – так же негромко отозвался отец.

Елгаванской армии Траку доверял куда больше, чем сын, – без сомнения, потому, что никогда не служил. Талсу же был убежден, что и без сержантской ругани научился бы убирать за собой. Подхватив тарелку Аушры, он направился на кухню, где у двери в кладовку стоял ящик-упокойник.

Чары, наложенные на ящик, в эпоху Каунианской империи считались боевыми. Имперская армия с большим успехом применяла против врагов цепенящее заклятие, пока те не изобрели защитные меры. Затем на протяжении тысячи лет чары оставались лишь курьезом для волшебников… пока, с наступлением эры систематической магии, не обнаружилось, что действуют они, катастрофически замедляя жизненные процессы. После этого заклятие начали применять вновь – не только для сохранения продуктов, но и в медицине.

Как только Талсу отодвинул засов и снял с упокойника крышку, чары перестали действовать. Продукты, которые мать сложила внутрь, начали портиться с обычной скоростью. Юноша поставил полупустую миску с перловкой поверх связки сосисок и положил крышку на место, отчего заклятие вновь заработало. Талсу уже прилаживал защелку на место, когда услышал голос Лайцины:

– Не забудь плотно закрыть ящик!

– Да, мама, – покорно отозвался Талсу.

Лайцина могла сколько угодно твердить, что сын вырос, но все равно не верила в это. И, наверное, не поверит.

Потом отец с сыном стали играть в нарды. Три партии выиграл Талсу, две – Траку. Наконец оба начали зевать.

– А до службы в армии короля Доналиту ты играл хуже, – заметил портной, убирая в шкаф доску, шашки и кости.

– Не знаю, отчего бы, – ответил Талсу. – Едва ли я в армии сыграл больше одной-двух партий. Обычно, когда деньги начинали карман жечь, мы просто кости гоняли.

На следующее утро, когда Талсу закончил раскраивать тонкий холст для альгарвейского летнего мундира, мать сунула ему несколько монет.

– Сбегай к бакалейщику, – попросила она. – Принеси яблок с полдюжины. Буду пирожки печь.

– Конечно, мама! – отозвался Талсу и поспешно отложил ножницы.

Лайцина улыбнулась.

– Только не болтай там с Гайлисой весь день.

– Кто? Я? – возмутился Талсу.

Мать только улыбнулась. В чем-то она готова была считать сына взрослым.

Насвистывая, юноша побежал в бакалейную лавку.

За прилавком стояла Гайлиса. Когда Талсу вошел, она художественно раскладывала луковицы в коробе.

– Привет! – воскликнула она. – Чего ты хочешь?

– У тебя это не продается, – ухмыльнулся он, и девушка сморщила носик. – Но матушка меня послала за яблоками.

– Яблоки есть, – ответила Гайлиса, похлопав по боку плетеную корзину. – Но если погрызть – не советую: мягкие очень. Зима слишком теплая выдалась, не налились.

– Нет, нам на пирожки.

– На пирожки – в самый раз. – Гайлиса шагнула к корзине. Юноша не сводил глаз с обтянутых штанами бедер. – Сколько тебе?

– Мама сказала, с полдюжины.

– Ладно. – Девушка склонилась над корзиной. – Выберу тебе самые лучшие.

Она еще не закончила, когда в лавку вошли двое альгарвейских пехотинцев в форменных килтах. Один ткнул в сторону бакалейщицы пальцем и бросил что-то на своем наречии. Другой, рассмеявшись, кивнул и покачал бедрами – взад-вперед. Талсу не понял ни слова, но это не помешало ему взбеситься.

Юноша обернулся к солдатам – молча, но всем своим видом давая понять, что он о них думает. Он не боялся альгарвейцев, даже когда смотрел на них сквозь прицел жезла. Хоть армия, в которой служил Талсу, потерпела поражение, это не значило, что противник не способен проливать кровь и умирать, как елгаванцы.

Солдаты заметили его – заметили и окинули недобрым взглядом. Один ткнул пальцем в сторону только что захлопнувшейся двери и процедил на скверном елгаванском:

– Ты – на выход. Пошел!

– Нет, – хладнокровно промолвил Талсу. – Я жду, когда девушка наберет мне яблок.

– Драхать твои яблуки, – посоветовал альгарвеец. – Пошел на выход. На выход, и – тьфу, или! – пожалеть.

– Нет, – повторил юноша.

– Талсу, – начала Гайлиса, – может, лучше…

Но было уже поздно. Слово «нет» рыжики понимали. Они были молоды и упрямы, они были завоевателями в покоренной стране, и их было двое. С одинаковыми неприятными ухмылками оба шагнули вперед. Гайлиса с криком бросилась к дверям в кладовку. Талсу едва заметил ее: все внимание юноши сосредоточено было на альгарвейцах.

Драка оказалась короткой. Один из рыжиков замахнулся, пытаясь врезать Талсу по физиономии со всей дури. Юноша принял удар на предплечье и треснул противника правой. Хрустнул нос; альгарвеей с воем отшатнулся, повалив на себя стойку с провизией. Овощи раскатились по полу.

Талсу обернулся ко второму альгарвейцу, но рыжик не стал тратить время на кулачную потасовку. Выхватив из-за пояса нож, он ударил Талсу в бок, поднял на ноги своего приятеля, и оба стрелой вылетели из бакалейной лавки.

Талсу кинулся было за ними, но, не сделав и двух шагов, упал на колени и повалился лицом вниз, глядя в тупом изумлении на темные пятна крови: на рубашке, на полу… Вопль Гайлисы донесся как будто издалека. Стена лавки растаяла во мгле, и стало темно…

Когда юноша очнулся, первой мыслью его было: «Почему я не в лавке?» Взгляд его наталкивался то на железные прутья кровати, то на беленую стену. Незнакомый мужчина в светло-сером глядел на Талсу сверху вниз.

– Как мы себя чувствуем?

Талсу хотел ответить, но его пронзила мучительная боль под ребрами. Словно на поле боя, он подавил вопль и стиснул зубы.

– Больно…

– Верю, – отозвался тип в светло-сером. «Маг-целитель», – догадался юноша. – Нам пришлось изрядно потрудиться над твоим телом. Даже несмотря на чары, ты чуть концы не отдал. Потерял много крови. Но если не сляжешь с лихорадкой – думаю, выкарабкаешься.