Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 45 страниц)

– А мне интересней, могут ли они сделать что-нибудь вообще, кроме как приносить людей в жертву, – отозвался Корнелю. – И если они начнут резать людей, чем они будут лучше проклятых чародеев Мезенцио?

– Чем?! Я тебе скажу, чем, силами горними клянусь: они на нашей стороне! – ответил Василиу. – Свеммель не позволил альгарвейцам безнаказанно себя молотить, так почему кто-то другой должен поднять лапки?

– К тому времени, когда закончится эта война, мы все превратимся в чудовищ. Если она закончится. – Корнелю резко поднялся с койки и по привычке, вколоченной плетьми за годы учебы в подводной школе, разгладил одеяло, так, чтобы ни единой складки не было. – Лагоанцы не могут резать кауниан, как Мезенцио, и не хотят убивать своих, как Свеммель. Что им остается?

– Большие проблемы, – ответил Василиу.

Корнелю прохаживался между койками – взад-вперед, взад-вперед.

– Должны же они что-то придумать. – пробормотал он, хотя и понимал, что это совершенно не обязательно: бывают – даже слишком часто – и безвыходные положения. Мысли о Костаке не давали ему покоя. С кем, интересно, из живущих в его доме альгарвейских офицеров она спит? Или сразу со всеми? И не придется ли ему встретить по возвращении в Тырговиште парочку ублюдков? Если он, конечно, сможет вернуться.

Василиу вернул его к реальности коротким и грубым вопросом:

– Например?

– Откуда же мне знать? Я-то не чародей! – отозвался Корнелю. – И если б я был чародеем и знал ответ, то пошел бы сразу к королю Витору, а не к тебе. – Он помолчал. – А я ведь был знаком с одним лагоанским чародеем, который может дать ответ… если сам его знает. Я привез его с Земли обитателей льдов на спине левиафана.

– Если после этого он откажет тебе в любой просьбе, значит, южная стужа заморозила ему сердце! – воскликнул Василиу. – Сколько мне доводилось слышать, это ужасные места.

– Я немного видел, но, по собственному опыту, не могу с тобой поспорить, – согласился Корнелю. – Что же, попробую поискать этого… Фернао.

После неожиданного возвращения из Тырговиште Корнелю довольно долго оставался для лагоанского командования лишним кусочком в штабной головоломке, и, пока начальство не решило, где хочет рискнуть жизнью подводника в очередной раз, тот мог распоряжаться своим временем свободно. Выходя из казармы, где жил с другими сибианами, Корнелю вздохнул невольно. Внутри остались родная речь и соотечественники. Снаружи поджидал иной, чуждый мир.

Даже вывески и таблички казались странными. Лагоанский язык принадлежал к группе альгарвейских, подобно сибианскому, но, в отличие от своих родичей, многое заимствовал из каунианского и куусаманского да вдобавок растерял большую часть склонений и спряжений. В результате отдельные слова Корнелю тут и там мог различить, но о смысле целых фраз ему оставалось только догадываться.

Подойдя к жандарму, подводник подождал, когда тот обратит на него внимание, и спросил:

– Гильдия чародеев?

Задать вопрос по-альгарвейски ему не составило бы труда, но тогда жандарм тут же арестовал бы его – как шпиона. А всякий раз, пытаясь говорить по-лагоански, подводник едва мог надеяться, что его поймут.

Жандарм нахмурился, потом просиял.

– Ах, Гильдия чародеев!

На слух Корнелю, он сказал то же самое, но жандарм, похоже, с ним не был согласен. Лагоанец пустился в пространные объяснения, из которых Корнелю понимал хорошо если одно слово из пяти.

– Помедленнее! – взмолился подводник с отчаянием.

Жандарм, к изумлению его, повторил медленно и внятно – как для дурачка. Может, это и было постыдно – Корнелю не имел ничего против. Со второго или третьего раза он понял, каким маршрутом городских караванов удобнее всего добраться до штаб-квартиры гильдии, поблагодарил, откланялся и двинулся дальше, в поисках остановки – три квартала вперед и один налево, как говорил… и говорил… и еще раз говорил жандарм.

В Сетубале и его окрестностях сходилось больше становых жил, чем в любой другой точке мира. Отчасти поэтому лагоанская столица превратилась в центр мировой торговли. Но Сетубал был купеческим городом еще в эпоху парусников и гужевого транспорта. Гавань его была великолепна, река Мондего связывала побережье с центром острова, а лагоанцы не имели привычки ослаблять державу междоусобицами.

«К несчастью, – подумал Корнелю. – Тогда Сибиу была бы сильнее».

К счастью, караван подошел вскоре – подводнику не хотелось бы продолжать столь мрачные раздумья. А так он забрался в вагон, бросил под бдительным взором кондуктора медяк в кассу и опустился на жесткую, не слишком удобную скамью.

Десять минут спустя он уже вышел из вагона напротив Великого чертога Лагоанской гильдии чародеев – величественного беломраморного здания в безжалостно-неоклассическом стиле. Вдоль фасада выстроились мраморные же статуи. Будь они, стены за ними, раскрашены, чертог смело можно было бы отнести к эпохе расцвета Каунианской империи.

Роскошь, которая встретила Корнелю за дверями чертога, лучше всяких слов говорила о том, что Гильдии чародеев успех сопутствовал давно и прочно.

Когда подводник спросил – как ему казалось, по-лагоански, – первого встречного волшебника, где можно найти чародея Фернао, тот непонимающе уставился на гостя и задал встречный вопрос:

– Сударь, вы говорите по-кауниански?

– Скверно, – признался Корнелю.

Ученые продолжали пользоваться древним наречием между собою, но моряк давно позабыл, чему его учили в школе. Хмурясь от натуги, подводник попытался задать тот же вопрос на старокаунианском. Он был совершенно уверен, что напутал с грамматикой изрядно, но лагоанский чародей не стал его поправлять и бросил:

– Вам лучше будет проследовать за мной.

Моряк не был уверен, что понял все правильно, но чародей уже повернулся, поманив гостя за собой жестом более древним, чем даже каунианский язык.

Вскоре Корнелю уже стоял в роскошной приемной перед запертыми дверями. В стороне, за столом, широким, как палуба небольшой яхты, восседал, перебирая бумаги, хитроватого вида чинуша. Чародей перемолвился с ним парой фраз на лагоанском и, обернувшись, сказал:

– Сударь, позвольте представить вам господина Бринко, секретаря гроссмейстера Пиньейро. Он вам поможет.

– Благодарю. – Корнелю поклонился.

Подводник произнес одно-единственное слово, а секретарь уже навострил уши.

– Вы сибианин? – спросил он. Моряк кивнул.

– Тогда вы, вероятно, владеете альгарвейским, – заключил секретарь, переходя на вражеское наречие.

Корнелю кивнул снова, и Бринко повторил его жест.

– Отлично. Тогда можно и поговорить. Я умею читать на вашем языке, но, боюсь, этим мои способности и ограничены, а у вас, кажется, трудности с лагоанским. Так что вам нужно от магистра Фернао?

– Необязательно от него, ваше превосходительство… – начал Корнелю.

– Я не «превосходительство», – поправил Бринко. – Вот гроссмейстер Пиньейро – «его превосходительство».

– Как вам будет угодно, – согласился подводник. – Но мы с Фернао сталкивались прежде, и я подумал, что могу поинтересоваться у него, каким образом вы, лагоанцы, не позволите Альгарве сотворить с Сетубалом то же, что случилось с Илихармой.

– Это… хороший вопрос, – согласился Бринко. – Но магистр Фернао не сможет вам ответить: он служит в экспедиционном корпусе армии его величества, отправленной на полярный континент.

– А-а… – протянул Корнелю. – Он уже бывал там, вернулся, а вот теперь отправился снова. Сочувствую ему. Ну хорошо, сударь, раз уже я попал к вам, то вам и адресую свой вопрос и надеюсь, что получу ответ.

– Могу ответить только, что мы делаем все, что в наших силах, и полагаем, что этого довольно, – отозвался Бринко. – Сверх того могу лишь сказать, что более ничего не могу сказать. Прошу простить, сударь, что привлекаю внимание к этому факту, но, прежде чем мой достопочтенный коллега привел вас сюда, я не имел чести быть с вами знакомым, несмотря даже на то, что Фернао упоминал ваше имя в своем отчете, сделанном им по возвращении в Лагоаш.

– Иначе говоря, вы мне не доверяете, – уточнил Корнелю.

Бринко склонил голову.

– К несчастью, именно это я и пытаюсь сказать. Не сочтите за неуважение, однако я не в силах доверить государственные тайны человеку, в чьей надежности не могу быть уверен в достаточной степени. Боюсь, такова жизнь в наши смутные времена.

Судя по выражению лица, секретарь ожидал, что Корнелю предложит ему продолжить беседу через секундантов. Но сибианский офицер отвесил чародею такой же вежливый полупоклон, не вставая.

– Весьма разумно, сударь, – промолвил он к явному облегчению Бринко. – В нашей стране лагоанцев считают болтунами.

А лагоанок – распутницами, но после Костаке Корнелю предпочел не вспоминать об этом.

– Я рад видеть, что эта репутация не вполне заслужена.

– Не вполне, – сухо подтвердил Бринко. – Стараемся, как можем.

– Будем надеяться, что этого хватит, – отозвался Корнелю.

Всех его усилий на службе родине не хватило. Теперь он вернулся на войну. По крайней мере, воевать он умел.

Вернувшись в Каяни, Пекка пожалела, что вообще выбралась в Илихарму. Разумеется, никакого значения ее присутствие в столице не имело: альгарвейцы ударили бы по городу, даже если бы там не проводили опасный опыт. Логически рассуждая, чародейка сама это признавала. Но логика не всемогуща. У Пекки о сих пор волосы вставали дыбом при мысли о том, что чародеи короля Мезенцио могли прознать о ее затее и подгадать с ударом, чтобы разрушить ее планы.

– Полная ерунда, – заявил Лейно. – Если бы альгарвейцы вышли на твой след, они бы до сих пор гонялись за тобой. Раз этого не происходит – значит, ничего и не было.

Супруг чародейки был невозмутим и логичен – прекрасные качества для волшебника. А Лейно был выдающимся чародеем, хотя склад его ума был более практический, чем у жены. Обыкновенно его здравомыслие успокаивало Пекку, на что Лейно и рассчитывал, но на сей раз оно только раздразнило чародейку.

– Знаю! – огрызнулась она. – Головой – знаю! – Она постучала себя по лбу. – А вот тут, – она похлопала себя по животу, – кошки скребут!

Лейно сменил тему разговора, что было весьма разумно с его стороны:

– Как думаешь, когда вы готовы будете повторить опыт?

– Не знаю, – ответила чародейка. – Просто не знаю. Мне потребуется поддержка Ильмаринена и Сиунтио, а только силы горние знают, когда оба магистра сумеют выбраться к нам. И даже если сумеют…

Голос ее пресекся. Чародейка посмурнела.

– Было бы намного проще, если бы князь Йоройнен не остался под развалинами дворца, да? – тихо спросил Лейно.

Пекка кивнула. Гибель князя тоже снедала ее.

– На самом-то деле это он свел нас всех, – промолвила она. – Он единственный верил, что у нас все получится, и вселял веру в других. Без него мы можем попросту остаться без финансирования. – Она закатила глаза. – Без него у меня уже начались проблемы с достопочтенной профессоршей Хейкки!

Глава тавматургического факультета городского колледжа Каяни специализировалась на ветеринарной магии. Следующая новая идея профессора Хейкки окажется первой. От раздражения, что Пекка не отчитывается перед ней в своих опытах, госпожа деканша попыталась урезать ей бюджет. Князь Йоройнен покончил с этим и напомнил профессору Хейкки, что задача чародея – не только заседать на факультетских собраниях. Когда князя не стало, деканша тихой сапой принялась возвращать себе утеряннную власть.

Прежде чем Пекка успела добавить хоть слово, из кладовки донесся ужасающий грохот. Супруги ринулись туда – выяснить, что случилось, – и едва не стоптали по дороге метнувшегося навстречу Уто. Мальчик едва успел принять вид почти сверхъестественной невинности, прежде чем отец его рявкнул:

– Что это было?

– Не знаю! – выпалил Уто так самоуверенно, как умеет только мальчишка шести лет.

Пекка приняла вызов.

– Ну а что ты делал в кухне?

– Ничего!

Лейно взял сына за плечи и ловко развернул.

– Это ты каждый раз говоришь – и каждый раз врешь. Пойдем посмотрим.

На кухне было все как обычно… пока Пекка не отворила дверь кладовой. Одна из полок оторвалась от стены и рухнула вместе со всеми припасами, образовав на полу впечатляющую кучу.

– И как это вышло? – поинтересовалась Пекка. В голосе ее ужас мешался с восхищением.

– Не знаю! – серебряным колокольчиком прозвенел Уто.

– Ты снова лазил по полкам, – заключил Лейно. – Ты знал, что будет, если ты снова станешь лазить.

Конечно, Уто знал. И, конечно, даже не подумал вспомнить об этом. Без сомнения, мальчишка убедил себя, что не попадется, сколько бы ни шалил, нарушая родительский запрет. «Поразительно, как некоторые взрослые напоминают детей», – мелькнуло в голове у Пекки.

И теперь, попавшись, Уто повел себя точь-в-точь как эти взрослые.

– Папа, не на-адо! – заныл он, вспомнив про обещанную кару. – Я больше не бу-уду! Правда-правда! Обещаю!

– Ты уже обещал, – напомнил Лейно. – И нарушил свое слово. Настоящие куусамане так не поступают. Так что твой плюшевый левиафан на неделю отправится на каминную полку.

Он двинулся в сторону детской.

– Не-ет! – взвыл Уто, и разрыдался. – Так нечестно!

– Честно-честно, – вмешалась Пекка. – Ты не сдержал слова. Как можно тебе верить, если ты слова не держишь?

Уто не обращал внимания ни на ее слова, ни на что бы то ни было, кроме своей чудовищной потери.

– Я же не могу спать без моего левиафанчика! – простонал он. – Ну как я смогу без него заснуть?!

– Придется попробовать, верно? – спокойно промолвила Пекка.

На самом деле она в ужасе ждала, как будет укладывать сына в постель без любимой игрушки, но показывать этого не собиралась.

– Может, в следующий раз ты подумаешь, прежде чем делать то, что тебе запретили.

– Я больше не бу-у-уду! – возопил Уто отчаянно, словно пойманный на казнокрадстве чиновник.

Шаги Лейно в коридоре возвестили приход катастрофы. Уто ринулся навстречу отцу.

– Мой левиафан!

Пытаясь догнать сына, Пекка проклинала свояка, подарившего Уто злосчастного зверя. Но если бы Олавин не купил левиафана, Уто привязался бы к другой плюшевой игрушке: было их у него изрядно.

– Все. Вопрос закрыт, – объявил Лейно. – А теперь иди к себе в комнату и не возвращайся, пока не перестанешь лить слезы и хлюпать носом.

– А вот буду плакать! – крикнул Уто, выбегая. – Вот все время буду!

Гостиную наполнила тишина – как на поле боя, когда сражение отгремело.

– Уф! – подытожил Лейно и сделал вид, будто утирает пот со лба. – Налью себе стопочку. Я ее заслужил. С тем же успехом полка могла проломить ему голову, знаешь.

– Еще как, – пробормотала Пекка. – Раз уж ты все равно идешь туда – налей и мне. Надо будет привести кладовку в порядок… но только не сейчас.

Из детской доносились душераздирающие всхлипывания: отчасти искренние, отчасти натужные – чтобы родителям стало стыдно. Но Лейно и Пекка не обращали на них внимания. Ближайшими соседями их были сестра чародейки с мужем, а те если и услышат вопли Уто, то решат, что родители выдрали его за дело, а не ради развлечения.

Лейно вернулся с двумя стопками грушовки. Одну он вручил Пекке, вторую поднял:

– За то, что мы пережили очередную катастрофу.

– За это выпью с удовольствием, – отозвалась Пекка.

Грушовка потекла в горло сладким огнем. Чародейка покосилась на лежащего на каминной полке плюшевого левиафана и рассмеялась. Но смех тут же оборвался: на память пришла не только истерика Уто, но и катастрофа, разразившаяся в Илихарме по вине альгарвейцев. Пекка пережила атаку, и ее товарищи-чародеи – тоже, но погибших оказалось слишком много.

Должно быть, мысли ее можно было прочесть по лицу, потому что Лейно прошептал: «Какое счастье, что ты это пережила», – и обнял жену.

– Большое счастье, – жадно выдохнула Пекка, не выпуская мужа из объятий, позабыв на миг обо всем. Но тут же, так и не разжав рук, покачала головой. – Столько трудов потеряно. Если бы они подождали еще день. Но…

Она пожала плечами.

Лейно прижал ее к себе вновь и опустил руки. Над чем работает его супруга, он так и не знал, но без труда понял – это нечто важное. И постарался, как мог, утешить Пекку.

– Я все же думаю, что альгарвейцы не знают о ваших разработках и знать не могут.

– Почему? – поинтересовалась чародейка. – Как ты можешь разбираться в этом лучше меня?

– А я и не разбираюсь, – признался Лейно. – Только все равно не верю. Почему? Скажу. Вдумайся, сколько даровитых волшебников должны работать над тем, чтобы выковать чары, способные переработать жизненную силу принесенных в жертву кауниан. Этим, должно быть, заняты их лучшие маги-теоретики. Хватит ли им сил следовать и другими становыми жилами?

Пекка поразмыслила и кивнула не спеша.

– Это разумно, – признала она и тут же поправилась: – Мне так кажется. Что по этому поводу думают в Трапани, не могу и представить.

– Если бы альгарвейцы желали поступать разумно, они вообще не затеяли бы эти жертвоприношения пленников, – ответил муж. Пекка снова кивнула. Но Лейно, как многие его соотечественники, обладал талантом смотреть на мир с точки зрения противника. – Они, должно быть, полагали, что обойдется пару раз, а там и до победы недалеко. Но… не обошлось.

– Да, в жизни часто бывает, что выходит не так, как задумал. – Пекка ткнула пальцем в сторону детской: – Что и выяснил только что наш Уто.

– Вроде бы успокоился, – с облегчением заметил Лейно.

– Столько времени реветь у него терпения не хватит даже ради любимого левиафанчика, – отозвалась Пекка. – Вот и славно, а то мы бы с ним с ума сошли. – Чародейка склонила голову к плечу. – Тишина просто могильная. Уж не заснул ли он там?

– Или заснул, или собрался поджечь дом и не хочет, чтобы мы ему помешали, прежде чем огонь разгорится, – заметил Лейно вроде бы в шутку, но в таких шутках обычно некоторая доля правды присутствует.

Пекка машинально принюхалась и, сообразив, что делает, показала мужу язык.

– Уто! – окликнула она. – Ты что там делаешь?

– Ничего! – тут же отозвался сынишка. Таким невинным тоном он говорил всегда, когда не хотел сознаваться, чем занят на самом деле.

Во всяком случае, он не спал. И в собственной комнате едва ли натворит что-нибудь ужасное, понадеялась Пекка. Она снова повела носом. Нет, дымом вроде не тянет…

Кто-то постучал в двери. Прежде чем поднять засов, Пекка выглянула в окошко, чего не сделала бы, прежде чем они с Лейно заговорили об альгарвейцах. Но на заснеженной дорожке стояли не рыжеволосые убийцы, а всего лишь сестра чародейки, Элимаки, и ее муж Олавин, с которого началась история плюшевого левиафана. Обе пары частенько захаживали друг к другу, а Элимаки вдобавок приглядывала за Уто, пока двое чародеев работали.

Взгляд у Олавина был острый.

– Охо-хонюшки! – вздохнул он, заметив левиафана на каминной полке. – И что сегодня натворил мой племянничек?

– Пытался разнести кладовку, – ответил Лейно. – Мало не хватило.

– Это нехорошо, – согласился Олавин. – Если он с огоньком к делу подошел, вам у меня одалживаться придется, чтобы порядок навести.

Олавин был одним из крупнейших ростовщиков Каяни.

– Может, сдадим Уто в залог? – предложил Лейно.

Жена пронзила его взглядом. Шутка зашла слишком далеко – а кроме того, Пекка знала, что ее муж в детстве сам был сущим наказанием.

– Одним словом, – промолвил Олавин, – не выпустите его из-под ареста на пару минут, чтобы попрощаться?

– Попрощаться? – хором выпалили чародеи.

– А куда вы собрались? – добавила Пекка.

– На службу к семи князьям, – ответил свояк. – Меня призвали из резерва, идиоты несчастные! – Он пожал плечами. – Если я попытаюсь командовать солдатами, это плохо кончится, но полковой казначей из меня должен получится славный. Надеюсь.

– Не вздумайте его слушать, – посоветовала Элимаки. – Он так загордился – чудо, что пуговицы на мундире не поотлетали.

В голосе ее тоже звучала гордость – гордость и тревога.

– В последние недели многих призвали в армию, – заметила Пекка. – Лучше бы Альгарве оставило Илихарму в покое. Тогда мы не так торопились бы в бой.

Лейно положил руку жене на плечо.

– Мы с тобой уже очень давно состоим на службе у Семерых, – промолвил он.

Пекка кивнула.

– Уто! – крикнул Лейно. – Подойди, попрощайся с дядей Олавином!

Мальчишка вылетел из комнаты, сияющий, будто и не был наказан.

– Дядя, а куда ты уезжаешь?

– В армию, – ответил Олавин.

– Ого! – Мальчишечьи глазенки засверкали. – Ты там убей за меня побольше альгарвейцев – мне еще нельзя, я маленький.

– Постараюсь, – серьезно отозвался Олавин.

Элимаки стиснула его руку.

Пекка вздохнула, пожалев, что война – да и все на свете – не так проста, как может показаться шестилетнему мальчишке.

Тем утром Краста пребывала в премерзопакостном настроении. Как обычно. Если бы маркиза попыталась подыскать себе оправдания – что было крайне маловероятно, поскольку она полагала неотъемлемым свое право на меланхолию, – то стала бы напрочь отрицать, что капризное бешенство, с каким взирала на мир валмиерская дворянка, можно было вменить ей в вину. Это чужие недостатки раздражали ее. Если бы окружающие справлялись лучше – иначе говоря, во всем следовали желаниям Красты, – маркиза, как она была убеждена, вела бы себя тише воды, ниже травы. Обманывать себя она всегда умела.

В тот момент ее более всего раздражали недостатки горничной. Та имела наглость не появиться в тот самый момент, как хозяйка ее кликнула.

– Бауска! – взвизгнула Краста громче и пронзительней прежнего. – Чтоб тебе провалиться, где ты прячешься?! Марш ко мне сию же секунду, пока не пожалела!

Дверь в спальню распахнулась. Горничная подковыляла поближе так поспешно, как только позволял ей тяжелый живот. Похоже было, что до родов осталось недолго.

– Я здесь, сударыня! – промолвила она, неуклюже изобразив реверанс. – Чем могу служить?

– Где тебя носило? – пробурчала Краста.

Состояние Бауски не вызывало у хозяйки ни малейшего сочувствия, особенно раз служанка носила альгарвейского ублюдка. Отцом указанного ублюдка был капитан Моско, адъютант полковника Лурканио, что вызывало в Красте одновременно презрение и ревность: любовник Бауски был моложе и симпатичней ее собственного, хотя и ниже чином.

– Мне очень жаль, сударыня. – Бауска понурилась. Всплеск хозяйского темперамента она уже не раз переносила. – Я была, понимаете, в отхожем месте. – Ладони ее сами собой обхватили огромный живот. Улыбка вышла кривоватой. – Может показаться, что я в последнее время оттуда почти не вылезаю.

– Мне так точно кажется! – огрызнулась Краста. Ее мучило подозрение, что Бауска предпочитает отсиживаться в уборной, чтобы не работать. Знаем мы эти холопские штучки! Ну раз уж удалось выкликать девку, так пускай трудится. – Я сегодня собралась надеть эти темно-зеленые брюки. Подбери мне к ним блузку.

– Слушаюсь, госпожа, – пробормотала Бауска и поковыляла к шкафу с блузами (для штанов Краста отвела другой). Пошарив по полкам, она вытащила две: – Какая вам больше нравится – золотистая или цвета корицы?

Предоставленная самой себе, Краста выбирала бы рубашку добрый час и дошла бы за это время до точки кипения. Столкнувшись же с простым и ясным выбором, она не колебалась.

– Золотую, – бросила она, не раздумывая. – В тон волосам.

Она сбросила тонкую шелковую рубашечку и панталончики, в которых почивала, на ковер – Бауска потом подберет – и облачилась в нечто более пристойное. Потом позволила горничной расчесать солнечно-золотые хозяйские кудри и, придирчиво осмотрев свое отражение в зеркале с позолоченной рамой, кивнула. В таком виде и утро встретить не зазорно.

Бауска поспешила в кухню, предупредить повара, что хозяйка желает откушать омлета с сыром и грибами. Грибы Краста не особенно любила, но собиралась поддеть Лурканио: тот, как большинство альгарвейцев, грибы терпеть не мог. При встрече с любовником маркиза намеревалась описать свою трапезу, смакуя каждую подробность, точно помешанная на грибах фортвежка.

Разделавшись с омлетом, ломтиком яблочного рулета и чашкой чая, Краста направилась в западное крыло особняка. С тем же успехом она могла попасть в иной мир. Здесь толпились альгарвейцы в форменных килтах – курьеры, приносившие новости со всей Приекуле, писари, чьей задачей было направить каждую весть по надлежащему адресу, и солдаты с полевыми жандармами, которые давали на каждый вопрос суровый ответ.

Рыжики провожали хозяйку дома взглядами – если бы дело обстояло иначе, Краста была б разочарована, а то и оскорбилась бы, – но рук не распускали. Здешние служащие, в отличие от той деревенщины с бульвара Всадников, без напоминаний знали, чья она женщина.

Но когда Краста добралась до приемной полковника Лурканио, там ее встретил не капитан Моско, а какой-то незнакомый тип.

– Вы маркиза Краста, не так ли? – поинтересовался он на старокаунианском, медленно и старательно выговаривая слова, и с поклоном приподнялся с кресла. – Я, к несчастью, не владею валмиерским языком. Вы меня понимаете?

– Да! – отрезала Краста, хотя классическое наречие знала существенно хуже рыжика. – А куда… э… девался Моско?

Альгарвеец снова поклонился.

– Его здесь нет. – Это Краста и сама видела. Ярость вскипела в ней, но, не успела маркиза вымолвить хоть слово, офицер добавил: – Я его заменяю. Он не вернется.

– Что?! – воскликнула Краста по-валмиерски, забыв от изумления про старокаунианский.

– Полковник Лурканио, – после очередного поклона сообщил альгарвеец, – разъяснит вам. Меня он просил передать, чтобы вы зашли к нему.

Он указал на дверь кабинета и поклонился еще раз – на прощание.

– Где капитан Моско? – сердито спросила Краста, прежде чем полковник Лурканио успел оторваться от какого-то отчета.

Лурканио отложил перо, привстал и, как незнакомец, занявший место Моско, поклонился маркизе:

– Проходите, моя дорогая, садитесь на свое место… а я – на свое… и это больше, чем можно сказать о несчастном капитане Моско.

– Что ты хочешь сказать? – поинтересовалась Краста, опускаясь в кресло напротив стола. – С ним что-то случилось? Он погиб? Это хотел сказать тот тип в приемной?

– А, отлично – капитан Градассо способен с грехом пополам объясниться по-кауниански, – заметил Лурканио. – Я не был уверен, что вы сможете понять друг друга. Нет, Моско жив, но с ним действительно кое-что случилось. Боюсь, он не вернется – разве что ему повезет гораздо больше, чем можно надеяться.

– Какое-то несчастье? Грабители напали? – Краста нахмурила лобик. – Ненавижу, когда ты говоришь загадками.

– И когда я говорю прямо – тоже, если только вам это удобно, – заметил Лурканио. – Тем не менее отвечу: нет и нет. Хотя, пожалуй, несчастьем случившееся можно назвать – большим несчастьем. Его отправили на запад – как понимаете, на ункерлантский фронт.

– И что он собирается делать с ребенком, которого оставил? – поинтересовалась маркиза, вспомнив, как обычно, в первую очередь о себе.

Лурканио сардонически поднял бровь:

– Позволю себе усомниться, что эта загадка в данный момент занимает его мысли. Я, конечно, могу лишь догадываться, но, полагаю, в настоящее время он более всего опасается погибнуть в бою, а вторым номером – замерзнуть до смерти. В оставшееся время, возможно, он и уделит секунду-другую размышлениям о судьбе маленького ублюдка. А может, и нет.

– Он обещал содержать ребенка, или мы сообщим его жене о его маленьких играх, – отрезала Краста. – Если вы думаете, что мы не…

Лурканио выразительнейшим образом пожал плечами.

– С Моско будет то, что будет, и с вами и вашей служанкой будет то, что будет, – ответил он. – Я, право, не знаю, что вам ответить. Единственно, что могу сказать, – если вы обнаружите, что в тягости, не пытайтесь играть в эти игры со мной.

Краста вздернула нос.

– Ты хочешь сказать, что у тебя вовсе нет чести? Как мило с твоей стороны это признать!

Лурканио тяжело поднялся на ноги и оперся о стол обеими руками, нависнув над Крастой. Полковник был ненамного выше маркизы, но сейчас отчего-то казалось, будто он смотрит на нее с горных вершин. Маркиза вздрогнула невольно. Никто из знакомых не вселял в нее такого ужаса.

– Если у вас хватит глупости повторить эти слова, – промолвил альгарвеец чуть слышно, – вы будете сожалеть об этом до последнего своего часа. Я понятно выразился?

«Да он сущий варвар!» – поняла Краста и вздрогнула снова.

Страх, как бывало с ней часто, превращался в похоть. Спальня оставалась единственным место, где Краста обладала хоть малой властью над любовником – и то слишком малой, меньше, чем над другими мужчинами. К счастью для ее самомнения, мысль о том что альгарвейца она попросту забавляет, никогда маркизе в голову не приходила.

– Я, – повторил Лурканио еще тише, – понятно выразился?

– Да. – Краста нетерпеливо кивнула и отвернулась.

Лурканио был женат – об этом Краста знала. Должно быть, супруга его в отсутствие мужа утешалась в родном Альгарве тем же способом, что господин полковник – в Приекуле. «Альгарвейская потаскушка», – мысленно припечатала графиню маркиза, не думая, как могут другие назвать любовницу полковника Лурканио.

– Ну, что-то еще? – поинтересовался Лурканио тоном, каким обычно давал понять, что у него много работы.

Вместо ответа Краста развернулась и вышла. Смеяться ей вслед, как бывало порой, полковник не стал, а, похоже, забыл об ее присутствии, едва Краста поднялась с кресла, что на свой лад было еще унизительней. Краста бурей пронеслась мимо капитана Градассо – тот попытался перевести на старокаунианский какой-то комплимент, но не успел.

С облегченным вздохом маркиза вернулась на свою половину особняка. Натолкнувшись по дороге на Бауску, Краста слегка помрачнела. Но ненадолго. Выдался отличный случай расплатиться со служанкой за то, что та осмелилась затащить в постель мужчину, которого маркиза предпочла бы своему нынешнему любовнику. Конечно, теперь ей придется самой содержать пащенка, но…

– Иди сюда! – распорядилась Краста. – У меня для тебя новость.

– Слушаю, сударыня, – осторожно произнесла Бауска.

– Твой дорогой капитан морозит пятки в ункерлантских снегах, – сообщила маркиза.

Бауска всегда была бледной. Забеременев, она выцвела еще сильнее – горничная была не из тех женщин, кто светится от растущей в них новой жизни. Но сейчас лицо ее сравнялось цветом со стеной.

– О нет, – выдохнула она.

– О да! И не вздумай мне тут в обморок падать – еще ловить тебя не хватало, не удержу. Я это слышала от самого Лурканио, а тот уже завел себе нового адъютанта – безмозглого хомяка, который бормочет что-то на старинный лад. Если захочешь и его пригласить к себе в постель, захвати на свидание словарик.

Теперь Бауска покраснела.

– Госпожа! – укоризненно воскликнула она. – Моско отправили на верную погибель – и это все, что вы можете сказать?

Краста не терпела сцен – разве что в своем исполнении.

– Может, он еще вернется, когда альгарвейцы наконец разгромят Ункерлант, – промолвила она, пытаясь успокоить или хотя бы заткнуть горничную.