Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 45 страниц)

Обок виселицы стояли двое незнакомых ункерлантцев со связанными за спиной руками. Оба были небриты, измождены и, кажется, избиты – у одного лицо было в запекшейся крови, у другого заплыл глаз. Их тоже держали на мушке солдаты.

Мимо прохромал староста Ваддо. За ним шли альгарвейцы из зоссенского гарнизона, перепуганные едва ли не меньше жителей деревни.

Один из новоприбывших альгарвейцев, как оказалось, неплохо владел ункерлантским.

– Эти жалкие сукины дети, – рявкнул он, указывая на пленников, – из вашей вонючей деревни? Мы схватили их в лесу. Кто-нибудь знает их? Может назвать по именам?

На миг воцарилась тишина. Потом весь Зоссен заговорил хором. В один голос все уверяли, что в первый раз видят незнакомцев. Поскольку все знали, что случается в деревнях, где привечали партизан.

Рыжик тоже это понимал.

– И почему я должен вам верить? – осведомился он с ухмылкой. – Вы еще скажете, что ваши мамаши не были шлюхами! Надо бы снести вашу поганую дыру хотя бы ради развлечения!

Судя по его голосу, он готов был приказать своим солдатам именно так и сделать.

Все как-то разом обернулись к Ваддо. Староста готов был разрыдаться, но поступил так, как от него требовал долг, – и самым смиренным тоном, какой только слышал из его уст Гаривальд, воскликнул:

– Смилуйтесь, сударь!

– Смиловаться? – Запрокииув голову, альгарвеец разразился хохотом. Он бросил короткое слово на своем наречии – должно быть, перевел солдатам – и те заржали тоже, верней затявкали, как волки. – Милости просишь? – повторил рыжик. – Да что сделал хоть один ункер, чтобы заслужить милости?

– Эти люди не из нашей деревни. – Ваддо ткнул пальцем в связанных пленников, как только что альгарвеец. – Силами горними клянусь! Не верите мне, сударь, спросите ваших солдат, что у нас не один месяц прожили. Они-то знают!

– Он сдаст бедолаг альгарвейцам, – шепнул Гаривальд жене.

– Иначе он бы нас всех на расправу отдал, – ответила Аннора.

Гаривальд неохотно кивнул. Не хотел бы он оказаться в валенках Ваддо, даже за все золото мира.

А еще он пытался понять, не напрасно ли Ваддо отдает на расправу захваченных в лесу партизан. Альгарвеец все еще готов был приказать своим палачам стрелять на поражение. Но тут вмешались солдаты из зоссенского гарнизона. Говорили они, само собой, по-альгарвейски, так что Гаривальд ни слова не понял, но когда физиономия командира фронтовиков омрачилась, позволил себе понадеяться. По лицам альгарвейцев всегда можно было понять, что у тех на уме – еще одна причина, по которой захватчики казались крестьянину странными, едва ли заслуживающими человеческого имени.

Наконец злобный рыжик, который знал ункерлантский, примиряюще поднял руки. Он бросил что-то на своем наречии гарнизонным солдатам, и те заухмылялись. Гаривальд понимал, что они спасли Зоссен не в последнюю очередь потому, что тыловая служба им по душе, но какая разница – почему? Главное – что спасли.

– А этих вшивых бандитов мы все равно повесим, – порешил комнандир. И ткнул пальцем в сторону Ваддо: – Эй, ты! Да, ты, урод жирный! Мастер языком махать! Тащи сюда моток веревки, да поживей!

Ваддо сглотнул. Но если староста хотел сохранить Зоссен в целости, выбора у него не оставалось.

– Слушаюсь, – пролепетал он и поковылял прочь со всей возможной поспешностью.

Скажи он, что веревки не найдется, – и альгарвейцы спалили бы его на месте, да и не его одного. Вернулся староста очень быстро.

Наблюдать за повешением оказалось еще отвратительней, чем думал Гаривальд. Альгарвейцы просто накинули пленникам петли на шеи, перебросили веревки через верхнюю перекладину и подтянули подвешенных – болтать ногами, пока не задохнутся.

– Вот что бывает с теми, кто поднимет оружие против Альгарве! – объявил командир, когда партизаны еще бились в петлях. – Эти свиньи заслужили свое. А вы и не пытайтесь! Пошли все вон!

Несколько человек – далеко не одни бабы – потеряли сознание. Гаривальд с Аннорой не стали ждать, пока тех приведут в чувство, и со всех ног припустили к себе.

– Что там было? – со страхом и любопытством спросил Сиривальд. – Что они делали?

– Ничего, – буркнул крестьянин. – Ничего не делали.

Сын поймет, что это было вранье, едва выйдет из дому; альгарвейцы оставили повешенных болтаться в петлях. Но рассказать о случившемся Гаривальд не мог. Сейчас – не мог.

Сиривальд обернулся к матери:

– Ну что там было? Ну расскажи!

– Там убили двух человек, – бесстрастно отозвалась Аннора. – И больше ни о чем не спрашивай.

По тону ее Сиривальд понял, что с ним будет, если он ослушается. Мальчишка кивнул – тон этот был ему знаком хорошо.

Аннора нашарила крынку с самогоном и сделала большой глоток.

– Мне немного оставь, – предупредил Гаривальд.

Ему тоже хотелось упиться до беспамятства. Аннора отхлебнула еще и отдала крынку мужу. Самогон переходил из рук в руки, пока супруги не повалились на лавку бок о бок.

Когда Гаривальд проснулся, то пожалел, что альгарвейцы его не повесили. Голова звенела, как наковальня под кузнечным молотом, а во рту словно куры нагадили за ночь. Когда крестьянин попробовал опохмелиться, желудок бурно запротестовал.

И как только Гаривальд пришел в себя, перед глазами его снова возникли повешенные партизаны. Это показалось ему неплохим поводом допиться до белой горячки. И не просыхать до самой весны, если не дольше.

Аннора, стоило ей открыть глаза, тоже с несчастным лицом потянулась к крынке. Гаривальд подвинул ей самогон. Жена его отчаянно присосалась к посудине, потом, морщась, утерла рукавом губы.

– Это взаправду было, – прохрипела она.

– Ага. – Звук собственного голоса показался Гаривальду невыносимым. А ответ – еще хуже.

– Мы, конечно, не хотели видеть у себя рыжиков, но я не думала, что они утворят… такое, – прошептала жена.

– Я тоже, – признался Гаривальд. – Теперь нам не придется дивиться байкам стариков о том, чего они насмотрелись в Войну близнецов. Теперь мы сами знаем.

В мозгу его начала складываться новая песня – о том, как двое ункерлантских партизан молча встретили свою смерть. С этой песней ему придется осторожничать еще пуще, чем с большей частью тех, что он уже сочинил. Но у тех двоих остались друзья в лесах, друзья, которые ускользнули из лап альгарвейцев. Они захотят услышать такую песню – погибшие были их товарищами. Кроме того, когда прилаживаешь размер и рифму, забываешь о похмелье…

Ближе к концу дня, когда крестьянину пришлось выйти из дому, он смог добавить к новой песне еще несколько подробностей. После казни альгарвейцы-фронтовики покинули Зоссен, а виселицу оставили. Тела раскачивались на ветру. Снять их никто не осмеливался. У обоих на груди висели наскоро намалеванные таблички. Написано было по-ункерлантски – Гаривальд признал буквы, хотя сам читать и не умел. Должно быть, там говорилось о том, кто были казненные и что глупо сопротивляться альгарвейцам. Что еще могли там накорябать солдаты Мезенцио?

Гаривальд поторопился домой. Слова вихрем кружились в голове. Запершись в избе, он вновь припал к крынке с самогоном. Аннора, судя по расслабленному выражению лица, пила беспрерывно все это время. Теплые стены и жаркая печь уберегали крестьян о зимних морозов, так же как деревенские избы уберегали от самых страшных ужасов войны. Но теперь война пришла к ним в дом. Альгарвейцы открыли ей дверь.

– Будь они прокляты! – прохрипел Гаривальд.

Жене его не понадобилось спрашивать, о ком речь.

– Будь они прокляты, – пробормотала она. – Чтоб их силы преисподние побрали…

– Пьокьяты! – весело повторила за ними Лейба.

Она еще не понимала смысла слов – но если родители так упорно это повторяют, значит, интересно.

Слезы – легкие пьяные слезы – покатились по щекам Гаривальда. Он в отчаянии прижал в груди точку. Лейба пискнула и попыталась вывернуться – отцовская ласка доставалась ей нечасто. Но Гаривальд только что посмотрел смерти в лицо, и страх не оставлял его.

Пекка почти жалела, что не может поставить этот опыт в родном Каяни и придется тащиться в Илихарму. Потерпеть неудачу в столице Куусамо, потерпеть неудачу, когда все семеро князей надеются на успех, будет еще унизительней, чем потерпеть ее дома, где неудач было немало.

Оба старых чародея, вызвавших ее – фактически приказавших – приехать в Илихарму, встретили Пекку на вокзале. И оба рассмеялись, услышав о ее страхах.

– Глупости, моя дорогая, – утешил ее Сиунтио. Улыбка озаряла его широкое скуластое лицо. Седой волшебник походил скорее на доброго дедушку, чем на ведущего чародея-теоретика своего поколения. – Я уверен, все пройдет как по маслу.

Пекка пригладила прядку черных прямых волос, которые ледяной ветер все время бросал на глаза. Климат в Илихарме был помягче, чем в южном Каяни, но с тропическими пляжами северной Елгавы столицу трудно было перепутать.

– В первый раз мы проводим опыт на расходящихся рядах, – промолвила она. – Слишком многое может случиться.

Теперь расхохотался Ильмаринен. Если при взгляде на Сиунтио Пекке на ум приходил образ добродушного деда, то при виде его спутника – образ двоюродного дядюшки-»черной овцы» в семье. Однако в своей специальности он уступал только Сиунтио, и то многие – включая прежде всего самого Ильмаринена – ставили его на первое место, а не на второе.

– И чего вы больше опасаетесь? – поинтересовался он, бесцеремонно разглядывая чародейку. – Что не случится ничего или случится слишком много?

У него был талант задавать неприятные, но важные вопросы.

– Если не случится ничего, – ответила Пекка, подумав, – то я буду умирать от стыда. А если случится слишком многое, можно и всерьез помереть.

– Мелко плаваете, – жизнерадостно объявил Ильмаринен. – Если все пойдет вразнос, мы захватим с собой в могилу половину Илихармы – а то и город целиком, если повезет.

Пекка не назвала бы это везением, но спорить с Ильмариненом себе дороже.

Сиунтио сурово глянул на своего давнего помощника:

– Это, как тебе прекрасно ведомо, маловероятно. Мы имеем понятие о масштабах задействованных сил. Мы же работаем не в эпоху Каунианской империи, когда чародеи понятия не имели о теоретических основах своего ремесла.

– Об основах и мы не имеем понятия, – отозвался Ильмаринен с неприятным педантизмом. – Иначе мы пользовались бы ими, а не ставили бы опыты.

Пекка полагала, что он прав, но надеялась, что ошибается. Сиунтио попросту не позволил втянуть себя в спор.

– Отвезем лучше госпожу Пекку в «Княжество» – не волнуйтесь, милая моя, по счетам платят семь князей – и поможем обустроиться, чтобы к завтрашнему опыту она могла приступить с ясной головой.

Чародеи благородно дотащили до кареты ее чемоданы, хотя Пекка годилась в дочки им обоим. Извозчик ждал у самых дверей вокзала. Если бы кучер заскучал еще сильней, то преставился бы с тоски. Даже лошадь в упряжке засыпала на ходу, медленно и неохотно волоча карету в сторону гостиницы – лучшей гостиницы Илихармы.

Пекка разглядывала столичные улицы в окошко кареты. Илихарма хотя и превосходила размерами ее родной Каяни, не могла сравниться блеском с Трапани или Сетубалом. Но крепость на столичном холме возывшалась еще в те века, когда о прочих городах и слышно не было.

Большинство прохожих внешне походили на Пекку и ее спутников-чародеев. Иные, однако, были выше ростом и светлей лицами, кое-кто мог похвалиться острым носом или рыжими кудрями – признаками лагоанской крови. В Сетубале тоже можно было встретить невысоких темноволосых жителей в толпе тощих и рыжих.

Прибыв в «Княжество», Пекка первым делом разобрала чемоданы, потом попарилась в бане и нырнула в холодную ванну – все при номере, затем заказала ужин и, вытащив тарелки из подъемника, с удовольствием изничтожила тушенного с укропом лосося. Если уж она лезет в карман к семи князьям, можно не экономить.

Она пожалела, что не может активировать хрустальный шар в номере и поболтать с оставшимся дома мужем. Но опытный чародей в силах уловить отдаленные колебания эфира, а Куусамо находилось в состоянии войны с Альгарве. Лейно поймет, почему жена не дала о себе знать. Он знает, что такое государственная тайна.

И Пекка углубилась в работу. Большую часть теоретических расчетов для завтрашнего опыта делал Ильмаринен, а все, что выходило из-под его пера, приходилось изучать внимательно. Сиунтио, которому Пекка старалась подражать по мере сил, рассуждал всегда последовательно и четко; мысль Ильмаринена же билась, как гадюка с перебитым хребтом – и так же легко могла впиться ядовитым зубом, когда этого меньше всего ждешь.

Пекка проверяла и перепроверяла, рассчитывала и повторяла расчеты. Чародей, который проводит магический опыт без предварительной подготовки, просто дурак. А чародей, который без подготовки попытается добыть энергию из тех глубин бытия, где сходятся законы сродства и подобия, легко может оказаться мертвым дураком. Пекка осознавала, что гибель может настигнуть ее в любом случае: такова плата за проникновение в неведомое. Но она намеревалась по возможности уменьшить риск.

Заработавшись, она легла спать поздней, чем собиралась. Большая кружка чая с медом и булочки на завтрак помогли развеять сонливость. Решив, что вполне готова, чародейка спустилась вниз, где обнаружила, что карета ее ждет.

– В университет, не так ли? – поинтересовался кучер.

– О да! – воскликнула Пекка.

Не хотела бы она проводить этот опыт во дворце семи князей. Если опыт выйдет из-под контроля на территории университета, то, по крайней мере, не погубит всех повелителей Куусамо разом. Во всяком случае, чародейка на это надеялась.

Ильмаринен и Сиунтио тепло приветствовали ее.

– Добро пожаловать в мою берлогу! – заявил Ильмаринен с ухмылкой, обнажив кривые зубы. – Теперь посмотрим… если будет на что смотреть.

– Будет, – с полнейшей уверенностью заявил Сиунтио. – Как можем мы, воспользовавшись твоими блистательными расчетами и вдохновенными опытами госпожи Пекки, не вырвать истину из цепких лап природы?

– Можно подумать, что вы к этому опыту не имеете никакого отношения, магистр Сиунтио! – воскликнула Пекка. – Вы приложили больше усилий – плодотворных усилий – к разработке теории двух законов и соотношения между ними, чем любой другой. Вся честь должна по праву принадлежать вам.

Ильмаринен, похоже, готов был поспорить с этим, но промолвил только:

– Или бремя вины.

– Именно так, – невозмутимо ответил Сиунтио. – Сила – любая сила – сама по себе не является злом, но может быть ко злу обращена.

Сей кроткий ответ отчего-то взбесил Ильмаринена еще больше.

– Для того мы и проводим опыт, – пробормотал он. – Чтобы выяснить, как можем мы невырвать истину из лап природы.

Пекка, тщательно проверявшая подопытных крыс в клетках, старалась не обращать внимания на их перебранку, хотя получалось скверно: Ильмаринен требовал не меньше внимания к себе, чем ее сын Уто, и добивался его столь же бесстыдным образом. Чародейка выбрала пару клеток с крысами: одна зверушка, если верить этикеткам, приходилась другой внучкой. Если опыт пройдет как задумано, эти крысы станут не менее знаменитыми, чем те, с которыми она проводила опыты в Каяни. Пекка покачала головой. Знаменитыми они станут, но насладиться славой уже не смогут. А вот чародейка – собиралась. Если повезет…

Пекка упрямо отбросила незваную мысль или, по крайней мере, затолкала на задворки сознания. То была кульминация всей ее карьеры. Если удастся получить магическую энергию, сочетая законы сродства и подобия, она докажет, что от теоретического чародейства может проистекать практическая польза. А если возникнут трудности, кто, как не Сиунтио с Ильмариненом, в силах разделаться с ними?

«А если никто не в силах?» Но эту мысль Пекка тоже запихала на задворки.

– Мы готовы? – спросила она, обернувшись к старшим коллегам.

Сиунтио кивнул. Ильмаринен ухмыльнулся. Чародейка решила считать и то и другое согласием.

– Тогда я начинаю, – промолвила она, поклонившись в ответ обоим.

«Только не ошибись», – сказала она себе, как всякий раз, переходя от письменного стола к лабораторному. Что бы там ни утверждал Сиунтио, Пекка знала, что в первую очередь она теоретик и только во вторую – экспериментатор. Возможно, поэтому она действовала осторожней, чем другой волшебник на ее месте, не вылезающий из лабораторий. Или так она надеялась.

По мере того, как Пекка произносила слово за словом тщательно выверенное заклинание, совершала пасс за пассом, в сердце у нее затеплилась уверенность. Краем глаза она видела, как поощрительно улыбается ей довольный Сиунтио. Возможно, уверенность она черпала от него. Хотя какая разница – откуда. Главное – чтобы не дрожали руки.

А потом все пошло насмарку.

Когда стены пошатнулись, Пекка в первый момент испугалась, что совершила все же ошибку. Но, даже готовясь к немминуемой гибель в следующий миг, она в последний раз мысленно перебрала все этапы опыта и не нашла ошибки, не смогла бы найти ее даже ради собственного спасения – в буквальном смысле слова.

В следующее мгновение она осознала, что несчастье случилось за пределами лаборатории. В тот же миг Сиунтио просипел: «Альгарвейцы!», а Ильмаринен взвыл, как пойманный в капкан волк:

– Убийцы!

Когда альгарвейцы сотнями, а быть может, тысячами приносили в жертву кауниан, чтобы напитать силой свои боевые чары, Пекка ощущал это, как и все чародеи мира. И когда ункерлантцы резали в ответ соотечественников – тоже. Но эти преступления, невзирая на чудовищность свою, свершались на дальнем западе. А бойня, которую чуяла Пекка сердцем в этот момент, творилась рядом, совсем рядом – словно землетрясение, от которого содрогаются уже не дальние горы, а земля под ногами.

Земля и впрямь заходила ходуном. Застонали мучительно каменные стены, полетели на пол клетки с крысами, валились один за другим шкафы – и тогда Пекка поняла.

– Альгарвейцы! – вскричала она, как только что Сиунтио, и едва различила свой голос в страшном грохоте. – Альгарвейцы обратили на нас свои смертные чары!

До сих пор Куусамо едва ощущало тяготы войны с державой Мезенцио. Конечно, порою горстка альгарвейских драконов, вылетавших с полей южной Валмиеры, сбрасывала несколько ядер на побережье, и сталкивались флоты в Валмиерском проливе, что отделял Лагоаш и Куусамо от Дерлавайского континента. Но как полагали семь князей – а кто в Куусамо думал бы иначе? – им удастся накопить силы на своем берегу и нанести удар, когда все будет готово. Альгарве, к несчастью, думала иначе.

Как это бывает при землетрясениях, казалось, что ужасу не будет конца. Сколько на самом деле продлилась атака, Пекка не сумела бы сказать. К изумлению ее, здание не обрушилось ей на голову. Светильники, однако, погасли. Лабораторное оборудование валялось на полу; некоторые клетки разбились, и крысы сбежали. Ильмаринен с Сиунтио были сбиты с ног содроганиями земли; как удалось устоять Пекке, чародейка сама не знала.

Ильмаринен вскочил сам. Чтобы поднять на ноги Сиунтио, пришлось вначале вытащить старика из-под груды полок. По лицу чародея стекала кровь из рассеченной брови, но не от этого полнилось мукой его лицо.

– Наш город! – простонал он. – Что сотворили с ним альгарвейцы?

– Лучше бы выяснить это поскорее, – мрачно отозвался Ильмаринен. – И поскорее выбраться отсюда, пока лабораторию не завалило.

– Не думаю, что здание рухнет, раз оно устояло с первого раза, – ответила Пекка. – Это ведь не естественное землетрясение – я таких несколько пережила. Больше толчков не будет.

И все же она поспешила прочь вслед обоим чародеям.

Выбежав на заснеженную лужайку перед тавматургической лабораторией, Пекка захлебнулась криком. Отсюда видна была большая часть Илихармы – и большая часть ее была разрушена. Тут и там поднимались столбы дыма от быстро разгорающихся пожаров.

– Только не дворец! – в ужасе вскрикнула она, обернувшись к укрепленному холму в центре столицы.

– Мы получили тяжелый удар, – промолвил Сиунтио, утирая кровь с лица с таким видом, словно только что заметил ее. – Тяжелей, чем я боялся.

– Верно. – В голосе Ильмаринена по-прежнему чудился волчий вой – голодный вой. – Теперь наша очередь…

– Наша, – повторила Пекка с ненавистью.

Конунг Свеммель прохаживался по личному кабинету маршала Ратаря: туда-сюда, сюда-туда. Развевались полы усеяннной самоцветами парчовой мантии. Нахохленный монарх изрядно напоминал своем маршалу беркута над заснеженными полями, выжидающего появления добычи.

В отличе от беркута, конунг не был расположен ждать.

– Мы обратили рыжеволосых уродцев в бегство! – вскричал он, тыкая длинным тощим пальцем в карту на стене. – Осталось ударить по ним изо всех сил, и фронт их разлетится на куски, как разбитое блюдо!

Расположение духа конунга Свеммеля могло измениться в мгновение ока: от восторга – к отчаянию или бесноватой ярости. Помимо таких несложных навыков, как умение командовать ункерлантским войском, Ратарю пришлось освоить способность поддерживать своего владыку в более-менее вменяемом состоянии.

– Да, мы оттесняем их, ваше величество, но они сопротивляются отчаянно и находятся все еще слишком близко к Котбусу.

Теперь пришла его очередь указывать на карту. Булавки с серыми головками изображали ункерлантские части, с зелеными – альгарвейские. На булавки маршал не смотрел – он наизусть мог сказать, где какое подразделение находится в данный момент. Внимание его притягивали дырочки, оставленные булавками к западу от нынешней линии фронта, там, куда дошли альгарвейцы в своем наступлении. Одна такая дырочка зияла в центре кружочка с подписью «Тальфанг», ужасающе близко от столицы. В ясный день Тальфанг можно было разглядеть с верхушек дворцовых башен. Рыжикам удалось прорваться в город – но не сквозь него.

– Да, они слишком близко подошли к Котбусу, – согласился конунг. – В тот час, когда пересекли они границу, оказались они слишком близко к нашей столице! Поэтому мы должны нанести удар по всему фронту, изгнать их из нашей державы.

Ратарю пришлось подбирать слова с большой осторожностью.

– Нанесение удара по всему фронту может быть, на мой взгляд, не самым эффективным способом изгнать противника.

– Продолжай.

В темных зрачках Свеммеля вспыхнуло подозрение. Если бы не цвет волос и глаз, он более походил бы на альгарвейца, нежели на своих подданных. Но способность конунга чуять заговоры – реальные или нет – делала его истинным наследником своих предков. И, как все конунги Ункерланта от начала державы, возражений он не терпел.

Поэтому маршалу пришлось подбирать слова весьма тщательно.

– Обратите внимание на то, как атаковали нас альгарвейцы, ваше величество. Они не просто ринулись через границу от южных рубежей до северных.

– Не просто? – прорычал Свеммель. – Тогда почему же бои идут на нашей земле от льдов Узкого моря до пустынь, населенных коварными зувейзинами?

Ратарю с жуткой ясностью вспомнилось, как поступал Свеммель с теми, кто вызывал его неудовольствие. Но маршал как никто из придворных конунга понимал, что требовалось не владыке, а его державе, и позволял себе говорить конунгу правду чаще, чем любой другой во дворце. Когда-нибудь это будет стоить ему головы, но пока…

– Обратите внимание не на то, что сотворили альгарвейцы, ваше величество, а на то, как им это удалось.

– Злобные, подлые псы! – пробормотал Свеммель рассеянно. – Предатели, всюду предатели. Они поплатятся. Как они поплатятся! Как все они у нас поплатятся!

Ратарь сделал вид, будто не слышит.

– Сосредоточив бегемотов и драконов на отдельных участках, они прорвали фронт, потом глубоко в нашем тылу сомкнули удары и спокойно уничтожили захваченные в котел части. Если бы они рассеяли свои силы по всему фронту, то не смогли бы найти в нем столько слабых мест или воспользоваться ими.

– И ты хочешь, чтобы мы последовали их примеру. – Судя по тону, перспектива эта привлекала конунга весьма слабо.

– Если мы намерены отбить врага, нам лучше так и поступить, – ответил Ратарь. – Что о них ни скажи, но один на один они лучшие солдаты Дерлавая.

«Что о них не скажи», – повторил он про себя. Альгарвейцы оказались еще и самыми эффективными убийцами Дерлавая. Не пролив столько крови, они не сумели бы продвинуться так далеко. При мысли об этом маршал испытывал тошноту. В этом Свеммель с охотой подражал своим противникам – с большой охотой. От этого Ратарю тоже делалось дурно.

– Правда? – промолвил Свеммель. – Мы сомневаемся. Если так, то как могли наши солдаты отбросить их?

Он презрительно фыркнул.

– У нас больше солдат. Мы надели снегоступы на своих бегемотов, в то время как они не додумались. У нас хватило соображения раздать войскам белые халаты. Мы лучше понимаем зиму, чем они. – Перечисляя, Ратарь загибал пальцы. – Но вспомните, ваше величество, – они учатся. Если мы не сможем нанести им тяжелый удар, пока они не пришли в себя, наша задача станет намного труднее.

Как он мечтал, чтобы конунг позволил ему руководить ункерлантской армией и не путался под ногами! Но с тем же успехом можно было мечтать о луне с неба – что Ратарь и сделал. Свеммель оставался у власти так долго не в последнюю очередь потому, что не давал слишком много власти никому из своих подданных. Ратарь, без сомнения, был вторым человеком в державе. Подчиненным он казался недостижимо могущественным и великим… но если конунг взмахнет рукой, через час в Ункерланте появится новый маршал. И это Ратарь понимал как никто другой.

– О, как жаждем мы нанести им удар, – прокурлыкал Свеммель хрипло и жадно. – Как жаждем видеть их войско разбитым и разгромленным! Желаем зреть мертвые тела альгарвейцев в снегу! Желаем вернуться к весне на старые наши границы!

– Едва ли нам удастся отбить все захваченные территории, если только противник не поможет нам в этом, – предупредил Ратарь.

Во дворце Свеммелю достаточно было махнуть рукой, чтобы воля его была исполнена. Поэтому конунг слишком часто полагал, что и весь остальной мир должен повиноваться его велениям. В тех частях Ункерланта, что оставались под его властью, армии инспекторов и печатников обеспечивали его могущество. Но солдат короля Мезенцио привести к повиновению было не так легко, как безответных крестьян. И Свеммелю лучше было б понять это вовремя.

– Тогда зачем нам войско, – капризно осведомился владыка, – если не в силах мы добиться от него наилучших результатов?

– Ваше величество, лучше не будет, – ответил Ратарь. – Если вы надеетесь добиться большего, чем в силах совершить люди и звери, вас ожидает разочарование.

– Нас всегда ждет разочарование. – Горько-сладкие песни жалости к себе находили в душе конунга горячий отклик. – Даже единоутробный брат наш предал нас. Но мы отмстили подлому Киоту. О, как мы отмстили!

Конунг Гунтрам, отец Свеммеля и Киота, не пережил унизительного разгрома в Шестилетней войне. Ни один из близнецов не собирался признавать, что появился на свет вторым, а законным наследником является его противник. Шестилетняя война дорого обошла ь Ункерланту, но по сравнению с последовавшей Войной конунгов-близнецов то была просто детская игра. Кончилось все тем, что победивший Свеммель сварил Киота живьем.

– Хорошо же, наш маршал, – промолвил конунг, возвращаясь отчасти к реальности. – Если полагаешь ты, что нам надлежит сражаться на альгарвейский манер, – сражайся. Мы дозволяем. Но если армии наши не добьются успеха, за неудачу будет спрошено с тебя.

Запахнувшись в мантию, он вылетел из кабинета.

Оставшись на миг в одиночестве, Ратарь позволил себе шумно вздохнуть с облегчением – и как раз вовремя, потому что в следующий момент в кабинет заглянул его адъютант. Суровая физиономия майора Меровека была встревожена – как и следовало ожидать после королевского визита.

– Продолжаем, майор, – ответил Ратарь на незаданный вопрос.

– Слава силам горним! – воскликнул Меровек и больше ничего не сказал: судя по обеспокоенному лицу, адъютант и так испугался, что сболтнул лишнего. Никто, кроме Ратаря, не мог его слышать, но сорвавшиеся с языка слова давали маршалу лишнюю толику власти над подчиненным. Так устроена была жизнь во дворце конунга.

– Его величество желает, чтобы мы продолжали атаковать альгарвейцев, – промолвил Ратарь. – И не он один, должен заметить. Мы спорили не о цели, а о средствах.

– И? – осторожно уточнил майор.

Он не хуже начальника знал, что порою Свеммель просто отдавал приказ и настаивал, чтобы его испольнили. За последние годы Ункерлант не раз страдал из-за этого.

– И нам приказано следовать предложенному плану, – ответил маршал.

Меровек подавил облегченный вздох, но не до конца: на физиономии его облегчение рисовалось предельно явственно.

– Из Куусамо нет новостей? – спросил Ратарь, готовый перевести беседу на любую тему, даже самую неприятную, лишь бы та не имела касательства к конунгу Свеммелю.

– Говорят, погибли двое князей, разрушено полстолицы, – ответил Меровек. – Интересно, сколько же кауниан пришлось рыжикам перерезать, чтобы такое провернуть? И слава силам горним, что это не Котбус под удар попал!

– Не зарекайся, – предупредил маршал, и адъютант с кислой миной кивнул. – Конечно, – продолжал Ратарь, – сражаясь с нами, альгарвейцы вынуждены опасаться наших солдат. А куусаманских солдат на континенте нет пока.

– Жаль, что нет, – мрачно заметил Меровек. – Теперь куусаманам дольше придется собираться, чтобы вступить в бой.

– Пожалуй, ты прав, – признал маршал, – но и сражаться они станут упорней. Теперь они на собственной шкуре ощутили, с кем воюют. Надеюсь, чародеи Мезенцио не решатся ударить тем же способом по Сетубалу. Вот это было бы скверно.

– Да, Лагоаш, по крайней мере, воюет всерьез, хотя и не на Дерлавае, а на Земле обитателей льдов, – согласился майор.

– И на море, – добавил маршал. Адьютант его пренебрежительно фыркнул. – Да, мы слишком мало внимания уделяем флоту, – настойчиво произнес Ратарь. – Мы слишком поздно спохватились, что можем потерять Глогау на крайнем севере, а где бы мы были без тамошнего порта? В глубокой дыре, вот где!

– Это правда, – признал Меровек неохотно, но искренне. – И все же победа или поражение – решается на суше.

– Мне кажется так, – отозвался Ратарь. – Если ты спросишь военачальников Мезенцио, они, скорей всего, тоже так думают. Но если задашь этот вопрос в Сибиу, Лагоаше или Куусамо, можешь услышать другой ответ.

– Иноземцы, – пробормотал Меровек еле слышно.

Ункерлант, крупнейшая держава Дерлавая, всегда до определенной степени был «мирком в себе», и многие его жители, подобно адъютанту Ратаря, недолюбливали пришельцев извне.

Но сейчас альгарвейцы ворвались в их мирок и деятельно рушили все вокруг себя – эффективно рушили, пугающе эффективно.

– Его величество надеется, что мы сможем разгромить противника до прихода весны, – промолвил маршал, желая выяснить, что думает об этом Меровек.