Текст книги "Тьма сгущается"

Автор книги: Гарри Норман Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 45 страниц)

– А ты остудил бы голову, а? – предложил Эалстан, чем заставил двоюродного брата рассмеяться снова, но не выдал, насколько близко тот подобрался к истине.

«Почему я не подыщу себе девчонку поближе к дому? – подумал он. – Потому что я занимался любовью с Ванаи, и больше мне никого не надо».

Школа мрачно – как в буквальном смысле, так и в фигуральном – громоздилась впереди. Переступая серые камни порога, Эалстан старался не думать о нестерпимо долгих часах бестолковой, никому не нужной зубрежки. Альгарвейцы, похоже, окончательно пришли к мнению, что фортвежским их подданным следует знать как можно меньше. В результате на уроках перестали учить чему бы то ни было. Одна польза от такой школы – можно было спокойно помечтать о Ванаи.

На уроке фортвежской литературы Эалстан, понятное дело, домечтался: не услышал вопроса, был вызван к доске и показательно выдран под хихиканье Сидрока – тот больше привык сам получать розги, чем видеть, как достается его двоюродному брату.

– Ха! – заметил он, когда оба юноши возвращались домой. – Сам виноват – нечего было вздыхать по своей желтоволосой шлюшке.

– Ой, да заткнись ты! – огрызнулся Эалстан. – Я так увлекся, перебирая в уме твои глупости, что даже не заметил, что меня вызвали.

Так, обмениваясь друг с другом более-менее дружелюбными подначками, братья дошли до дома.

Но стоило Эалстану переступить порог, как Конберга с улыбкой вручила ему конверт:

– Очередное письмо от твоих друзей из Ойнгестуна.

Эалстан просил Леофсига никому не рассказывать о Ванаи. Брат, очевидно, сдержал данное слово – Конберга, во всяком случае, явно ничего не знала. Но сейчас юноша пожалел, что опрометчиво вытребовал у брата обещание.

– Спасибо, – со слабой улыбкой поблагодарил он сестру.

– Ойнгестун, – пробормотал Сидрок, пытаясь вспомнить, где же он слышал это название прежде. Никогда раньше Эалстан не надеялся так отчаянно, что его двоюродный брат прохлопает верный ответ. Но когда взгляд Сидрока внезапно обрел остроту, юноша понял, что надежды его вновь оказались тщетны. – Ойнгестун! Это где живет твоя, как бишь ее… Ванаи! – К ужасу Эалстана, он даже имя вспомнил. – И тебе оттуда пишут? Очередное письмо, сестренка твоя сказала? Ну, если ты у нас не любитель вшивых чучелок, я не знаю, как это называется!

Возможно, он просто хотел пошутить. Но это в голову Эалстану пришло значительно позже. Юноша бережно вернул нераспечатанное письмо Конберге и со всей силы врезал Сидроку в глаз.

Тот не ожидал удара – даже не успел вскинуть руку, защищаясь. Голова Сидрока запрокинулась; пошатнувшись, он привалился к стене прихожей. Но кузен Эалстана был сделан из крепкого материала. Выругавшись вполголоса, он бросился вперед, молотя кулаками, и успел крепко приложить Эалстана под ребра.

Однако первый удар не только придал Сидроку злости, но и отшиб соображение. Двигался он замедленно и неловко. Эалстан врезал ему снова – прямо в челюсть, с такой силой, что рассадил костяшки. Какое-то мгновение Сидрок стоял на ногах, а потом рухнул, с глухим стуком хлопнувшись об пол затылком.

– Силы горние! – воскликнула Конберга. – Ты на него так набросился, словно это не дурацкая шутка.

– Это не шутка, – отрезал Эалстан.

Глаза сестры вылезли из орбит. Юноша опустился на колени рядом с двоюродным братом.

– Давай, Сидрок, приходи в себя! Просыпайся, холера!

Но Сидрок не просыпался. Дышал он ровно, даже похрапывал, но глаза его оставались полузакрытыми. Эалстан обернулся к Конберге:

– Тащи воды. Плеснем ему в лицо, авось очнется.

Но и вода не привела Сидрока в чувство. Привлеченная шумом и криками, по пятам за Конбергой из кухни ворвалась Эльфрида и, увидав распростертого на полу Сидрока, вскрикнула:

– Что с вами случилось?

– Я его ударил, – безжизненным голосом ответил Эалстан. – Я его ударил, а он треснулся головой.

Юноша всегда полагал, что сможет уложить Сидрока, но вовсе не собирался доказывать это настолько убедительно.

– Он жив? – испуганно спросила Эльфрида.

Это можно было понять и так – по громкому храпу, – но Эалстан все равно ответил «Да». Приходить в себя Сидрок явно не собирался.

– Если он не очнется, – продолжал юноша, потирая разбитые костяшки, – что сделает дядя Хенгист? Да если на то пошло – что он сделает, даже если Сидрок очнется?

– Донесет альгарвейцам, – отозвалась Эльфрида невыразительно.

– А если Сидрок очнется, он сам пойдет жаловаться альгарвейцам, – добавила Конберга. – Или подкараулит тебя в темном углу и вышибет мозги кочергой.

Эалстан хотел сказать, что Сидрок на такое не пойдет, но слова застряли у него в глотке. Его двоюродный брат относился к мести очень серьезно.

Эльфрида с омерзением уставилась на племянника.

– С тех пор, как они переехали к нам, от него одни неприятности.

Взгляд ее уперся в Эалстана.

– Тебе лучше уйти из дому, – промолвила она с суровой практичностью, которая сделала бы честь самому Хестану. – Двери за собой не закрывай. Что с вами случилось, мы с Конбергой не видели, не знаем. Может, воры вломились в дом. Если он не придет в себя, так и скажем: грабители убили Сидрока, а тебе отшибли мозги, и ты убрел неведомо куда. Тогда сможешь потом вернуться. Но если Сидрок очнется…

– Забери с собой все письма, – вмешалась Конберга. – Может, он и не вспомнит, отчего вы повздорили. После удара по голове такое бывает.

– Какие письма? – спросила мать.

– Неважно, – хором отозвались Эалстан с сестрой. Юноша обернулся к Конберге: – Ты права, так и сделаю. Спасибо. – Он помедлил секунду, раздумывая. – Мне лучше убраться из Громхеорта. И мне понадобятся деньги, сколько найдется в доме, чтобы не помереть с голоду, покуда буду искать работу.

– Я принесу, – вызвалась Конберга.

– Но куда тебе податься? – спросила Эльфрида.

– Конберга знает. И Леофсиг, – ответил юноша. – Но это поначалу. А потом… – Он пожал плечами по-мужски – тяжело, угрюмо. – Посмотрим, как дела пойдут.

– Чем же ты займешься? – спросила мать.

Он снова пожал плечами.

– Могу канавы копать. Могу счета вести – не так здорово, как отец, но совсем неплохо. Лучше, чем большинство счетоводов в маленьких городках – эти едва могут дальше десяти посчитать, не снимая ботинок.

– Держи! – Вернувшись из комнаты, Конберга сунула брату в руки тяжелый кожаный кошель. Эалстан повесил его на пояс. – Письма сам забери, я не знаю, где ты их прячешь.

– Ага. – За письмами пришлось заглянуть в спальню.

Потом юноша вернулся в прихожую. Сидрок все еще валялся без сознания. Эалстан обнял на прощание мать и сестру. В глазах Эльфриды блестели сдерживаемые слезы.

Конберга чмокнула его в щеку.

– Береги себя.

– Ладно.

Двери за собой он не закрыл, как советовала мать.

Выйдя из западных городских ворот на дорогу – дорогу на Ойнгестун, – юноша распечатал письмо Ванаи, то самое, из-за которого ему пришлось бежать, и принялся читать.

Глава 10

Миновав Павилосту, Скарню направился к хутору Даукту, тиская в руках безголовую курицу. Если альгарвейский патруль остановит, можно будет соврать, что идет возвращать долг. Он, правда, не ожидал наткнуться на дозор – слишком многих солдат отправили оккупанты на западный фронт, и в Валмиере им бойцов остро не хватало, – но рисковать тоже не собирался.

Ему никогда не приходилось бродить по зимним проселкам до того, как бывший капитан очутился на хуторе, принадлежавшем тогда Гедомину, а ныне Меркеле и в некотором роде – ему самому. Овчинный кожух на его плечах тоже принадлежал когда-то старому крестьянину и висел на Скарню точно на чучеле, зато грел отменно. Вот башмаки пришлось покупать новые: натянуть старую обувь Гедомину капитану так и не удалось. После нескольких походов по грязным, разбитым сельским дорогам башмаки новыми уже не казались.

Невзирая на грязь и холод, местность отличалась своего рода суровой красой. Сестра капитана, разумеется, осмеяла бы подобные слова, но Краста готова была надсмеяться над чем угодно. Голые поля и облетевшие деревья не были красивы, но таили в себе обещание грядущего расцвета. Глядя на них, Скарню видел не то, что есть, а то, что будет, – прежде ему это не удавалось.

По стволу векового дуба пробежала белка, сжимая в зубах желудь. От человека она старалась держаться подальше. Пока Скарню жил в столичном особняке, он с презрением отверг бы тушеную белку. Меркеля научила его, что мелкая дичь может быть необыкновенно вкусна.

– Не сегодня, малышка, – бросил он, проходя мимо.

Белка застрекотала возмущенно – должно быть, укоряла в беспардонном вранье, и, наверное, не зря.

Павилосту Скарню обошел стороной и до самого хутора Даукту не повстречал на пути ни единой живой души. Для крестьян, как узнал он, зима служила временем отдыха, когда можно подготовиться к весеннему севу и заняться хозяйством, тогда как дворянство Валмиеры с приходом холодов ударялось в разгул и веселье. Скарню пнул дорожный камень. Граф Симаню этой зимой не закатит балов, не устроит пиров для своих альгарвейских приятелей и хозяев. «Об этом я позаботился», – подумал капитан.

Торжество переполняло его. Поэтому Скарню поздней, чем следовало бы, заметил, что из трубы крестьянского дома не поднимается дым, а заметив, нахмурился: сам он в такую погоду растопил бы печь пожарче. В дровах Даукту не испытывал недостатка: у амбара громоздилась внушительная поленница, накрытая брезентом.

Однако Скарню не встревожился. Если Даукту, его жена и дочка предпочитают кутаться в шубы до бровей – это их забота. Капитан двинулся к дому. Курица в его руках покачивалась, как маятник.

И только тогда он заметил, что дверь распахнута настежь.

Скарню застыл в нерешительности.

– Что-то тут неладно, – пробормотал он, не зная, заглянуть в дом или бежать без оглядки. В конце концов любопытство победило.

Подойдя поближе, он заметил, что на двери что-то криво накорябано. Белила оплывали потеками, но все пять слов можно было прочесть: «МЕСТЬ СИМАНЮ – НОЧЬ И ТУМАН».

Скарню почесал в затылке.

– И что это должно означать? – поинтересовался он у зимнего неба.

Ответа не было. Капитан окликнул Даукту по имени. И снова – тишина. Скарню подумал, что стоило бы отступиться… и шагнул вперед.

Молчание внезапно показалось ему зловещим. Деревянные ступеньки ухнули под каблуком так громко, что Скарню дернулся в испуге и снова позвал Даукту, но из дома не донеслось ни звука. Капитан шагнул в сени, уже жалея, что не повернул назад, пока было можно.

Что-то шевельнулось в комнате. Скарню замер. Рыжая лиса, подбиравшая объедки из упавшей на пол миски – тоже. Потом лиса нырнула под грубо сколоченный табурет, а Скарню заглянул в кухню. Печь была холодна и пуста. На плите – ничего. Когда он вернулся комнату, лисы уже не было.

– Даукту! – крикнул капитан.

Ответом ему было молчание. Он никогда не осмелился бы заглянуть в чужую спальню без приглашения. Но сейчас… сейчас он решил, что никто не обидится.

Но и хозяйская спальня под крышей была пуста и прибранна. Маленькая комната напротив, принадлежавшая, верно, дочери Даукту, – тоже. Могло показаться, что хуторянин и его семейство вышли куда-то ненадолго. Вышли… и, если вывернутая на пол миска что-то значила, больше не вернутся.

– Ночь и туман, – пробормотал Скарню.

Он никогда прежде не слышал этих слов, но мог догадаться об их значении. Для Даукту, его жены и дочери они стали роком.

Он сбежал по лестнице и торопливо вышел из дома, чтобы вновь осмотреть входную дверь. Потом медленно покачал головой и, по-прежнему не выпуская из рук злосчастную курицу, двинулся назад, к своему дому. Обратный путь показался ему гораздо длинней. Капитан рвался нанести еще один удар по альгарвейским захватчикам… но пока он размышлял, те, если только Скарню не обманулся, ударили сами.

На дороге он никого не встретил, словно вся округа сгинула – сгинула в туманной ночи, подумал он. Капитана передернуло, и вовсе не от холода.

Увидев Меркелю, кормившую кур у амбара, Скарню неслышно вздохнул с облегчением. Беда, что пришла на хутор Даукту, могла разразиться и здесь. Но нет: вон и Рауну поправляет покосившийся забор. Скарню помахал обоим рукой.

Оба замахали в ответ.

– В чем дело? – спросил Рауну. – Даукту отказался жрать эту костлявую тушку и тебе пришлось ее волочь обратно?

Меркеля расхохоталась. Капитан и сам посмеялся бы, если не то, что он увидал на хуторе Даукту.

– Его там не было, – отозвался он голосом невыразительным, точно наизусть читал из букваря.

Меркеля продолжала кормить цыплят – оне еще не знала, что значит этот ровный тон. А вот Рауну начинал воевать, когда Скарню еще на свет не появился. Верный вопрос он задал с первой попытки:

– Что с ним случилось?

Меркеля выпрямилась, напрягшись.

– Ночь и туман, – ответил Скарню. Он объяснил, что увидал на дверях дома Даукту и в самом доме.

– «Месть Симаню», да? – подавленно пробормотал Рауну. – Почему они взяли именно его? Знали, что он из наших или наугад выбрали? А если хотели отомстить за Симаню, почему не оставили тела в доме?

– Не могу тебе ответить, – отозвался капитан. – Хотя очень хотел бы. Особенно на первый вопрос.

– Когда людей убивают, – вмешалась Меркеля, – всем понятно, что случилось. А вот когда люди пропадают без следа – тут-то и начинаешь гадать. То ли альгарвейцы их вывели в лес и спалили, то ли бедняги еще живы и мучаются, потому что рыжики не дают им умереть.

– Эк, какая… приятная мысль, – пробормотал Скарню, но, поразмыслив немного, признал: – Это звучит разумнее, чем все, до чего я успел додуматься по дороге.

– Ага. – Рауну кивнул. – На альгарвейцев похоже: попытаться запугать нас.

– Если они пытали Даукту и его родных, я уже начинаю бояться, – заметил Скарню. – Чего только не расскажет человек, когда ему выдергивают ногти по одному или насилуют дочь у него на глазах.

– Меня они живой не возьмут, – объявила Меркеля. За поясом она, как любая крестьянка, держала хозяйственный нож. Пальцы ее гладили рукоять, словно ласкали капитана. – Пожри меня силы преисподние, если я позволю им надругаться надо мной или выжать из меня хоть слово!

– Нам всем следует держать при себе оружие, – промолвил Рауну.

Скарню кивнул, размышляя, хватит ли у него отваги покончить с собой. Хотя… ради того, чтобы избежать встречи с альгарвейскими пыточных дел мастерами, пожалуй, да.

Той ночью он спал с жезлом под подушкой. Но альгарвейцы – или же подручные покойного Симаню с их дозволения – не вломились на его хутор, как это случилось с Даукту. На следующее утро Рауну отправился в город за гвоздями, солью и, если повезет, сахаром: всем тем, чем хозяйство не могло себя обеспечить. С собой ветеран прихватил кортик – достаточно длинный, чтобы достать до сердца.

Едва Рауну скрылся за поворотом, Скарню и Меркеля, не перемолвившись ни словом, разом оставили дела и поспешили наверх в спальню, чтобы заняться любовью. В этот раз Скарню был столь же настойчив, как обычно – его подруга; капитана не оставляла мысль, что этот раз последний, и он стремился оставить сладкую память о нем на оставшиеся ему дни. На вершине наслаждения он застонал так мучительно, словно кнуты альгарвейских палачей уже впивались ему в спину.

Опустошенные, оцепеневшие, обессиленные, любовники вернулись к нескончаемым хуторским трудам. Скарню еле шевелил руками, все время ожидая, что из-за поворота вывернет Рауну или солдаты короля Мезенцио – интересно, кто придет первым?

Первым оказался Рауну. Спина ветерана согнулась под весом мешка с покупками, а лицо исказилось от напряжения.

– В городе я заметил с дюжину таких же надписей: «Месть Симаню – ночь и туман», – сообщил он, едва сбросив ношу. – Но из тех, кто – я точно знаю – борется с оккупантами, ни один не пострадал. Просто выбрали наугад каких-то бедолаг… и никто не знает, что с ними случилось.

– Приятно слышать, – ответил Скарню. – Приятно, я хочу сказать, всем, кроме тех несчастных, кто подвернулся рыжикам под руку.

– Ночь и туман, – повторила Меркеля задумчиво. – Да, они хотят, чтобы мы гадали, что случилось с пропавшими. Убиты ли? Попали в темницу, как мы тут говорили? Или рыжики сотворили с ними… то, о чем слухи твердят?

Скарню оскалился в жуткой гримасе.

– Вот о чем я еще не подумал. И не хотел, чтобы ты вспомнила.

– Если альгарвейцам дать волю, во всем мире не останется кауниан, – промолвила Меркеля.

– Из Валмиеры или Елгавы они вроде бы никого не забрали, – попытался возразить Скарню. – Если б такое случилось, мы бы знали…

– Да ну? – Это ответил Рауну, не Меркеля. Ветеран добавил всего три слова: – Ночь и туман.

– Мы не сложим оружия, – объявил Скарню. – Другого нам не остается. Они дорого заплатят за все, что сделали с нашей страной.

– О да! – Меркеля сердито тряхнула головой, так что челка цвета белого золота упала ей на глаза. Хозяйка решительно отбросила волосы назад. – Симаню, выходит, отомстил. А мы еще и не начинали.

– То, что мы живы и не опустили руки, – уже маленькая победа, – добавил Скарню.

Когда война только начиналась, а капитан полагал, что благородная кровь делает его достойным блестящих погон, ему казалось иначе. Теперь он многому научился.

Бембо поднял бокал с вином:

– За то, что время в Громхеорте не прошло без толку!

– Угу. – Пезаро опрокинул бокал в пасть, предоставив Бембо любоваться его многочисленными подбородками, и жестом подозвал замотанную подавальщицу: – Еще два бокала красного, милочка! – Фортвежка молча кивнула. Сержант вновь обернулся к Бембо: – Я, знаешь ли, рад и тому, что нам не приходится больше маршировать день за днем.

– Чистая правда, не поспорю, – согласился Бембо.

Подавальщица наполнила их бокалы из глиняного кувшина. Предыдущий круг оплачивал Бембо, поэтому на сей раз наступила очередь Пезаро выложить на стол серебряную монетку. Подавальщица подхватила ее и направилась прочь. Пезаро тут же ущипнул ее за седалище. Фортвежка подскочила зайцем и бросила на толстяка гневный взгляд.

– Зря это вы, – расстроился Бембо. – Теперь она будет делать вид, будто мы два привидения.

– Это вряд ли, – пророкотал Пезаро. – Можно подумать, я единственный в таверне руки распускать умею.

Оглянувшись, Бембо вынужден был кивнуть. Заведение располагалось через улицу от жандармских казарм, и альгарвейцев в нем было полным-полно – а те никогда не стеснялись распускать руки с женщинами, будто то в своем краю или на захваченной земле.

– Как думаете, за пару монет ее можно завалить? – полюбопытствовал Бембо.

– А чтоб мне провалиться, коли знаю, – ответил сержант. – По мне, так и пробовать неохота. Желтоловолосые девки в солдатских бардаках посимпатичней будут.

– Тут не поспоришь, – отозвался Бембо. – Эти фортвежки – они все словно из кирпича сложены. – Он хотел сказать что-то еще, но прервался, глядя на другого жандарма за столиком через проход. – Ах ты ж, силы горние! Альмонио опять нажрался до пьяных соплей.

Пезаро выругался, ерзая на табурете, – чтобы выпростать из-под столешницы внушительное брюхо, ему пришлось вначале отодвинуться от стола и только затем обернуться. По лицу молодого жандарма ручьем текли слезы. Альмонио был пьян до невменяемости. По столу перед ним катался глиняный кувшин вроде того, с каким расхаживала подавальщица, – пустой совершенно.

– Вот же бедолага хренов, – пробормотал Пезаро, качая головой. – С чего он только решил, что ему в жандармерию дорога?

– Нельзя было ему потакать, когда он отказался вытаскивать кауниан из домов вместе с нами, сержант, – заметил Бембо. – Мне это занятие самому не по душе – вот еще повод порадоваться, что мы сидим в Громхеорте, а не таскаемся по проселкам, – но я свою долю работы тянул исправно. – Он опустил глаза. – И не только работы.

Если бы он не посмеялся над своим брюхом, это сделал бы Пезаро – невзирая на то, что сержант был еще толще своего подчиненного.

Пезаро опрокинул очередной бокал.

– Думаешь, если б я его заставил, было б лучше?

– Ну вы же сами всегда говорите, сержант: ничто так не проясняет мозги, как пинок по заднице, – ответил Бембо.

– Знаю-знаю! – Пезаро снова махнул подавальщице, но та сделала вид, что не заметила. – Кишка у него тонка для нашей работы, вот что, – добавил сержант, проворчав что-то. – Ну и я подумал: если заставить его, может совсем умом тронуться.

– У меня только для тяжелой работы кишка тонка, – похвастался Бембо.

– А то я не заметил, – ответил Пезаро таким тоном, что жандарм невольно зажмурился. – Силы горние, парень, – окликнул он Альмонио, – возьми себя в руки!

– Простите, сержант, – пробормотал молодой жандарм. – Я все думаю… и думаю… что случится с теми ковнянами, когда их на запад отвозят. Вы же знаете. Я знаю, что знаете. Почему вы со мной ума не лишились?

– Они наши враги, – уверенно промолвил Пезаро. – А врага бьют без жалости. Таков закон.

Альмонио покачал головой.

– Они… просто люди. Мужчины, женщины, дети со светлыми волосами и смешным древним наречием. Иные из них были солдатами, правда, но с фортвежцами, что сдались нам в плен, мы ничего скверного не делали. Уж дети и женщины-то ничем не навредили Альгарве.

– Все кауниане жаждут нашей крови, – ответил Пезаро. – Елгаванские чучелки едва не отбили у нас Трикарико, если ты забыл. Они искали нашей погибели с тех пор, как мы разгромили их дряхлую, побитую молью империю, – столько веков – и ненавидели нас отчаянно после Шестилетней войны. Так говорит король Мезенцио, и по мне – он прав.

Альмонио упрямо покачал головой. Потом примостил на столе локти, уткнулся в них носом и мгновенно захрапел.

– Когда очнется, ему полегчает, – заметил Бембо, – до следующей пьянки, по крайней мере.

– Ну так оттащи его в казарму и брось на койку, – буркнул Пезаро.

– Как, в одиночку? – удивился жандарм.

Пезаро хмыкнул: сержант прекрасно знал, что его подчиненный не любит делать лишних усилий. Но в последний момент толстяк смилостивился:

– Ну ладно. Вон Эводио сидит за столом у стены. Эй, Эводио! Да, ты – а с кем я, по-твоему, разговариваю?! Иди сюда, помоги Бембо!

Эводио ткнул в сторону нежданнного напарника двумя растопыренными пальцами: альгарвейский непристойный жест, не уступавший в древности имперским руинам. Бембо ответил тем же. Взвалив безмятежно спящего Альмонио на плечи, они отчасти понесли, отчасти поволокли пьяного сослуживца на улицу.

– Тут бы его и бросить, – пропыхтел Бембо посреди мостовой. – Может, если ему телега башку переедет, соображения прибавится немного.

– Грязным делом мы занимаемся, – отозвался Эводио. – Еще грязней солдатского – те хотя бы видят настоящего врага с жезлом в руках.

Бембо уставился на него с некоторым удивлением:

– Тогда что ж ты не обливаешься с ним на пару пьяными слезами, коли так?

Эводио пожал плечами, едва не уронив свою половинку Альмонио.

– Работа у нас такая. Просто, как по мне, так и гордиться нам особенно нечем.

Поскольку Бембо сам полагал, что гордиться альгарвейской жандармерии особенно нечем, он и спорить не стал.

Вдвоем они кое-как уложили бесчувственного Альмонио на койку. Один из жандармов, игравших в кости посреди казармы, поднял голову.

– Эк ему паршиво будет, когда проснется, – предрек он с ухмылкой. – Бедный похмельный блужий сын…

– Ему уже паршиво было, – ответил Бембо, – иначе он бы так не нажрался.

– А-а, он из этих? – понимающе кивнул другой. – Ничего, послужит еще немного и сообразит, что нечего изводиться, коли поделать ничего не можешь.

Кости легли не в его пользу, и жандарм разразился руганью.

– Нечего изводиться, – со смехом начал Бембо, – коли…

– Сам заткнись!

Когда на следующее утро Бембо высунул нос из казармы, его затрясло. Обыкновенно в Громхеорте погода стояла не хуже, чем в Трикарико, но как раз сегодня задувал с юго-запада пронизывающий ветер, глумливо напоминая о бескрайних степях Ункерланта, где зародился.

– Со мной всегда так, – проворчал жандарм, начиная обход.

Толстяк всегда был готов пожалеть себя, справедливо полагая, что, кроме него, никто другой этим не озаботится. Несколько утешило его, что встречные фортвежцы и кауниане страдали от холода не меньше него самого. Самые состоятельные могли набросить поверх кафтанов или рубах теплые плащи и замотать шеи шарфами, но большинству, как и Бембо, приходилось терпеть. Когда особенно злой ветерок забрался жандарму под юбку, альгарвеец пожалел, что не носит штанов по примеру кауниан.

За время службы он успел отыскать несколько заведений, где можно было стрясти подачку. В одном он вытребовал кружку горячего чаю с медом и выхлебал так поспешно, что обжег язык. Зато в животе потеплело немного – чего жандарм и добивался.

Когда он выходил из трактира, мимо прогрохотала железными ободами по булыжнику телега, везущая поденщиков на дорожное строительство: больше фортвежцы и несколько кауниан, еще более тощие и обтрепанные, чем их товарищи. Платили им за ту же работу куда меньше, чем фортвежцам. Бембо не особенно сочувствовал им: могло быть хуже – ему ли не знать?

– Доброго вам утра, жандарм! – крикнул ему один из фортвежских рабочих, но на старокаунианском – оно и к лучшему, потому что на местном наречии Бембо и пары слов не мог связать.

Мгновение спустя жандарм признал фортвежца: это был тот самый парень, что помог ему отыскать казарму, когда Бембо только прибыл в Громхеорт. Альгарвейцу не хотелось отвечать по-кауниански при свидетелях, но шляпу он снял и вежливо помахал знакомому. Тот махнул рукой в ответ.

Через пару кварталов Бембо услыхал, как за углом отчаянно скандалят двое – мужчина и женщина. Взявшись за дубинку, жандарм свернул в грязный переулок – выяснить, кто там нарушает порядок.

– Что за дела? – рявкнул он по-альгарвейски.

Поймет ли его кто-нибудь – вопрос другой, но спорщики разом заткнулись. Вздорили, как оказалось, солидного вида фортвежец с изрядно потасканной каунианкой. Но, потасканная или нет, женщина неплохо владела альгарвейским.

– Он меня надул! – вскричала она, указывая на клиента. – Получил свое, а теперь платить не хочет!

– Врешь, сучка! – взвыл фортвежец, тоже на языке оккупантов – возможно, он вел дела за границей, прежде чем началась война. – Ну скажите, офицер, на что мне сдалась эта дешевка?

– А кто тебя знает! – Бембо сплошь и рядом доводилось слышать о богатых альгарвейцах со странными вкусами, а чем фортвежцы хуже? – И как он тебя, говоришь, пользовал? – поинтересовался он у шлюшки.

– В голову, – буркнула та. – Я его давно знаю – он слишком ленив, чтобы трахаться.

Пропустив мимо ушей нечленораздельный вопль ярости, вырвавшийся у фортвежца, Бембо глянул на колени каунианки. Свежая грязь не успела еще высохнуть.

– Плати, – приказал он фортвежцу, многозначительно поигрывая дубинкой.

С руганью и жалобами купчишка все же запустил руку в кошель, сунул каунианке сребреник и ушел, бормоча что-то неласковое под нос. Каунианка внимательно оглядела Бембо.

– А ты, небось, захочешь половину себе забрать – если не все, – заметила она.

– Нет, – ответил жандарм, не раздумывая, и сам удивился: а почему, собственно? В расплату за всех кауниан, что прошли под его конвоем в эшелоны на запад? Бембо и сам не мог сказать. Впрочем, тут ему в голову пришла другая мысль. – Зато можешь по-иному расплатиться.

– Я почему-то так и подумала, – устало и цинично усмехнулась шлюха. – Ну так иди сюда.

Выходя из переулка пару минут спустя, Бембо насвистывал что-то бравурное. Утро обещало быть прекрасным.

И снова они отступали, отступали по глубокому снегу, выпавшему даже здесь, на севере. Дрожа и матерясь, Леудаст подтягивал вверх полы белой накидки, пытаясь пробраться по обочине разбомбленной, разъезженной бывшей дороги на Котбус. Альгарвейские драконы, видно, считали, будто от дороги что-то еще осталось, поскольку время от времени вместе со снегом на землю падали ядра. Порой вслед за разрывом слышались вопли раненных осколками ункерлантских солдат.

– Сударь, – окликнул Леудаст капитана Хаварта, догнав понемногу полкового командира, – сможем мы удержать их до столичных окраин?

– Покуда в Котбусе остается хоть один живой защитник, города им не взять, – уверенно ответил Хаварт.

На какой-то миг это успокоило капрала, но затем Леудаст сообразил, что и этого может оказаться недостаточно. Они миновали поляну, усеянную мертвыми, застывшими телами: ункерлантские крестьяне, зарезанные ункерлантскими же чародеями в отчаянной попытке подавить губительные чары, нацеленные рыжиками на их войско.

Какой же погребальный костер запалит конунг Свеммель, чтобы не позволить противнику подойти к столице? При мысли об этом кровь Леудаста застыла, будто скованная ледоставом в зимнюю стужу. Капрал надеялся, что до этого не дойдет… но только он и его измученные товарищи могли остановить надвигающегося врага.

На краю поля замаячили неуклюжие приземистые силуэты. Леудаст машинально вскинул жезл при виде бегемотов – реакция столь же привычная, сколь бессмысленная, – но сержант Магнульф предупредил:

– Не стреляй! Это наши.

Действительно, бегемоты направлялись на восток, навстречу подступающим альгарвейцам.

– Мы их всех бросаем в бой, – согласился Леудаст. – Если бы еще они могли продержаться подольше в этом бою, совсем хорошо было б.

Задумавшись, он не заметил, что приближается к деревне, пока не обнаружил, что вышел на ее окраину.

– Рассыпаемся! – закричал капитан Хаварт. – Рассыпаемся! Будем обороняться здесь! Отныне рыжики ни одной нашей деревни не возьмут без боя! И мы будем обороняться, пока хоть один из нас остается в живых!

Леудаст забежал в избу, ничем не отличавшуюся от той, где он жил раньше, пока печатники конунга Свеммеля не загребли его в армию. Сразу стало теплее – утих пронзительный ветер. Солдат выглянул в окно и кивнул довольно. Из дома открывался прекрасный обзор, хотя снег валил так густо, что наступающих с восхода альгарвейцев различить еще нельзя было. Впрочем, они увидят своего противника еще позже.

Леудаст едва успел выбрать себе лежку, как альгарвейские ядрометы начали забрасывать деревеньку снарядами. Стены дрожали так, что Леудаст побоялся – сейчас крыша на голову рухнет вместе с чердаком.

– Эффективность, – с горечью прошипел он.

Конунг Свеммель эффективности добивался, а вот альгарвейцы, похоже, впитывали ее с молоком матери. С самого начала войны их ядрометы держались ближе к передовой, чем ункерлантские. «Вот и еще одна причина, почему мы отступали до самого Котбуса», – подумал капрал.

Что будет дальше, он понимал прекрасно. Обработав позиции противника разрывными ядрами, альгарвейцы опробуют прочность обороны и попытаются обойти защитников с фланга. Какие части прикрывают деревню справа и слева, Леудаст не знал, но был уверен твердо: если рыжики полезут на деревню в лоб, то лбы себе и порасшибают.

– Вот они! – заорал кто-то.

Леудаст выглянул в окно. И действительно – снегопад не до конца скрадывал очертания темных фигурок. Альгарвейцы не додумались прикрывать мундиры белыми накидками, чтобы не выделяться на фоне заснеженных полей. Леудасту странным образом стало спокойней оттого, что противник его тоже не безупречен.