Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 45 страниц)

Сабрино с поклоном поцеловал ей руку.

– Как приятно слышать это от вас, моя дорогая.

Супруга его была миловидной дамой одних с полковником лет. Сабрино весьма ее уважал и относился к ней благосклонно. По меркам альгарвейского дворянства, супружество их было безмятежно – не в последнюю очередь благодаря тому, что ни один, ни другая не пытались разыгрывать горячую любовь.

– Учитывая обстановку на западе, я не ожидала увидеть тебя в Трапани в ближайшее время, – заметила Жизмонда.

Отказать ей в сообразительности было трудно.

– Я получил новый приказ. Нас снимают с ункерлантского фронта, – ответил Сабрино.

Расспрашивать его супруга не стала, отчасти потому, что понимала: солдат не может рассказывать обо всем даже собственной жене. А отчасти по той причине, что лишь сплетение вежливых недомолвок и умолчаний делало терпимым совместную жизнь многих благородных пар.

Жизмонда обернулась к служанке:

– Принеси нам бутылку игристого и два бокала-флюте.

Когда девушка умчалась, Жизмонда вновь глянула на мужа:

– И давно ты прибыл в Трапани?

Подразумевалось «Успел ты уже навестить свою любовницу мне на позор?» Жизмонда успела хорошо изучить супруга. Сабрино порадовался, что ему хватило мудрости сначала наведаться домой.

– Не более полутора часов назад, – ответил полковник. – Если принюхаться, от меня еще несет жженой серой. Я хотел привести себя в порядок, прежде чем явиться во дворец.

Жизмонда вправду принюхалась – и с довольным видом кивнула.

– Возьмешь меня с собой?

Сабрино покачал головой и поклонился вновь:

– Как бы ни хотелось, но – нет. Я должен явиться к его величеству не со светским визитом, но в связи с полученными мною приказами.

– Станет ли он менять свое решение по твоей просьбе? – поинтересовалась супруга.

– Сомневаюсь, – ответил Сабрино. – Он доверяет своим генералам – и это хорошо, потому что обереги силы горние нашу державу, если в ней нельзя доверять даже высшим военачальникам! Но я надеюсь, что его величество сможет объяснить мне смысл этих приказов… если таковой вообще имеется.

Жизмонда подняла бровь: граф редко высказывал свое мнение столь ясно.

Отмокнув в горячей ванне, Сабрино надел чистый парадный мундир, от которого не несло драконьим дыханием, и, кивнув супруге на прощание, отправился ловить становой караван, идущий к Дворцовой площади, источнику силы – и не только магической – в центре столицы.

Проходя коридорами дворца, Сабрино испытывал нелепое ощущение, будто убывает в ростею В любом другом месте он, граф и полковник, являл собою персону весьма значительную, но в королевском обиталище… Лакеи отвешивали Сабрино тщательно отмеренные поклоны: не такие глубокие, как маркизу, и почти незаметные по сравнению с теми, каких удостоился бы герцог.

– Его величество сейчас не принимает, – сообщил полковнику распорядитель в роскошной ливрее. – Ближе к вечеру, однако, у него назначен прием. Ваше имя уже внесено в список приглашенных, ваша светлость?

– Едва ли, – ответил Сабрино. – До вчерашнего дня я воевал в Ункерланте. Но приду тем не менее.

Если бы дворцовый лакей вздумал заспорить, полковник, не раздумывая, обнажил бы церемониальную обыкновенно шпагу. Но распорядитель только кивнул.

– Его величество всегда рады приветствовать отличившихся в бою представителей дворянского сословия. Если вы будете столь любезны представиться…

Сабрино назвался, размышляя, насколько рад будет король Мезенцио встретиться с ним вновь. Полковник уже навлек на себя монарший гнев, пытаясь отговорить сюзерена от массовых жертвоприношений каунианских пленников. Мезенцио был уверен, что кровавая волшба принесет быструю победу его державе. Этого не случилось. А какому королю приятно слышать от подданных: «Ну я же вам говорил!»?

Но Сабрино было что сказать своему монарху. Полковник учтиво кивнул распорядителю и покинул дворец, чтобы поужинать и пропустить пару бокалов вина. Когда он вернулся, первой мыслью его было – что лакей попросту пытался отделаться от надоедливого вояки. Но нет – имя графа Сабрино уже значилось в списке приглашенных на прием. Служанка, чья юбочка едва прикрывала ягодицы, проводила полковника в салон, где собирались гости. Вид ее стройных ножек привлекал полковника гораздо больше, чем предстоящий разговор.

Звуки флейты, и виолы, и звонких клавикордов сплетались вычурным кружевом на фоне множества голосов. Сабрино довольно кивнул, направляясь к лакею за бокалом вина. Никакого вам уханья и топота. Какими бы цивилизованными ни считали себя кауниане, их музыкы полковник не выносил.

С бокалом в руке он кружил по салону и беспрестанно кланялся, отвечая то на поклоны мужчин, то на на реверансы дам. От некоторых дам он с удовольствием получил бы не только реверанс, но с этим придется подождать до конца приема; кроме того, он так и не заехал к Фронезии.

Похоже было, что Мезенцио пребывает в прекрасном расположении духа. Когда Сабрино поклонился ему, улыбка короля осталась неизменной.

– Приветствую вашу светлость, – проговорил он с отменной вежливостью. Впрочем, король был ровесником драколетчика, если не старше, – времени, чтобы научиться скрывать свои чувства под маской этикета, вполне достаточно.

– Весьма рад приветствовать ваше величество, – отозвался Сабрино с новым поклоном, – хоть пролетом и ненадолго.

– Ненадолго?

Король определял стратегию в масштабах державы; держать в памяти места службы каждого полковника и каждого крыла драконов ему было не под силу.

– Да, ваше величество, – подтвердил Сабрино. – Меня и моих ребят перебрасывают через Узкое море – поддержать янинцев в бою против Лагоаша. Если ваше величество простит мою прямоту, лучше нам было остаться на ункерлантском фронте.

– Мне уже доводилось прощать вашу прямоту, – отозвался Мезенцио с некоторой язвительностью – нет, он не забыл тот спор в Ункерланте. – Но должен заметить, что без киновари, которая поступает с Земли обитателей льдов, вашим драконам сложнее будет сражаться с кем бы то ни было.

– Киноварные рудники есть также на юге Ункерланта, – упрямо заметил Сабрино, – по другую сторону Узкого моря от полярного континента.

– И летом мы намерены захватить их, – ответил король. – Но я не выпущу из рук того, что принадлежит нам, а ради этого нам придется поддержать военной силой янинцев на южном берегу. – Он вздохнул. – Поскольку никого из наших союзников сегодня не приглашали, могу сказать искренне: такие союзники, как Янина, все равно что прикованный к ноге труп.

Любая шутка его величества становилась смешной под сенью короны, но эта показалась Сабрино и вправду забавной.

– Прекрасно, ваше величество, – промолвил он, поклонившись в очередной раз. – Мы с моими ребятами сделаем все, чтобы этот труп не протянул ноги раньше времени.

Мезенцио, в свою очередь, рассмеялся. А когда смеется король – смеются все.

Глава 16

Маршал Ратарь откусил вязкого черного хлеба и запил его глотком самогона столь мерзкого, что волосы под ушанкой пытались встать дыбом. От костра поднимался густой черный дым. Ункерлантские солдаты, с которыми маршал делил трапезу, выкопали рядом пару окопов – на случай, если дым привлечет шального альгарвейского дракона.

Ратарь отхлебнул еще немного из жестяной фляги.

– Эк! Силы горние – точно на пару лет помолодел, – промолвил он, обращаясь к солдатам в сланцево-серых шинелях. – На пользу мне идет окопная жизнь. Вот в Войну близнецов точно такой сивухой мы грелись. Выдохнешь потом – и как дракон, огнем палишь.

Мальчишки промолчали, хотя один или двое рискнули улыбнуться. За огромными звездами в петлицах никто из них не мог разглядеть в Ратаре кого-то, кроме великого маршала. Они не знали, что такое – стареть и как возраст меняет человека. Просто не успел выяснить. А Ратарь был когда-то молод и прекрасно помнил те времена.

Он осушил флягу, рыгнул и кулаком стукнул себя по готовой взорваться груди. Еще пара солдатиков ухмыльнулись. Выпитый самогон ярился и рычал между висками. Как же здорово было снова оказаться на поле боя! А очутиться подальше от Котбуса, от дворца, от конунга Свеммеля – еще приятней.

– Ну что, надерем этим альгарвейским хлыщам лощеные задницы? – грозно вопросил маршал.

– Да! – отозвались солдаты хором – не так выговорили, как прорычали яростно и зло.

– Дадим им такого пинка, что побегут из Ункерланта, из герцогства Грельцкого, поджав хвосты?!

– Да!!! – рявкнули солдаты столь же дружно.

Они тоже были немного пьяны. Требовать от ункерлантца совершенной трезвости было все равно, что требовать с петуха клятвы молчания по утрам. Но офицерам удавалось сдерживать пьянство своих подчиненных.

– Покажем мы самозваному королю Раньеро, которого Мезенцио взгромоздил на трон чужой страны, что мы скорей вздернем его – а то лучше сварим в котле живьем, – чем станем перед ним спины гнуть?

Ратарь сделал все, чтобы голос его прозвучал непринужденно, но отогнать тревогу не сумел. Кое-кто из грельцеров вполне охотно подчинился иноземному угнетателю – без сомнения, потому, что в лице конунга Свеммеля они имели угнетателя доморощенного.

Но солдаты – несколько грельцеров в том числе – вновь вскричали: «Да!» Небритые и грязные, они наступали на протяжении всей зимы, а ничто так не повышает боевой дух, как наступление.

Ратарь поискал взглядом командующего офицера – поискал и не нашел. Потом принялся выглядывать кого-нибудь с тремя медными треугольничками на нашивках. В Шестилетнюю войну сержантам доводилось командовать ротами. В безумной схватке между Свеммелем и Киотом хороший сержант стоил своего веса в золоте. Многие из тех, кто начинал военную карьеру сержантом, пошли далеко. Ратарь – дальше всех.

– Ваше имя, сержант? – потребовал маршал, обнаружив того, кого искал.

– Вимар меня звать, государь мой маршал, – ответил тот. Судя по говору, родом сержант был из какой-то грельцкой деревни.

– Отойдем-ка от костра, Вимар, – промолвил маршал, поднимаясь на ноги. – Хочу поспрошать, что ты думаешь о нынешнем положении, и хочу услышать честный ответ.

– Постараюсь, сударь, – ответил Вимар, тоже вставая.

Они с Ратарем отошли подальше. Солдаты следили за ними, не отрывая глаз. Маршал усмехнулся про себя. Еще долго никто не осмелится сказать сержанту хоть слово против после того, как сам маршал Ункерланта спрашивал у него совета.

– В каком состоянии сейчас альгарвейские войска? – поинтересовался Ратарь, указывая на восток, где проходила близкая передовая.

– Замерзшие, обмороженные, злые, – тут же отозвался Вимар. – Они и не думали, что придется им этак вот воевать. Вам это лучше моего ведомо, сударь. Но сдаваться они не собираются, силы преисподние их пожри. Хоть на шаг оступишься – и они тебе мигом хер откромсают, ленточкой повяжут и тебе же на тарелке поднесут… э, сударь.

Судя по выражению сержантской физиономии, Вимар тут же пожалел о своей прямоте. А судя по дыханию, на грудь бравый солдат принял уже изрядно.

– Не бери в голову, сержант, – посоветовал Ратарь. – Рыжики уже готовы всей державе хер откромсать и еще могут это сделать – если мы не придумаем, как их остановить на веки вечные. Если есть соображения – выслушаю тебя с радостью.

Вимар, похоже, не сразу поверил своему счастью.

– Не знаю, – промолвил он наконец, – как у нас по весне дела пойдут.

– Тем больше причин посильней ударить сейчас, покуда преимущество на нашей стороне, как думаешь?

– Ну да, – пожал плечами Вимар. – Оттесним их, насколько можем, а потом посмотрим, насколько они смогут отбросить нас.

Конунг Свеммель требовал, чтобы к началу весны альгарвейцев вышвырнули вовсе за пределы Ункерланта. Этого пока не случилось. И не случится. Даже на четверть. В своем дворце конунг мог требовать чего угодно, и повеление его будет исполнено немедля. В реальном мире, к несчастью, мнение рыжиков тоже имело значение.

Осмелев от маршальской снисходительности, Вимар осмелился спросить:

– Разрешите вопрос, сударь?

Ратарь все так же терпеливо кивнул. Сержант облизнул губы.

– Сударь, а сможем мы их разбить?

– Сможем, – с непоколебимой убежденностью промолвил маршал. – Еще как сможем. Но никакие силы горние не обещают нам, что обязательно разобъем. Когда война только началась, альгарвейцы, может, и были слишком самоуверенны. – Ужасающе низкая боеспособность некоторых ункерлантских армий изрядно поспособствовала этой самоуверености, но об этом Ратарь упоминать не стал. – Могу поручиться, что этой весной рыжики будут не так уверены в себе. И нам не стоит повторять их ошибки.

– Если кто хочет знать, шо я бачу, так любой, кто легко хотит отделаться от мезенцевых поганцев, просто олух, – выпалил Вимар.

Когда сержант волновался, его грельцерский говор становился заметней.

Но не успел маршал ответить, как альгарвейцы открыли артиллерийский огонь по окрестностям лагеря – будто решили подтвердить слова сержанта. Когда Ратарь отправился в Зувейзу, чтобы подтолкнуть завязшие в пустыне войска, ему приходилось прятаться за раскаленными валунами. Сейчас он нырнул в окоп, дно которого уже припорошило снегом, и с некоторой гордостью заметил, что оказался в укрытии раньше Вимара.

Сержант раздраженно выругался.

– В последние дни им вечно ядер не хватало. Верно, караван-другой со снарядами к передовой подогнали.

Ядро разорвалось так близко, что земля под ногами Ратаря дрогнула.

– Радуйся, что со снарядами, а не с каунианскими пленниками, – заметил он, когда сверху посыпалась земля.

– Что есть, то есть, – согласился Вимар. – Да только могли они притащить и снаряды, и кауниан разом. Готовы у нас на резню старики и зэки на случай, если рыжики притащат с собой толпу этих неуделков – да и если не притащат тож. Как в народе говорят, всякое лыко в строку.

– Всякое лыко в строку, – глухо повторил Ратарь.

Вимар думал о своих соотечественниках так же, как Свеммель, – как об оружии, или орудии, в борьбе с Альгарве, и не более того. А Ратарь не мог отделаться от мысли: что думали люди, согнанные с земли коронными инспекторами? Так или иначе, помощи им ждать не приходилось. Ункерлантские чародеи использовали их витальную силу с той же охотой, с какой альгарвейские воровали жизни кауниан.

Снова посыпались ядра, еще больше, чем прежде. Вимар опять выругался.

– Если б не знал лучше, подумал бы, что драные рыжики готовятся контратаковать.

– А откуда тебе знать лучше? – с искренним недоумением поинтересовался Ратарь. – Они этой зимой провели немало контратак.

– Если бы они собирались наступать, то уже резали бы кауниан, – ответил сержант. – А нам бы лучше выбраться из окопа. Под чародейской атакой это будет сущий капкан.

– А-а. – Маршал кивнул. – Следовало догадаться. Но у тебя больше опыта в поле.

– Больше, чем хотелось бы, сударь, честно признаюсь, – ответил Вимар.

Ответить маршал не успел – со стороны передовых траншей донесся крик:

– Рыжики! Альгарвейцы! – И другой, более пугающий и более испуганный: – Бегемоты!

Возможно, солдатам Мезенцио не удалось довезти до здешних краев необходимое число кауниан. Но, чего не ожидал Вимар, рыжики бросились в атаку, лишенные обычной магической поддержки. И – Ратарь оглянулся – поблизости не было ункерлантских бегемотов, чтобы остановить врага.

За долгую, суровую ункерлантскую зиму альгарвейцы потеряли немало бегемотов. В глубоких сугробах звери без снегоступов вязли. Одних убивали экипажи, чтобы не оставлять наступающим ункерлантцам, когда звери не успевали угнаться за отходящей пехотой. Другие замерзали насмерть. Третьи гибли в боях. Вероятно, большая часть поголовья бегемотов на грельцком фронте была уничтожена.

Ратарь полагал, что в таких условиях рыжики станут использовать оставшихся чудовищ осмотрительнее. Но полумеры были не в характере альгарвейцев. Атакуя, рыжики бросались на врага с той же лихостью, что и в начале войны.

Выглянув из окопа, Ратарь увидал, что с полдюжины бегемотов – уже прорвавшихся, видимо, через передовые посты – надвигается на роту сержанта Вимара. В манере, доведенной ими до совершенства, альгарвейские пехотинцы следовали за чудовищными зверями, устремляясь в прорыв.

– Мезенцио! – кричали рыжики так радостно, будто вновь стояли на околице Котбуса. Большинство облачено было в белые накидки; этому они научились.

Альгарвейские драконы уже обрушивали с небес град ядер в расположение ункерлантцев, сеяли панику на пути наступающих бегемотов.

Вимар обернулся к Ратарю:

– Сударь, если мы не отступим, нас стопчут на месте.

Вновь оказавшись на поле битвы, маршал вспомнил, как легко может отвернуться от солдата удача.

– Разрешаю, сержант, – бросил он. – И если ты думаешь, что я постыжусь отступить вместе с вами, ты ума лишился!

Он отступал перебежками от окопа к окопу под шипение тающего под вражескими лучами снега. То тут, то там сугробы взрывались фонтанами пара. Маршал отстреливался, как мог. Ему показалось, что он срезал одного или двух рыжиков, но он не единственный вел ответный огонь.

В ту самую минуту, когда маршалу начало казаться, что весь участок фронта провалится сейчас к силам преисподним, в небе показались ункерлантские драконы. Отогнав альгарвейских штурмовиков, они забросали ядрами вражеских бегемотов. Только это смогло задержать поступь чудовищ и позволило ункерлантцам подтянуть резервы, чтобы остановить солдат Мезенцио.

– Ну, всего-то пару миль потеряли, – заметил Вимар, когда сгустились сумерки. – Могло быть хуже… но могло быть и лучше, если бы наши драколетчики побыстрее опомнились.

– М-да, – мрачно согласился Ратарь.

Снова и снова он становился свидетелем тому, насколько быстрей и гибче его собственных войск отвечали на угрозу альгарвейцы.

– Нам нужно больше кристаллов. Нам нужно больше всего. И все это нужно нам вчера.

То же самое он твердил с начала войны против Альгарве. Маршалу не хотелось и думать о том, сколько еще придется твердить это, и о том, чего будет стоит ответ на этот вопрос.

– Ну пойдем! – уговаривал Эалстан. – Если ты вместо каунианской одежды накинешь платье и капюшон, никто в зале на тебя и не покосится.

– Я не хочу надевать фортвежское платье! – выпалила девушка, начиная злиться. – Тебе оно годится, но я не фортвежка!

Ванаи упрямо выпятила подбородок. «Я не из варварского племени!» – вот что таилось под невинными словами.

Эалстан тоже потихоньку доходил до белого каления. Браки между каунианами и фортвежцами, как он обнаруживал раз за разом, оказывались часто непрочны по вполне бытовым причинам. Но юноша тоже был упрям. И он догадывался, отчего мысли его подруги сходили на одну и ту же становую жилу.

– Без сомнения, – промолвил он, переходя на каунианский, – твой дед согласился бы.

– Это нечестно! – огрызнулась Ванаи на том же языке и замолкла, будто не в силах была объяснить, отчего же.

Эалстан, почуяв слабину, ринулся в атаку:

– Кроме того, тебе обязательно понравится! Мой брат наизнанку вывернулся бы, чтобы только попасть на концерт Этельхельма, а мы на халяву пройдем!

Ванаи пожала плечами так выразительно, что становилось ясно – юноша не только не продвинулся вперед, но даже сдал завоеванные позиции.

– Фортвежская музыка мне не слишком по вкусу, – промолвила она.

Эалстану показалось, что Ванаи пыталась ответить вежливо, но прозвучали ее слова скорее снисходительно.

– Он замечательный музыкант и большая умница, – заметил юноша, снова переходя на фортвежский. – Довольно долго сам занимался учетными книгами, прежде чем нанять меня. Мог и дальше так делать – получалось у него здорово, только времени не хватало постоянно.

– Боюсь, что смотреть на него мне будет не более интересно, чем слушать его музыку, – отозвалась Ванаи.

Эалстану очень хотелось затащить подругу с собой. В рукаве у него оставался последний крапленый козырь, которым юноше очень не хотелось пользоваться – но пришлось.

– А ты знаешь, что у Этельхельма вроде бы бабка была из кауниан?

Эалстан немало часов просидел с удочкой на берегах протекавшей мимо Громхеорта речки Мерефлоды и знал, как рыба клюет. Сейчас поплавок дрогнул.

– Не знала, – ответила Ванаи. – А что, правда?

– Мне так кажется. – Эалстан солидно кивнул. – С первого взгляда не скажешь, но что-то каунианское в нем есть: повыше он и постройней большинства фортвежцев.

Он внимательно глянул на Ванаи. Да, девушка заинтересовалась.

– Ты думаешь, я смогу порой выходить из квартиры, переодевшись фортвежкой?

– Мне кажется, «порой» – это самое подходящее слово, – ответил Эалстан, – но на концерте Этельхельма слушатели больше внимания станут обращать на музыку, чем на все остальное. Если хочешь, я могу достать тебе платье.

Даже мерки снимать не придется – фортвежские платья всегда кроились наподобие мешка для репы. То была одна из причин, по которым местные мужчины неизменно провожали жадными взглядами каунианок в тугих штанишках.

– Тогда ладно, – неожиданно уступила Ванаи. – Пойду. Осточертело уже пялиться на стены. И, – глаза ее блеснули, – деда удар хватил бы, если бы он узнал, что я избавилась от брюк – нет, не в этом смысле! – Этот отвлекающий маневр – девушка хорошо изучила своего возлюбленного – позволил ей добавить: – Хотя я все равно думаю, что музыка мне не понравится.

– Не загадывай заранее, – ответил Эалстан и, прежде чем девушка ответит: «Едва ли», выпалил: – А еще ты сможешь прогуляться по Эофорвику.

На это Ванаи могла только кивнуть.

На следующий вечер Эалстан по пути домой купил недорогое зеленое платье с капюшоном. Ванаи примерила его в спальне.

– Ну и на кого я похожа? – спросила она, выходя в гостиную. – В доме ни одного зеркала, в котором можно увидеть себя целиком.

Эалстан окинул ее взглядом. Даже прикрыв светлые волосы капюшоном и спрятав лицо в тени, Ванаи не слишком походила на фортвежку, но столь вопиюще по-кауниански, как в привычной одежде, она не выглядела.

– Мне твоя фигура больше нравится, когда ее лучше видно, – сознался юноша.

– Само собой – ты же мужчина. – Ванаи фыркнула. – Но сойдет?

– Думаю, да, – ответил Эалстан. – Мы ведь поздним вечером пойдем. Темнота поможет.

На миг он допустил мысль о тех ужасах, что беспременно случатся, если кто-то признает в Ванаи каунианку. Стоит ли один концерт такого риска? Как только смелости у него хватило предложить любимой подобную дурость…

– Ну ладно, – отозвалась Ванаи, прервав его размышления, – тогда пойду. Я на что угодно готова, чтобы выбраться на улицу – даже надеть этот балахон, под которым сквозняки гуляют. – Все сомнения Эалстана развеялись, будто дым. – И если целый вечер слушать фортвежские песни не подходит под определение «чего угодно», – добавила девушка, – то я уже и не знаю!

Из дому они вышли довольно поздно. Торопиться было некуда – Этельхельм выделил им пару лучших мест. «Вот как важно иметь связи», – подумал Эалстан. Отец в Громхеорте копил связи на протяжении всей жизни, но пользовался ими осмотрительно, приберегая для особых случаев.

К облегчению Эалстана, вечер выдался прохладный. Многие прохожие кутались в плащи и накидывали капюшоны, так что Ванаи не особенно выделялась в толпе. Девушка поминутно озиралась; прежде чем запереться в четырех стенах, она почти не успела познакомиться с Эофорвиком. Смотреть было особенно не на что: фонари не горели, и сквозь закрытые ставни не просачивался ни единый лучик света. Порою ункерлантские драконы залетали далеко на запад, и оккупационные власти не желали предоставлять им мишени с подсветкой.

Пробравшись через две пары черных портьер, пара очутилась в освещенном зале. От непривычно яркого света у Эалстана тут же заслезились глаза.

Юноша перемолвился парой слов с билетером. Тот сверился со списком и кликнул помощника.

– Проводи гостей на первый ряд, – велел он. – Это друзья Этельхельма.

Эалстан надулся, как индюк. Ему хотелось, чтобы весь мир видел, какая прекрасная девушка с ним рядом. Но, к несчастью, тогда весь мир увидел бы, что Ванаи каунианка. Поэтому юноша ограничился тем, что взял Ванаи под руку и повел за убежавшим далеко вперед мальчишкой-билетером.

– Вот твои места, приятель. – Парень выжидающе умолк и, получив свои чаевые, тотчас же умчался.

– Места и впрямь лучшие, – заметила Ванаи.

Эалстан кивнул – еще пара шагов, и можно лезть на сцену. Порой Этельхельм выступал в танцевальных залах, но этот строился как концертный, и кресла в нем были прибиты к полу гвоздями. Эалстан ожидал услышать что-нибудь вроде «Жаль, что представление меня не привлекает», но Ванаи промолчала.

Большинство сидевших на первом ряду выложили за билеты столько денег, сколько Эалстану и не снилось в родном Громхеорте – а ведь его семья была из богатых. Мужчины носили отороченные мехами плащи, на женщинах сверкали самоцветы. Некоторые с подозрением поглядывали на юношу и его подругу, недоумевая, как эти голодранцы исхитрились забраться на такие места. Ванаи натягивала капюшон все ниже, пытаясь спрятаться в него, как в нору.

Наконец, к облегчению Эалстана, люстры погасли. Зал погрузился в темноту, и на освещенную сцену хлынула волна аплодисментов: в лучах прожекторов появились Этельхельм и его оркестр.

Один за другим музыканты начинали настраивать трубу и флейту, виолу и двойную виолу. Когда волынщик добавил к какофонии ноющий вой своего инструмента, Вани чуть заметно кивнула: волынки были частью каунианской музыкальной традиции. Сидевший за барабанами Этельхельм казался ниже, чем был на самом деле.

Наконец руководитель оркестра выпрямился во весь рост – немалый, спасибо его каунианским предкам – и, протянув руки в зал, крикнул:

– Готовы?!

– Да!!!

Эалстан присоединился к общему оглушительному воплю, но Ванаи, заметил он, смолчала.

Этельхельм кивнул оркестрантам: раз, другой, третий – и со всей силы ударил палочками в барабан. Фортвежские пляски не отличались гулким, ухающим ритмом, как старинные каунианские, но и не были сумбурным пиликаньем – так Эалстан воспринимал альгарвейские мелодии. Звонкие и сильные аккорды обладали собственной силой – по крайней мере, в отношении Эалстана.

Лица Ванаи он не видел: девушка так и не откинула капюшон. Но, судя по тому, как напряглись ее плечи, музыка не пришлась ей по душе. Эалстан вздохнул. Ему хотелось разделить свой восторг с любимой.

Оркестр начал со старых, любимых народом мелодий. Одной – «Мазурке короля Плегмунда» – перевалило за четыре столетия: ее писали в те годы, когда Фортвег был сильней и Ункерланта, и Альгарве. Знакомая мелодия пробудила в душе Эалстана одновременно гордость и страх: именем этого самого короля Плегмунда альгарвейцы назвали бригаду перебежчиков. Что думает по этому поводу Ванаи, Эалстан боялся и представить.

Когда мазурка отзвучала, Этельхельм с ухмылкой крикнул в зал:

– Довольно танцев, под которые укачивали ваших дедов в люльках! Хотите послушать что-нибудь новенькое?

– Да! – грохнула толпа еще громче прежнего.

Ванаи опять промолчала.

Несколько следующих песен тоже оставили ее равнодушными, хотя именно они создали имя оркестру. А затем, не переставая молотить по барабанам, Этельхельм завел песню, которой Эалстан никогда прежде не слышал. Голос музыканта звучал хрипло и сурово:

 
– Им плевать на цвет твоих волос,
Им плевать, во что ты одет,
Им плевать – и это не вопрос –
Что ты скажешь, когда поезд увезет тебя в рассвет.
 

Настойчивый гулкий ритм приводил на память скорее каунианские мелодии, нежели фортвежские. В нем можно было утонуть с головой, не заметив, о чем поет Этельхельм. Эалстан едва не забылся в этом ритме… едва. А Ванаи вдруг подалась к сцене, словно притянутая магнитом.

– Этого не может быть! – воскликнула она, обернувшись к Эалстану. – Что же с ним сделают, когда он такое поет?! Или он думает, что альгарвейцы не слышат? Или думает, что в зале не найдется доносчиков? Да он обезумел! – Но девушка улыбалась – в первый раз с начала представления. – Он безумец… да… но какой же храбрец!

– Я об этом не подумал, – признался Эалстан.

Но он-то не был каунианином – даже на четверть. Песня, в которой говорилось о том, что не так уж важно, какого цвета у тебя волосы, поразила Ванаи, точно разрывное ядро. И в Эофорвике она должна была произвести большое впечатление: здесь фортвежцы и кауниане вместе подняли мятеж против оккупантов.

Когда песня закончилась, Ванаи зааплодировала громче всех, то и дело поправляя сползающий капюшон. Потом обернулась и чмокнула Эалстана в губы.

– Ты был прав, – призналась она. – Я рада, что пришла.

С тех пор как Корнелю в последний раз был в Сетубале, настроения в местах его вынужденного изгнания изменились разительно. Тогда Лагоаш, конечно, воевал с Альгарве, но как-то понарошку. Могучий флот и просторы Валмиерского пролива защищали державу от вторжения, а корона с опаской поглядывала не только в сторону Сибиу и Дерлавайского материка, но и на восток, в страхе, что Куусамо ударит в спину соседям, излишне увлекшимся сварой с Мезенцио. Одно это доводило до бешенства и Корнелю, и его собратьев по изгнанию.

Теперь с этим было покончено. Лагоанская армия не принимала участия в сражениях на континенте – она вела тяжелые бои на Земле обитателей льдов. С Куусамо же страна определенно находилась теперь по одну сторону фронта – после того, что случилось с Илихармой, вздрогнул весь Сетубал. С тем же успехом альгарвейцы могли нанести удар по лагоанской столице. Если уж на то пошло, ничто не мешало им сделать это сейчас. Вот только собрать в одном месте побольше кауниан и…

– Приятно смотреть, как лагоанцы закопошились, – заметил Корнелю, обращаясь к своему товарищу по изгнанию, подводнику по имени Василиу, когда оба сидели в казарме, которую лагоанские военные выделили сибианским морякам, сумевшим бежать с захваченного архипелага.

– На испуганных лагоанцев поглядеть всегда приятно, – согласился тот.

Оба невесело засмеялись. Пока Альгарве не захватило Сибиу, Лагоаш сохранял нейтралитет в Дерлавайской войне. Это было обидно. И хотя Сибиу и Лагоаш сражались на одной стороне в Шестилетнюю войну, вражда и соперничество между ними уходили корнями в более давние времена – слишком похожи были две державы, чтобы сдружиться. Однако в последние пару столетий Лагоаш неизменно брал верх в этом противостоянии.

– Правду сказать, нам бы тоже следовало волноваться, – заметил Корнелю. – Если альгарвейцы ударят по Сетубалу кровавой волшбой, думаешь, мы уцелеем только потому, что родились на Сибиу?

– Все, что творит Мезенцио, идет на погибель добрым сибианам! – прорычал Василиу.

Лицо его было сходно с физиономией Корнелю или любого другого обитателя пяти островов к югу от альгарвейского побережья: длинное, мрачное, легче отражающее тревогу и злость, нежели счастье. Вот и сейчас подводник нахмурился.

– Мне другое интересно – что эти лагоанские разгильдяи делают, чтобы их столицу не постигла судьба Илихармы?