Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 45 страниц)

– Больно, – повторил Талсу, чувствуя, что еще минута – и он заорет. Боль затмила весь мир.

– Вот, пей, – промолвил чародей.

Талсу не стал спрашивать – что. И выпил все залпом. Жидкость непереносимо отдавала маковым цветом. Юноша задышал тяжело и часто, ожидая, когда боль отступит, но вместо этого отступил сам – будто выплыл из собственного тела, и боль, не ослабевая, перестала иметь значение, словно чужая.

Откинув полу рубахи, лекарь осмотрел заштопанную рану. Талсу тоже опустил глаза и равнодушно глянул на шов.

– Здоровая дыра, – промолвил он, и чародей кивнул. – Поймали его?

Волшебник покачал головой. Талсу пожал плечами – под действием лекарства волноваться было трудно.

– Следовало догадаться…

– Скажи спасибо, что живой еще, – заметил лекарь. – Внутри у тебя швов куда больше. Если бы мы приехали попозже… – Он снова помотал головой. – Твоя подружка живо нас вызвала.

– Подружка? – тупо переспросил Талсу. – А-а… Гайлиса…

Он понимал, что должен испытывать какое-то чувство, но микстура притупляла и смазывала эмоции. «Жалко», – промелькнула мысль и тут же исчезла.

Пробездельничав почти всю зиму, Гаривальд наверстывал упущенное с того дня, как земля достаточно подсохла и могла удержать плуг. Вместе со всей деревней крестьянин пахал и сеял, пахал и сеял. Он вставал до рассвета и ложился поздно ночью; утомительней весеннего сева была только осенняя жатва.

Кроме этого, ему приходилось еще мотаться в лес за хворостом для альгарвейских оккупантов. Как он надеялся, что наступление ункерлантцев вышвырнет рыжиков из его деревни! Но этого не случилось… и похоже, еще долго не случится.

Гаривальд рубанул по стволу, представляя вместо него шею альгарвейца, и принялся махать топором. Он не прекратил своего занятия даже тогда, когда увидел партизан в форменных сланцево-серых шинелях.

– Ты, что ли, певун? – поинтересовался один.

– И что, если я? – отозвался Гаривальд, выпрямившись. – Тебе какое дело?

– Если не ты, мы тебя можем на месте и кончить, – ответил оборваный солдатик, нацелив свой жезл в сторону крестьянина.

– С надеждами моими вы уже покончили, – отозвался тот. – Я-то рассчитывал избавиться к этому времени от альгарвейцев.

«Рассчитывал» было, пожалуй, слишком сильно сказано – следовало бы сказать «тайно надеялся». Но лесные бродяги вцепились в его песни, обещали в ответ великие победы и не сдержали слова. Если они недовольны Гаривальдом, он имел полное право быть недовольным ими.

– Скоро, – пообещал бывший солдат. – Очень скоро. Мы не сложили оружия. Просто не все так легко получается, как нам хотелось бы. Но конунг скоро нанесет по оккупантам новый удар. И тогда нам понадобишься ты.

Он ткнул в Гаривальда – не жезлом, а указательным пальцем.

– Для чего понадоблюсь? – спросил тот испуганно.

Если от него потребуют поднять деревню на бунт против захватчиков, Гаривальд готов был прямо заявить партизанам, что они ума лишились. По мнению крестьянина, восстание могло закончиться только гибелью его друзей и знакомых – да и его самого. Зоссен лежал в стороне от становой жилы; даже если удастся его отбить, рыжикам это не помешает перебрасывать подкрепления на фронт. В деревне даже магического источника не было, и, чтобы задействовать хрустальный шар, слугам конунга приходилось приносить в жертву приговоренных преступников ради волшебной силы в их крови.

Хрусталик… Гаривальд покрепче стиснул топорище. Какими будут дальнейшие слова оборванного солдата, он догадался прежде, чем услышал:

– У вас имеется то, что нам нужно. То, что похоронено в земле.

Гаривальд уже подумывал о том, чтобы выкопать хрустальный шар и передать ункерлантским партизанам – подумывал, но так и не взялся за дело, как ни уговаривал его Ваддо. Даже пытаться это сделать было опасно. Но и рассказать о существовании шара этакой толпе – не меньше. Сам Гаривальд никому не молвил ни словечка. Значит, кто-то другой. А о том, что знали партизаны, могли проведать и альгарвейцы.

– Я вам его принесу, – торопливо пообещал он.

Если Гаривальд вздумает артачиться, партизаны запросто могут донести на него рыжикам.

– Хорошо. – Партизаны закивали вразнобой, а их предводитель поинтересовался: – Когда?

– Когда отыщу! – рявкнул Гаривальд. – Силы горние, даже собака не всегда может зарытую кость вынюхать. А я никаких меток не оставил – иначе драные рыжики уже нашли бы эту штуку. Придется искать.

– Не мешкай только, – предупредил другой партизан. – Эта вещь нам очень нужна. Очень.

– Если думаете, что сможете отыскать ее быстрей моего, копайте сами, – буркнул крестьянин. – Удачи.

– Не играй с нами, – предупредил главарь.

– Не валяй дурака, – огрызнулся Гаривальд.

Он вдруг подумал, что переборщил, и напрягся, готовый наброситься с топором на ближайшего партизана, если остальные откроют огонь. Может, хоть одного удастся зарубить перед смертью… Но партизаны только переглянулись и, ни говоря ни слова, скрылись в лесной чаще.

Гаривальд поволок связку хвороста в деревню. Единственной благодарностью, которую он получил, было неразборчивое бормотание и проставленная напротив его имени в списке галочка – значит, на какое-то время его от походов за хворостом избавят. Если бы рыжики попытались привлечь на свою сторону местное население, немалая часть грельцеров пошла бы за ними, это Гаривальд прекрасно понимал – под властью Свеммеля крестьянам приходилось несладко. Иные цеплялись за альгарвейцев только поэтому, как бы ни обходились с ними захватчики. Большинство, как Гаривальд, понимало, что хрен редьки не слаще.

– Долго ты проваландался, – проворчала Аннора, когда Гаривальд вошел в избу.

– Ох, только не начинай! – прорычал крестьянин.

Он окинул избушку взглядом. Сиривальд был занят чем-то во дворе, Лейба ничего вокруг не видела, кроме тряпичной куклы, набитой соломой.

– Им нужен он, – прошептал крестьянин.

Глаза Анноры вылезли на лоб.

– А ты сможешь его достать?

– Придется попробовать.

– А если тебя поймают? – не унималась жена. – Ты хоть помнишь, где его закопал?

– Придется попробовать, – повторил Гаривальд. – Думаю, меня не поймают… и отыскать шар я, пожалуй, сумею.

– Как? – спросила Аннора. – Ты же не чародей.

– И не надо. – Гаривальд пожал плечами. – Что рудный камень притягивает железо, а натертый шерстью янтарь – перья и солому, все знают. А ты не слышала, что известняк так же притягивает стекло?

Супруга с досадой прищелкнула пальцами.

– Силы горние! Слышала, да из головы вылетело. Рудным камнем и янтарем детей малых веселят, а вот часто ли приходится стекло притягивать?

– Не очень, – согласился Гаривальд. – Да сколько того стекла у нас в Зоссене? Для нашего брата уж больно дорогой товар. А вот коли хрусталик не из стекла сделан, то я уж и не знаю!

Если шар сделан не из стекла, известняк не подействует. Тогда Гаривальду придется перекапывать весь участок – и ему очень повезет, если удастся найти искомое. Не говоря о том, что времени на это уйдет немало. Кто-нибудь да приметит. И будет задавать вопросы, на которые крестьянин вряд ли сможет дать ответ.

– Ладно, – сказала Аннора. – За известняком далеко ходить не придется – мы поля посыпаем известковой крошкой, чтобы почва кислой не была.

Гаривальд кивнул.

– Отыскать кусочек побольше, подвесить на веревочке… и темной ночи дождаться.

– Ближайшие две ночи подойдут, – ответила Аннора. – Потом луна прибывать начнет и садиться станет только к утру.

– И еще одно, – заметил Гаривальд. Жена вопросительно подняла бровь. – Хоть бы этот драный хрусталик был на месте. Если Ваддо его уже выкопал, я только зря время потрачу.

Ваддо поговаривал о том, чтобы выкопать шар вдвоем, но кто знает, до чего мог додуматься староста? «И что я скажу партизанам, – подумал Гаривальд, – если Ваддо решил забрать хрусталик себе?» Слушать оправдания они не захотят. Впрочем, вряд ли староста разболтал про хрусталик альгарвейцам: тогда оккупанты уже обрушились бы на Гаривальда и его семью, как подрубленное дерево. Но с тем же успехом Ваддо мог самолично выкопать шар и перепрятать – чтобы Гаривальд или какой-нибудь зоссенец, который видел, как прятали шар, не сдал рыжикам его самого.

– Будем надеяться, – пробормотал себе под нос Гаривальд и поплелся в поле.

Кусочек известняка размером с полпальца нашелся почти сразу. Вместо веревочки Гаривальд отодрал длинный лоскут от рубахи. Аннора будет ругаться – ну да и силы преисподние с ней.

Спрятав камушек и тряпочку в кошель, крестьянин до заката доделал все, от чего его оторвали рыжики. На ужин были кровяная колбаса, квашеная капуста и большая кружка пива. Когда на столе ничего не осталось, Аннора пригасила очаг, так что лишь кучка углей отбрасывала слабый кровавый отсвет на стены избы, и расстелила по лавкам тюфяки и одеяла. Сиривальд и Лейба заснули сразу, Аннора захрапела чуть позже.

Гаривальд старался не смыкать глаз, хотя усталость брала свое. От скуки он следил за слабыми отсветами на стенах. Когда в доме стало темно, крестьянин поднялся, подавив очередной зевок, и натянул башмаки – а больше он ничего и не снимал.

В дверях ему померещилось, что ровное дыхание Анноры прервалось на миг. Спит она или только вид делает?.. Ладно, потом он это выяснит. Сейчас не до того.

В деревне было тихо. Наработавшись за день, деревенские спали как убитые. Разухабистое пение, доносившееся из альгарвейской казармы, в этом молчании казалось еще омерзительней. Но если рыжики гуляют в казарме, значит, на обходе никого. И, мысленно поблагодарив судьбу за то, что оккупанты именно так проводят нынешнюю ночь, Гаривальд про себя пожелал им наутро наилучшего похмелья.

Крестьянин старался идти неслышно. Если кто его заметит – можно будет сказать, что вышел облегчиться, но посреди огорода это прозвучит глупо. Там только не зевай!

Громада двухэтажного дома старосты, черная на фоне звездного неба, помогала отыскать дорогу. С точки зрения Гаривальда, единственный в Зоссене двухэтажный дом являл собою памятник порочным излишествам, но это, как и альгарвейское пьянство, было сейчас только на руку.

На краю огорода крестьянин вытащил камушек и, привязав его к лоскутку, вытянул вперед руку.

– Правду, камушек, скажи, – прошептал он, – где хрусталик мой лежит?

Он не был уверен, что кусок известняка его услышит, но вреда от простого заклятия, во всяком случае, не будет.

И камушек начал раскачиваться на тряпице – взад-вперед, словно Гаривальд размахивал им. Но рука крестьянина была неподвижна. Гаривальд шагнул туда, куда указывал тряпичный маятник, и камень стал раскачиваться еще сильней, еще размашистей. Крестьянин шел до тех пор, пока качание не стало заметно угасать, потом вернулся назад – туда, где кусочек известняка почти рвался из рук.

На этом месте Гаривальд опустился на корточки и принялся копать землю поясным ножом. Долго ли, глубоко ли ему придется рыть, он не знал. Выяснить это можно было практически.

Острие ножа чиркнуло по чему-то гладкому и твердому.

– Силы горние, – прошептал Гаривальд, запустив руки в яму.

Пошарив мгновение, он нащупал холодный хрустальный шар и, вздохнув от восторга, выдернул из земли свою добычу.

Потом он, как мог в темноте, закопал яму и разровнял землю, словно ничего там и не было. Закончив, Гаривальд поспешил к дому. Звездное небо заволакивали тучи, тьма сгущалась. Должно быть, к утру пойдет дождь. Разровняет перекопанную землю на огороде и смоет следы. Да и полям на пользу пойдет.

– Силы горние, – взмолился Гаривальд, стискивая хрустальный шар в ладонях, – дайте дождя!

Глава 18

Через бездонную топь, в которую превратила весенняя распутица ункерлантские дороги, бегемотам не помогли бы пробраться никакие снегоступы. Леудаст пожалел, что весна наступила так рано, хотя в родной деревне мечтал бы о первом тепле. Когда сходит снег, наступает пора весеннего сева, и чем раньше – тем скорей вызреют хлеба. А чем позже – тем дальше оттеснила бы ункерлантская армия захватчиков по замерзшей земле. На ближайшие недели твердой земли в округе не осталось ни пяди.

А рота Леудаста продолжала двигаться на восток, но уже шаг за шагом. Мощеных дорог в Ункерланте было раз-два и обчелся, а уж проселки, которыми наступала армия, и вовсе отличались от полей только тем, что их не распахали. А пехотинцев, и коней, и единорогов, и бегемотов, и фуражирских возов по ним двигалось столько, что этой разницы не заметить было трудненько.

В распутицу обычные возы не годились – как бы ни мучились кони, упряжка завязала по оси. Но в каждой деревне можно было отыскать одну-две подходящие телеги: с гнутым днищем, точно поставленная на высокие колеса лодка. Только ими удавалось подвозить провизию и боеприпасы к фронту, когда все остальное тонуло в болоте.

Деревенские возы ункерлантская армия конфисковала, чтобы пополнить собственный гужевой парк, но это не слишком помогало: большую часть таких телег увели отступающие альгарвейцы.

Оглянувшись через плечо, капрал увидал медленно ползущие по разбитой дороге телеги. Он помахал возчику, и тот привстал на облучке.

– Эй, вы из подразделения капитана Хаварта?

– Ага! – гаркнул Леудаст.

Он бы согласился, даже если бы служил в каком-нибудь другом полку. Припасы на фронт подвозили так редко, что упускать из рук две доверху груженные подводы было бы просто нелепо. Ради сытого брюха и соврать не грешно.

В этот раз капралу не пришлось врать, чтобы заполучить вожделенный провиант. А вот подождать – пришлось. Телеги катились неспешно; еще спасибо, что они вообще могли двигаться по глубоким лужам. Так что Леудасту вдоволь хватило времени, чтобы скликать на подмогу солдат, прежде чем груз прибыл на место.

– Ну, и что ты нам привез? – живо поинтересовался капрал, пока его подчиненные суетились вокруг подвод, словно муравьи.

– Малость того, малость сего, – махнул рукой возчик. – Бинты, тушенку в горшках, заряды для жезлов, чтобы пленным глотки резать впопыхах не пришлось, – всякие полезности, в общем.

– Еще бы! – воскликнул Леудаст. Нечасто его бойцам попадало в руки такое сокровище. – Силы горние, мы уже так давно по нитке побираемся, что и не знаю, что с такой уймой барахла делать!

– Ну, приятель, коли вам не надо, так я другим отвезу!

Возчик рассмеялся, обратив свои слова в шутку, – и хорошо сделал, потому что несколько бойцов из роты Леудаста уже взяли его на прицел. Отпускать возчиков, пока телеги не будут разгружены, солдаты не собирались.

Работа еще не была закончена, когда, спотыкаясь в грязи, подошел капитан Хаварт:

– Знаешь, это не все твоей роте пойдет. – Капитан не шутил.

– Сударь, я и не думал жмотиться, – горячо возразил Леудаст.

– Конечно, не думал, – отозвался Хаварт. – Но я все равно за тобой присмотрю. Поразительно, как хорошо ведут себя люди, когда за ними пригляд есть, а?

– И к чему вы клоните, никак не пойму, – усмехнулся Леудаст.

Капитан рассмеялся. Они друг друга прекрасно поняли.

– Придется делиться, Леудаст, – пояснил Хаварт, – потому что нам приказано вести наступление на позиции рыжиков в Лаутертале – это вон там, за леском.

– Да ну? – равнодушно отозвался капрал. – Много нам времени дали на подготовку, а? И обойти их с фланга да врезать хорошенько, как в снегу получалось, мы тоже не сумеем.

– Это все правда, – согласился командир. – Но приказ есть приказ, и мы его выполним. Предполагается, что рыжиков в деревне засело немного… во всяком случае, так нам сообщили.

Судя по выражению лица капитана, он в это не слишком верил. Судя по тону – тоже. Леудаст попытался как-нибудь обтекаемо поинтересоваться, насколько жутким провалом должно закончиться это наступление:

– И насколько энергично нам приказано атаковать противника?

– Будем наступать, покуда хватит сил, – отозвалс Хаварт.

Сказанные одним тоном, слова эти могли значить одно. Сказанные другим – совершенно другое. Леудасту не составило труда понять, что имел в виду его капитан.

– Так точно, сударь! – отчеканил он. – За нашу роту не волнуйтесь! Мы всегда выкладываемся изо всех сил.

– Знаю, – ответил Хаварт. – Ну, коли мы до сих пор живы, так будем живы – не помрем. Что скажешь?

– Так точно! – повторил капрал.

Он знал, что врет. И знал, что капитан это знает. Но если Леудаст мог соврать капитану – может, ему и себя удастся убедить?

– Можем мы при атаке на Лаутерталь рассчитывать на поддержку? – спросил он. – Ядрометы? Бегемоты? Волшебство?

«Волшебство» в данном случае означало «массовые жертвоприношения», но в этом капрал тоже попытался себя обмануть.

Так или иначе, а Хаварт покачал головой.

– Ядрометы все застряли в грязи за десять миль от передовой. Бегемоты – тоже. А для волшебства– слишком цель мелкая. Оно и к лучшему.

Он, вероятно, сам пытался обмануться.

– Будем надеяться, что альгарвейцы станут защищать эту дыру столь же вяло, – пробормотал Леудаст. Капитан кивнул. – Я передам своим ребятам. Не диво, что власти горние, – он имел в виде интендантскую службу, а не абстрактные потусторонние силы, – решили для разнообразия снабдить нас всем необходимым.

Когда Хаварт ушел, Леудаст передал приказ своим бойцам. Ветераны закивали устало. Новобранцы заухмылялись, переглядываясь. Они еще не знали, что их ждет. Но скоро узнают – те, кому не доведется заплатить самую высокую цену за урок, который обещают преподать им альгарвейцы.

Стоило Леудасту увидать за кромкой леса дома Лаутерталя, как он понял, что атакующих ждет большая беда. В городке уцелели пара зданий с высокими шпилями – это значило, что альгарвейцы непременно поставят на вышки дозорных. Неожиданной атаки не выйдет.

А еще в городе расположились ядрометы. Среди вязнущих в грязи ункерлантских солдат начали рваться снаряды. Часть колдовской силы поглощала мокрая земля – но только часть. Над полем понеслись крики обожженных и раненных осколками.

– Вперед! – кричал Леудаст. – Мы их сомнем! – Он не знал, справятся ли ункерлантцы с боевоей задачей, но если сейчас он выкажет неуверенность – точно не справятся. – Хох! – орал он. – За Свеммеля! Хох-хох-хох!

– Хох! – подхватили ункерлантцы.

Они держались. Они продержались все прошлое лето и осень, пока альгарвейцы гнали их перед собою, едва замечая. Леудаст до сих пор удивлялся про себя этой стойкости. Так легко было бы бросить жезл и поднять руки… но он продолжал сражаться, как и его соотечественники. А с тех пор как осень сменилась зимою, они перешли в наступление. Одного этого хватало, чтобы поддержать дух бойца.

Но не хватало, чтобы отдать Лаутерталь ункерлантцам. Солдаты Мезенцио провели в городке немало времени – и провели его с пользой для себя. По околице они выкопали, а затем искусно замаскировали огневые точки да вдобавок укрепили подходы к ним – иначе доты по весне утонули бы в грязи. А этого не случилось, и альгарвейцы теперь брали кровавую дань с наступающих. А ядра все сыпались Леудасту и его товарищам на головы.

Капрал заметил, как кувыркается в воздухе снаряд, и рухнул ничком в грязь. Над ухом зловеще просвистели осколки, и ходуном заходила пропитанная водой земля. Но, когда рыжики принимались сотнями резать пленных кауниан, бывало хуже. Тогда земля не содрогалась: она лопалась, окатывая пламенем бегущих, в то время как окопы и траншеи смыкались, поглощая несчастных солдат, что искали там укрытия. Альгарвейское чародейство стоило принимать всерьез.

Леудаст опасался, что альгарвейцы могут и в этот раз ударить по наступающим кровавой волшбой, раз уж те столь тщательно укрепили позиции вокруг Лаутерталя. Но если рыжики и могли прирезать десяток-другой пленных, они не стали возиться. Нужды в этом не было. У Леудаста и его товарищей не оставалось ни единого шанса даже добраться до околицы, не говоря о том, чтобы вышвырнуть защитников из городка.

Капрал стер грязь с лица и оглянулся. За зиму солдаты конунга привыкли использовать альгарвейскую тактику – не штурмовать позиции противника в лоб, а обойти с фланга. Когда атакам ункерлантцев придавали мощи бегемоты в снегоступах, тактика эта срабатывала превосходно. Сейчас же…

Леудаст покачал головой. Утопавшие по колено в грязи солдаты едва ли смогут выполнить фланговый маневр в виду Лаутерталя, даже если альгарвейцы не подготовили им неприятных сюрпризов на других подходах к городу. Ункерлантцы не могли пойти в обход, не могли продвинуться вперед и едва в силах были удержаться посреди голого поля.

– Что делать, капрал?! – крикнул кто-то из рядовых, уверенный, что командир знает ответ. – Что делать-то?!

Первым ответом, что пришел Леудасту в голову, было «ничего». потом – «остаться на месте и терпеть». Эта мысль ему тоже не понравилась, хотя приказ в этом случае был бы исполнен буквально.

Он снова оглянулся, пытаясь сообразить, как же выбить рыжиков из Лаутерталя. Если бы капрал увидел хоть единый шанс на победу, он приказал бы бойцам продолжить атаку: без жертв не обходится ни одна война. Но победы не достигают, швыряя солдат в мясорубку. А ничего другого, сколько мог судить Леудаст, его товарищи на окраине Лаутерталя не могли достичь.

– Отступаем! – крикнул он. – На старые позиции! В другой раз врежем этим ублюдкам!

Так это или нет, он не знал. Понятно было только, что наступление провалилось.

Отход стоил полку Хаварта едва ли не больше крови, чем атака. По счастью, альгарвейцы не более способны были преследовать отступающих ункерлантцев, чем те – взять город, но вражеская артиллерия продолжала осыпать их разрывными снарядами.

Скорчившись в полных воды траншеях, солдаты конунга Свеммеля считали потери. Леудаст видал и похуже – что не особенно его утешало.

– Кто приказал отступить? – поинтересовался капитан Хаварт.

– Я, сударь, – ответил Леудаст, ожидая, что получит сейчас грандиозный разнос.

Но Хаварт только кивнул.

– Хорошо, – промолвил он. – Вовремя.

Капрал тяжело и устало вздохнул.

За долгие годы службы драколетчиком граф Сабрино никогда не встречал в воздухе противников столь упорных, как под холодным небом ледового края. Скрыться от них ему не удавалось при всем желании, и крыло Сабрино страдало от их атак неимоверно.

– Да неужели ж мы ничего не можем поделать?! – в отчаянии воззвал он к полковнику Брумидису, который возглавлял горстку янинских драколетчиков, отправленных на полярный материк. – Или мы бессильны перед ними?

Брумидис пожал плечами так вяло, как не позволил бы себе ни один альгарвеец. Янинский офицер – невысокий, худощавый мужчина с роскошными черными усами, слишком роскошными для его узкой физиономии, явно пытался дать понять, что судьба в данном случае правит человеком, а не человек судьбой. Вслух он заметил только:

– Что же нам остается делать, как не терпеть?

– Тронуться умом? – предположил Сабрино – в этой шутке была солидная доля правды. Он с силой огрел себя по шее и радостно вскрикнул: – Вот! Один комар мертв. Остается, по моим подсчетам, еще сорок восемь миллиардов. Проклятые твари жрут меня живьем.

Полковник Брумидис снова пожал плечами.

– Здесь, на юге, только начинается весна, – промолвил он. Альгарвейский с сильным янинским акцентом в его устах звучал еще более похоронно, нежели родная речь. – Весь гнус вылетает разом, и каждая тварь голодна. Что нам остается, как не отмахиваться, и жечь вонючие свечки, и страдать?

– Я бы предпочел забросать ядрами с воздуха все здешние болота, чтобы проклятый гнус передох, не родившись, – со злостью выпалил Сабрино.

Брумидис молча поднял кустистую бровь. Сабрино невольно покраснел. Он знал, что несет чушь: когда сходили снега, в болото превращалась половина побережья – и, как верно подметил янинец, гнус выходил на боевое задание, намереваясь вместить всю жизнь в несколько теплых недель, которые готова была подарить ему полярная земля.

Сабрино оглянулся на Хешбон – янинский форпост, который помогали удерживать сам полковник и его крыло драколетчиков. «Жалкая дыра, – подумал он. – Пролетал я над сотнями деревень, где мог бы поселиться, – но в ункерлантской деревне я поселился бы только через свой труп».

– Киноварь, – буркнул он под нос, и в его устах слово это прозвучало ругательством.

– Да, киноварь, – подтвердили Брумидис все так же скорбно. – Она притягивает солдат, как янтарь – перья. Нас, лагоанцев, – чтоб этих толстозадых шлюхиных детей силы преисподние пожрали! – теперь вот вас.

– Заверяю вас, я бы с бОльшим удовольствием остался по другую сторону Узкого моря, – промолвил Сабрино.

Полковник Брумидис оскорбленно покосился на него. Ясные черные глазищи его прекрасно подходили для обиженных взглядов. Сабрино вздохнул. Он еще много чего мог бы сказать боевому товарищу, но оскорблять союзника не хотелось, а орать «Если б вы, паразиты, умели воевать сами, я мог бы остаться по другую сторону Узкого моря!» было определенно невежливо.

– Ну что же, придется воевать как сможем.

Брумидис тоже вздохнул. Янинцы недолюбливали старших партнеров по альянсу не меньше, чем те – их. То был гордый, обидчивый народ – тем более обидчивый, что успехами на поле боя похвастаться он не мог.

– Вон, – указал Брумидис, – везут кормежку для наших ящеров.

Несколько верблюдов волокли на горбах короба с мясом – мясом других верблюдов. По мнению Сабрино, порубить проклятую скотину на части было для нее самым разумным применением. Характер у верблюдов был почти столь же мерзопакостным, что и у драконов – более страшного оскорбления Сабрино не в силах был придумать.

Куски мяса комаров не привлекали – эти жаждали свежей крови. Мухи, мошка и гнус были не столь разборчивы. Звенящими тучами клубились они над коробами, но и на верблюдов, груженных мясом, покушались попутно. А те только начали сбрасывать тяжелую зимнюю шерсть и страдали невероятно.

В отличие от погонщиков, туземцы ледового края даже летом кутались в меховые шубы, почти не оставляя гнусу места, куда можно впиться. Сабрино начинал жалеть, что не может ничего надеть под форменную юбку; бедра его уже напоминали куски мяса, которые швыряли драконам. И…

– Прежде чем попасть сюда, я думал, что обитатели льдов заросли шерстью, чтобы спасаться от холода. Теперь мне кажется, что это и от комарья неплохо должно помогать.

– Помогает, – уверенно подтвердил Брумидис. – Я мог это оценить, пока служил здесь. – Он открыл рот, чтобы набрать воздуху, но подавился мошкой и добрую минуту кашлял. – И все же, – добавил он, вновь обретя дар речи, – я не хотел бы оказаться в их числе.

– Само собой, дражайший мой товарищ! – воскликнул Сабрино.

Приданные его крылу драконеры принимали короба от туземных погонщиков и, щедро присыпав куски молотой киноварью и серой, швыряли драконам.

– Здесь, по крайней мере, можно не жалеть порошка, – заметил граф. – Оно и к лучшему.

– Да, драконы наши мечут огонь далеко и палят жарко, – согласился его янинский коллега. – Не случайно мы так нуждаемся в поставках из глубины материка.

Не успел Сабрино ответить, как какая-то мошка укусила его в загривок. То был не банальный комар – ощущение было такое, словно под темя графу вонзился раскаленный гвоздь. Полковник взвыл, подпрыгнув, и хлопнул себя по шее. Что-то хлюпнуло под ладонью, и Сабрино увидал на пальцах кровь и внутренности насекомого. Он с омерзением вытер руку о молодую траву, что лезла из-под тающего снега. Как и гнус, как все живое на полярном континенте, трава торопилась жить, будто знала, что мешкать ей природа не даст.

С восхода прискакал еще один верблюд – ездовой. На нелепой дощечке, заменявшей седло, восседал один из обитателей льдов. Завидев Брумидиса, гонец направил своего скакуна к нему и, едва приблизившись, разразился тирадой на своем гортанном наречии, поминутно тыча пальцем себе за плечо.

– Вы понимаете, о чем он толкует? – поинтересовался Сабрино. Шея его до сих пор ныла.

– Вполне, – ответил Брумидис, – когда не пытаюсь в то же время слушать вас.

Сабрино заткнулся. Янинец бросил что-то на туземном наречии, выслушал ответ и заговорил снова. Перебросившись таким образом с гонцом несколькими вопросами, он повернулся к альгарвейцу:

– Лагоанцы наступают. Патрусим заметил, как они переходят вброд реку Яббок, в сорока милях к востоку отсюда. Сейчас они ее уже, конечно, одолели, но далеко отойти не могли – пехота, что с нее взять, а ездовые верблюды несутся как ветер. Мы можем нанести по ним удар. Роковой.

Голос его дрожал в предвкушении. Если бы все янинцы с таким энтузиазмом отправлялись в бой против солдат короля Витора, Сабрино мог бы остаться в Ункерланте, на фронте, который – он был уверен – значит для будущности державы больше, нежели эта полярная интермедия. Но лучший способ покончить с этой интермедией – покончить и с лагоанцами. Если вышвырнуть их с южного континента, Сабрино сможет вернуться на Дерлавай.

Альгарвеец кликнул горниста, и тот примчался мигом.

– Труби «к бою»! – скомандовал Сабрино. – Вылетаем на лагоанцев!

Отзвучали знакомые ноты, и драколетчики посыпались из палаток. Визжали драконы, обидевшись, что их оставили без обеда. Правда, ящеры отправлялись драться с себе подобными, а добрую драку они любили не меньше жратвы, но мозгов, чтобы сообразить это, у них не хватало.

Пару минут спустя затрубили и в янинской стороне лагеря. Подчиненные Брумидиса пошевеливались вяло, как ни поносил их сорвавший голос командир. «Бедолага, – пожалел его Сабрино. – Толковый офицер в самой бестолковой армии». Крыло альгарвейцев в полном составе поднялось в воздух и устремилось на восток, тогда как первый янинский дракон только оторвался от земли. Сабрино вздохнул: вот поэтому солдатам короля Мезенцио и приходилось подерживать здешний гарнизон. Тем, у кого янинцы в союзниках, враги не нужны.

С высоты седла на драконьем загривке Сабрино заметил парочку лагоанских бегемотов, топотавших в авангарде наступления. Лагоанцы тоже засекли противника и открыли по драконам огонь из станкового жезла, установленного на спине одного из чудовищ. По счастью, крыло шло высоко, и даже мощные лучи не в силах были поразить ящеров, но Сабрино все же отказался от мысли бросить своих летчиков на столь соблазнительную мишень – слишком высокой могла быть плата.

Несколько летчиков отбомбились по бегемотам разрывными ядрами. Здесь, на южном континенте, каждый дракон вынужден был служить одновременно бомбардировочным, истребительным и штурмовым. Пострадали ли от этого лагоанские звери – Сабрино не заметил. Он был занят тем, что пытался высмотреть вдали основную массу вражеских войск.

И тем, что деятельно волновался. Ему уже приходилось сражаться против лагоанских драколетчиков над Валмиерским проливом – островитяне свое дело знали. И, в отличие от ункерлантцев, пользовались хрусталиками столь же широко, как альгарвейцы. Экипажи бегемотов уже сообщили наступающим лагоанским частям о воздушной атаке.