Текст книги "Сердце из терновника и льда (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Одна.

Я к окну подошла. Стекло холодное, толстое. Снаружи метель воет, белый свет застилает.

Сумка с корнем на кровати лежит. Я её взяла, шнурок развязала.

– Тилли, – прошептала я, и ком в горле встал.

Представила Бэт. Сидит она сейчас, бедная, у кроватки. Ждет. На дверь смотрит. А я тут. В шелках, в башне, с принцем раненым и кучей врагов под дверью.

Злость и отчаяние внутри в такой коктейль смешались – хоть спичку подноси, взорвусь.

– Садовница, значит, – сказала я в пустоту. – Цветочки вам выращивать? Чтоб красиво было?

Посмотрела на ладонь. Шрам белый, тонкий. Затянулся, как на собаке. Сила внутри бурлит, выхода требует.

– Глупый, упрямый Валериус! – прошептала я, кулак сжимая. – Зачем притащил? Думал, я тебе тут оранжерею разведу? Ага, щас. Разбежался.

Я оглядела комнату.

– Ладно, – сказала я сама себе, встряхиваясь. Слезами горю не поможешь. – Сначала поем. Потом помоюсь. А потом…

Я прищурилась, глядя на кристаллы в камине.

– А потом мы тут наведем свои порядки. Я вам покажу «Садовницу». Я здесь такой терновник выращу, что вы все у меня по струнке ходить будете. И Принца вылечу, и Советника этого проучу, и домой вернусь!

Я решительно направилась в ванную.

– И первым делом, – пробормотала я, расстегивая грязный плащ, – надо найти кухню. Небось, питаются одной амброзией, доходяги. Борща бы им наварить, с пампушками… Глядишь, и подобреют.

Глава 6

Вода в купели была горячей – и на том спасибо.

Я терла кожу жесткой мочалкой до красноты, пытаясь стереть с себя невидимые, липкие следы чужих взглядов в тронном зале. Ишь, вылупились, ироды! Будто я не человек, а репа на базаре – щупают глазами, оценивают, не гнилая ли.

Мыло у них, конечно, душистое, тут не поспоришь – фиалками пахнет да чем-то морозным, но пенится плохо. Экономит Принц на мыле, что ли? Или у них тут вода такая, жесткая, что грязь не берет?

Когда вода остыла, я вылезла, стуча зубами. Глядь – а одежды-то моей старой и след простыл! Плащ походный, штаны надежные шерстяные, рубаха льняная – всё утащили, ворюги!

Вместо нормальной одежки на мраморной скамье лежит… тьфу, срамота одна. Стопка шелка, тонкого, как паутина, цвета грозового неба. Я это в руки взяла – оно ж течет сквозь пальцы! Никакой шерсти, никакого хлопка.

– И как я в этом ходить буду? – спросила я вслух у пустоты. – Тут сквозняки такие, что уши в трубочку сворачиваются, а они мне – сорочку ночную подсовывают!

Натянула я эту «красоту». Скользнула ткань по телу, холодная, противная. Плечи голые, спина голая. Ну чисто девка портовая, прости господи.

Подошла к зеркалу – во всю стену, в раме серебряной. Смотрю на себя: бледная, как моль в обмороке, глаза огромные, темные, волосы мокрые, сосульками висят. Под глазами тени залегли.

– Ну, Элара, – сказала я своему отражению, пощипав себя за щеки, чтоб хоть румянец появился. – Краше в гроб кладут. Ничего, выберемся. Корень заберем, Принца этого, олуха, построим, и домой. Там у меня тесто не поставлено, дел невпроворот.

Вышла я в спальню. Камин горит. Окна огромные, черные провалы в ночь, и оттуда дует так, что шторы колышутся. Законопатить бы их надо, да ваты нет.

Внезапно тяжелая дверь – щелк!

Я аж подпрыгнула. Схватила со столика подсвечник тяжелый, серебряный. Если это тот домовой, Пип, пришел с очередными глупостями я его напугаю. А если кто другой…

Дверь отворилась без скрипа. На пороге стоял Валериус…

Матушки мои! Переоделся, значит. Вместо камзола рваного – рубашка черная шелковая, ворот расстегнут, брюки свободные. Но вид… Ох, краше в гроб кладут – это про него сейчас. Лицо цвета свежего творога, губы бескровные, а под глазами синяки такие, что хоть сейчас в лечебницу.

Стоит, плечом о косяк опирается, шатает его.

– Опусти подсвечник, Элара, – голос тихий, усталый. – Серебро меня не убьет. Только разозлит. А у меня сил нет злиться.

– Вы сказали, что меня никто не потревожит, – я подсвечник не опустила. Наоборот, перехватила поудобнее, как скалку. – Или слово Принца Фэйри нынче дешевле грибов в базарный день?

Он криво усмехнулся – жалко так, по-мальчишески – и шаг внутрь сделал, дверь за собой закрывая.

* * *

– Я сказал, что никто не коснется тебя без моего разрешения. А себе… я никаких обетов не давал. Я, может, сам себя разрешил.

Прошел он к креслу у камина, двигаясь как-то боком, ломано. Вижу – руку правую к плечу прижимает, бережет. Рухнул в бархат, голову откинул, глаза закрыл и выдохнул сквозь зубы со свистом:

– С-с-с…

– Вы кровью истекаете, охламон вы этакий, – констатировала я, не двигаясь с места. – Весь ковер мне закапаете. Кто чистить будет?

– Наблюдательно, – глаза не открывает. – Железо штука дрянная. Капризная. Магия на него не действует, раны не закрываются. Само должно зажить.

– «Само»! – фыркнула я. – У меня в лавке таких «само» полная книга записи покойников. Зачем приперлись-то? Чтоб умереть в моем кресле и меня подставить? Найдут вас тут холодным – меня ж казнят до первых петухов! Скажут – ведьма Принца сглазила!

Он один глаз приоткрыл. Искры там синие пляшут – боль, раздражение и… смешинка?

– Я умирать не собираюсь, маленькая язва. Не дождешься. Я поговорить пришел. Сядь. В ногах правды нет.

– Я постою. Полезнее для осанки.

– Сядь! – рявкнул он вдруг, и в комнате так похолодало, что у меня мурашки размером с горох по спине побежали.

– Ишь, раскомандовался, – проворчала я, но к кровати подошла и на краешек присела. Подсвечник на тумбочку поставила, но рядышком, под рукой. – Ну, слушаю. О чем беседовать будем? О погоде? Или о том, как вы меня, честную девушку, из дома уволокли, как мешок картошки?

– Похитил? – он бровь выгнул. – Что-то я не заметил, чтоб ты шибко сопротивлялась.

– А у меня выбор был? – возмутилась я. – С одной стороны – вы со своим зверинцем, с другой – жених бывший с арбалетом. Куда ни кинь – всюду клин! Я, может, думала, вы порядочный, спасли меня, а вы… Эгоист вы, Валериус, вот вы кто!

– Замолчи, трещотка. Голова от тебя гудит, – он поморщился, руку на лбу держа. – О будущем твоем поговорить хочу. И о моем. Ты хоть поняла, дуреха, зачем я тебя в эту глушь притащил?

– Потому что я… как бишь её… Садовница? – слово это я с трудом выговорила. – Что бы это ни значило.

– Это значит, что ты – единственное существо, способное репу вырастить там, где даже плесень дохнет, – он на свои руки посмотрел. Пальцы длинные, бледные, красивые, но холодные – жуть. – Мир мой загибается, Элара. Ты ж видела. Холод, стужа вечная. Зима без конца и края. Магия Фэйри истощается.

– Жалко, конечно, – соврала я. Не жалко мне их было ни капельки. У меня Тилли там горит, а этот о климате рассуждает! – Но я-то тут при чем? Я аптекарь, а не агроном!

– В центре Цитадели сад есть. Мертвый сад. Там Древо растет – Сердце Двора. Спит оно уже тысячу лет. Пока спит – мы угасаем. Помрет Древо – помрем и мы. В ледышки превратимся.

* * *

Он замолчал, на огонь глядя. Лицо печальное стало, человеческое.

– Пророчество есть, – буркнул он. – Мол, только рука смертной, в которой Весна бурлит, может его разбудить. Искали мы тебя веками. Предки мои девок таскали сюда сотнями… Да всё без толку. Ни у одной дара такого не было. А ты… ты розы на снегу вырастила от одной капли! У тебя внутри не кровь, а удобрение сплошное!

– И что теперь? – я руки на груди скрестила, пытаясь согреться. – Хотите, чтоб я вашей… кем стала? Придворной лейкой? Штатным садоводом?

Валериус ко мне повернулся. Взгляд у него пополз по лицу, по шее, на плечи голые съехал. Я напряглась, думаю: сейчас скабрезность скажет, как пьяный конюх. Но нет, глаза холодные, расчетливые.

– Обычно, – медленно так говорит, слова цедит, – Король Садовницу в жены берет. Традиция такая. Брак магию скрепляет, к роду привязывает, чтоб, значит, наверняка.

У меня внутри всё упало и покатилось.

– Чего⁈ – взвизгнула я, вскакивая. – Замуж⁈ За вас⁈ Да ни в жизнь! Вы… вы ж ледышка! Монстр! Убийца! Да я лучше за лешего пойду, он хоть теплый и шерстяной!

– Сядь! – гаркнул он и тут же скривился, за плечо схватившись. – Ох… Боги, какая ж ты громкая. Как иерихонская труба. Не делал я тебе предложения, глупая! Размечталась!

Я замерла. Рот открыла, закрыла.

– Что?

– Я сказал – традиция требует, – он усмехнулся криво. – Но я не традиционалист. И жена-человек мне нужна, как рыбе зонтик. Ты ж стареть начнешь быстрее, чем я моргну. Морщины, маразм, нытье… Нет уж, увольте.

Я медленно села обратно. Обидно даже стало. Я, может, и не красавица писаная, но и не страшилище!

– Тогда чего вам надобно, старче?

– Сделка, – он вперед подался. Лицо бледное, глаза горят. – Простая, честная, купеческая сделка. Без всяких «люблю-куплю».

– Какая такая сделка?

– Ты остаешься здесь. Работаешь в оранжерее. Задача простая – оживить Древо. Как – твои проблемы. Хоть пляши перед ним, хоть песни пой, хоть навозом обкладывай. Мне важен результат. Как только первый лист распустится… – он паузу сделал, в глаза мне глядя. – Я тебя отпущу.

Я моргнула.

– Отпустите? Домой? В Хоббитон? Вы сейчас не шутите, Ваше Ледянейшество?

– Домой, – кивнул он важно. – С золотом. Столько дам, что весь твой городишко купить сможешь вместе с мэром, ратушей и тем стражником-предателем. Охранную грамоту дам, с печатями, чтоб ни одна тварь из Сумеречного Леса к тебе на пушечный выстрел не подошла. Вернешься к своим банкам-склянкам, будешь жить припеваючи.

Звучало сладко. Слишком сладко. Как мед, в который мышьяка подмешали.

– А сроки? – прищурилась я. – Сколько возиться-то? Десять лет? Пятьдесят? Для вас это миг, а для меня – вся жизнь пройдет! Вернусь старухой, кому я там нужна буду с вашим золотом?

– Один год, – твердо сказал Валериус. – Ровно один цикл сезонов. Четыре времени года. Если за год не справишься… значит, Древо сдохло окончательно, и держать тебя тут смысла нет. Кормить только зря.

– И что тогда? Убьете меня? В расход пустите?

* * *

– Тогда тоже верну домой. Без золота, конечно, и без почестей, но живой. Я бесполезные инструменты не ломаю, я их выбрасываю.

Жестоко. Но честно. По-хозяйски.

Смотрю я на него. Ищу подвох.

– А чего это вы такой добрый? – спрашиваю подозрительно. – Могли бы цепями приковать. Заколдовать. В подвале запереть и заставить работать за миску похлебки.

Валериус встал. Качнуло его сильно, за спинку кресла ухватился, побелел. Постоял, отдышался. Подошел к окну, в метель смотрит.

– Магия Весны капризна, Элара. Насилием можно заставить канаву копать, а цветок распуститься – нет. Тебе захотеть надо. Полюбить это дело. Или хотя бы награду захотеть…

Валериус повернулся ко мне спиной. Рубашка на лопатках натянулась.

– К тому же, – добавил тише, – не хочу я брака. Ни с кем. Никогда. Это… личное. Аллергия у меня на семейную жизнь.

Между нами повисла тишина. Год. Один год в холодильнике, среди надменных эльфов, в обмен на свободу, богатство и безопасность.

Если откажусь – сидеть мне тут пленницей вечно. Если соглашусь – получу доступ к саду, к инструментам… изучу замок. Найду выходы. А там, глядишь, и раньше сбегу.

– А корень? – спросила я деловито. – Тот, что в сумке.

Валериус обернулся.

– «Лунная Скорбь»? Тут он бесполезен, как прошлогодний снег.

– Он мне ТАМ нужен! В Хоббитоне! Девочка умирает, Тилли! Я ж за ним шла, жизнью рисковала!

Валериус плечами пожал. Скривился от боли.

– Могу посыльного отправить. С корнем. Оставит на пороге у твоей пекарши. Мне не сложно, а тебе приятно.

Я аж вскочила. Подсвечник чуть не уронила.

– Вы сделаете это? Правда? Вот прям сейчас?

– Это будет аванс. Первый взнос по сделке. Знак, так сказать, доброй воли и моего королевского великодушия.

У меня дыхание перехватило. Он может спасти Тилли! Прямо сейчас!

– Я согласна! – вылетело у меня раньше, чем подумала. – По рукам!

Валериус посмотрел на меня внимательно, с прищуром.

– Хорошо. Но учти, Элара: сделка с Принцем – это тебе не репу на рынке покупать. Нарушишь слово – станешь моей рабыней до конца дней, будешь полы мыть языком. Попытаешься сбежать – найду и в башню запру, где окон нет, одни мыши.

– Поняла я, не глухая, – я к нему подошла. Теперь, когда он не на троне сидел, а стоял сгорбившись, бледный от боли, он казался… ну, почти человеком. Жалко его даже стало, дурня. – Я работаю на вас год. Оживляю ваше полено сушеное. Вы лекарство ребенку – сейчас же, а меня через год домой. С деньгами и бумагой охранной.

– И никаких попыток убийства меня или моих подданных, – добавил он с усмешкой. – И солью не кидаться.

* * *

– Если они меня убить не будут пытаться, – парировала я. – И еду нормальную дадут. И одежду теплую!

– Справедливо. Договорились.

Протянул он мне руку здоровую. Левую.

– Скрепим?

Смотрю я на его ладонь. Узкая, изящная, кожа белая. Если коснусь – всё, назад дороги нет. Магия запечатает, как сургуч.

Вспомнила я лицо Бэт заплаканное. Вспомнила Каэла, как он в меня целился, ирод. И лавку свою пустую. Терять-то мне, по сути, нечего. Кроме своих цепей, как говорится.

Вложила я свою ладонь в его.

Ох и холодная! Как ледышку в руку взяла. А моя – горячая, печная.

Когда пальцы сплелись, воздух между нами вспыхнул. Я аж зажмурилась! Тонкая золотая нить, как струна, обвила наши запястья, запульсировала светом, затянула узел – и впиталась в кожу. Жжение легкое, как от крапивы.

– Сделка заключена, – прошептал Валериус.

И руку не отпускает. Смотрит на наши ладони соединенные с каким-то странным выражением. Будто чудо увидел.

– Ваша рука… – начала я, пытаясь вырваться.

– Твоя теплая, – закончил он, и голос у него дрогнул. – Слишком теплая. Горячая.

Резко разорвал контакт, отступил на шаг. Маску свою чопорную нацепил, но вижу – смутился, чертяка.

– Завтра на рассвете за тобой придет Пип. Покажет оранжерею. Одежду подберут… более подходящую для копания в грязи. Роба там, фартук.

– А лекарство? – напомнила я строго. – Уговор дороже денег!

– Давай сюда свой корень.

Я к кровати метнулась, из-под подушки мешочек достала. Корень там – грязный, в земле, страшненький. Валериус его двумя пальцами брезгливо взял, как дохлую мышь.

– Фу, ну и гадость. Отправлю теневого вестника. К утру будет у твоей пекарши.

Развернулся и к двери пошел. У самого порога замер, но не обернулся.

– Спокойной ночи. Постарайся не замерзнуть. В Восточной Башне сквозняки гуляют, я велю завтра окна утеплить.

– Спокойной ночи, – буркнула я. – А вы постарайтесь не истечь кровью, Валериус. Вы мне теперь живым нужны. Чтоб домой вернуть. И рану промойте, спиртом или чем там у вас… Хоть вином!

Он хмыкнул – и мне показалось, что в этом звуке было что-то похожее на смех. Дверь закрылась, замок щелкнул.

Я на запястье посмотрела. Под кожей золотая вязь мерцает, еле заметно. Ох, хомут я себе на шею надела…

– Один год, – сказала я темноте. – Ладно. Я заставлю это сухое дерево цвести, даже если мне придется поливать его слезами этого ледяного выскочки!

Подошла к окну. Метель поутихла. Где-то там, внизу, тень черная от стены отделилась и в небо скользнула, на запад. Понес вестник лекарство.

Значит сдержал слово. Пока.

Я на кровать рухнула, прямо поверх одеяла. Сил нет, ноги гудят.

– Завтра, – пробормотала я, закрывая глаза. – Завтра мы тут устроим… генеральную уборку. И кухню найду. Небось, голодом морят, одни сосульки грызут… Борща бы… с чесночком…

И провалилась в сон, а ладонь всё еще помнила холод его пальцев. Странный такой холод. Одинокий…

Глава 7

Поутру, в глаза лупил холодный, настырный, безжалостный свет.

Я села в кровати, кутаясь в пуховое одеяло по самый нос. Перина подо мной была мягкая, как облако, но, честное слово, спать на облаке – удовольствие сомнительное. Проваливаешься, спина колесом, подушек – гора, а толку чуть. Шея затекла так, будто я всю ночь мешки с мукой таскала, а не в королевских покоях почивала.

Живот предательски заурчал – громко, раскатисто, на всю эту ледяную спальню. Еще бы, в таком холоде!

– Доброе утро, миледи Садовница! – раздался скрипучий голосок, от которого я чуть не сиганула на люстру, веси она чуть ниже.

У подножия кровати стоял Пип. Домовой держал над головой огромный серебряный поднос, который был явно тяжелее его самого раза в два. Ручки дрожат, уши – как лопухи на ветру.

– Мать честная! – выдохнула я, прижимая одеяло к груди. – Ты чего подкрадываешься, как мышь к крупе? У меня ж сердце не казенное!

– Я не подкрадывался, я материализовался, – важно поправил он, с кряхтением водружая поднос на парящий столик. – Его Высочество приказал накормить вас по человеческому протоколу номер семь. Никаких зачарованных фруктов, от которых уши растут, и вина из одуванчиков. Только скучная, смертная еда. Это яблоки из человеческого сада. Больше ничего добыть не удалось, уж не обессудьте.

Я с недоверием глянула на поднос.

Три яблока. Красные, блестящие, натертые, поди, воском. И всё?

– Это что, шутка? – спросила я, тыкая пальцем в фрукт. – Это, по-твоему, завтрак? Для растущего организма, которому, между прочим, мир спасать надо? Где каша? Где яйца? Хлеб где, в конце концов? Разве ж так гостей встречают, пусть и пленных?

– Яблоки, – упрямо повторил Пип, начиная раскладывать на кресле стопку одежды. – Полезно. Витамины.

– Витамины… – проворчала я, беря яблоко. Холодное, аж зубы сводит. – Напоминает сказку о Белоснежке. Сейчас откушу и буду тут валяться красивым трупиком, пока ваш Принц меня не поцелует. Тьфу, прости господи, не дай бог.

– Если вы боитесь яда, то зря, – фыркнул Пип, разглаживая несуществующие складки на рубашке. – Принц потратил слишком много магии на ваше спасение, чтобы травить вас антоновкой! Ешьте. Вам понадобятся силы. Сегодня вы идете в Оранжерею, а там, говорят, лопатой махать надо.

Я вздохнула и вонзила зубы в яблоко. Хрустнуло звонко, сок брызнул. Вкусное, зараза. Сладкое, с кислинкой. Но сытости от него – как от воздуха. Пока я уничтожала этот скудный паек, Пип комментировал мой новый гардероб.

– Штаны из кожи златохвостика. Прочные, не промокают, грязь к ним не липнет. Рубашка из хлопка – Его Высочество сказал, что шелк вы порвете за пять минут, зная вашу грацию. И жилет с карманами. Много карманов, как вы любите, чтоб всякий хлам таскать.

– Это не хлам, а полезные ингредиенты, – поправила я с набитым ртом. – А мои старые вещи где? Плащ мой верный?

– Постираны, починены и лежат в шкафу на нижней полке, – Пип нос сморщил, будто лимон съел. – Хотя я бы сжег этот плащ. Он пахнет… человечиной. И пылью дорожной.

– Я и есть человек, Пип. И пахну я работой и травами. А не вашей морозной пустотой.

– Это поправимо, – буркнул он и исчез с тихим хлопком.

Замечательно. Сервис – высший класс.

* * *

Я вылезла из-под одеяла. Холодно-то как! Пол ледяной, ковры, хоть и пушистые, а не греют.

Начала одеваться. Штаны сели идеально – надо же, угадал с размером, окаянный. Кожа мягкая, к телу приятная, не скрипит. Рубашка плотная, добротная, манжеты на пуговках. Жилет вообще сказка – карманов штук десять, и глубокие! Сюда и семена, и ножичек, и пирожок если добуду влезет.

Подошла к шкафу, дверцу открыла. Мой старый, потертый плащ висел там, как бедный родственник среди роскошных мехов и мантий. Родненький мой.

Сунула руку в карман плаща. Пальцы нащупали мелкий сор – крошки сухой мяты, пару головок засохшей лаванды, забытое семечко подсолнуха, ниточку какую-то. Мои сокровища. Я сгребла их в кулак бережно, как золото, и переложила в карман новых брюк. Хоть что-то свое, живое, пахнущее домом.

Дверь распахнулась без стука.

Матушки! Ну кто ж так входит? Ни «можно», ни «разрешите».

Валериус влетел в комнату, неся с собой волну холодного воздуха, от которой у меня мурашки по спине забегали.

– Дверь закройте! – гаркнула я раньше, чем успела подумать. – Сквозняк же, всё тепло выдует!

Он замер на пороге, бровь приподнял.

Сегодня он выглядел лучше, тут не поспоришь. Вчерашняя серость с лица сошла, сменилась благородной мраморной белизной. Двигается плавно, хищно, как кот, который мышь заметил. И только едва заметная скованность в правом плече – держит его чуть выше левого – напоминает, что досталось ему вчера крепко. На нём темно-синий камзол, серебром расшитый, воротник высокий, шею скрывает. Красивый, паразит, хоть на выставку ставь.

– Ты готова, – он меня взглядом окинул, оценивающим таким. – Штаны тебе идут больше, чем платье. Не стал изменять твоему… специфическому вкусу.

– Спасибо за комплимент, Ваше Ледяное Величество, – я руки на груди скрестила. – Мы идем оживлять ваше полено? Или у вас еще какие планы по заморозке населения?

– Сначала – техника безопасности, – он шаг ко мне сделал. – И перестань ворчать, голова от тебя болит.

Достает из кармана что-то блестящее.

– Подойди.

Я напряглась.

– Это еще что за новости?

– Это гарантия того, что ты не разнесешь мой замок на камешки, если чихнешь неудачно, – он еще ближе подошел. – Дай руку. Левую. Ту, через которую магия течет.

Я руку за спину спрятала.

– Ага, сейчас. Чтоб вы мне пальцы отморозили?

– Элара, не тяни время. Мне больно стоять, – тихо добавил он.

Я вздохнула. Ладно, жалко его, убогого. Протянула руку нехотя. Валериус перехватил мое запястье. Пальцы у него сухие, прохладные, как атлас. Щелкнул чем-то – и на руке у меня браслет оказался.

Широкий такой обод, массивный, из темного металла, рунами покрытый. Тяжелый, зараза! Грамм двести, не меньше.

Щелк.

Замок закрылся без ключа, будто металл сросся сам с собой. Шов исчез.

* * *

И в ту же секунду я почувствовала… пустоту. Тот жар, что гудел у меня под кожей с момента пробуждения, как печка растопленная, вдруг исчез. Будто заслонку закрыли. Тишина внутри.

– Что вы сделали? – я дернула рукой, пытаясь стянуть эту гадость. Ногтями подцепила – не поддается! Сидит плотно, как влитой. – Снимите это немедленно! Я ничего не чувствую! Вы мне руку передавили!

– Это Лунное Серебро, – спокойно объяснил Валериус, мою руку не отпуская. – Оно магию фильтрует. Не блокирует полностью, но напор сдерживает, а в некоторых случаях и помогает. Теперь ты не сможешь выпустить силу случайно, от эмоций. Только осознанно. И только тогда, когда я позволю.

– Вы на меня ошейник надели! – прошипела я, в глаза ему глядя. – Только на руку! Это ж кандалы! Как я работать буду? Оно ж тяжелое, мешает, за всё цепляться будет! А если я тесто месить буду?

– Называй как хочешь, – он плечами пожал. – Твоя сила нестабильна. Ты – ходячий катаклизм с метлой. Вчера ты розы вырастила на снегу, а завтра что? Превратишь Восточную Башню в джунгли? Я не могу рисковать своим домом. Ремонт нынче дорог.

– Вы меня боитесь.

Он усмехнулся. Наклонился ко мне – так близко, что я почувствовала запах морозной свежести, исходящий от его кожи. Приятный запах, черт побери. Чистый.

– Я боюсь за тебя, глупая. Неуправляемая магия сжигает носителя, как сухие дрова. Ты сгоришь за месяц без ограничителя, и останешься горсткой пепла. А мне нужен живой садовник, а не урна с прахом. Считай это… Моей заботой о тебе.

Я попыталась руку вырвать, но он держал крепко. Его большой палец случайно скользнул по пульсу на моем запястье.

– Твое сердце бьется как у птички, – тихо сказал он, и голос его стал глуше. – Тук-тук-тук. Успокойся. Я не съем тебя. Сделка в силе.

Отпустил меня и отступил сразу на два шага.

– У тебя есть час, чтобы привыкнуть к обстановке. Прогуляйся, посмотри замок, если хочешь. Но в Западное крыло не ходи – там сквозняки и привидения злые. И в подземелья не лезь – там сыро. И не пытайся снять браслет ножом – сломаешь нож, а столовое серебро у меня казенное.

– А если мне… по нужде приспичит? – ядовито спросила я. – Тоже у вас разрешения спрашивать? В письменном виде?

– Попробуй, – хмыкнул он и к выходу направился. – Через час я пришлю за тобой. Оранжерея ждет, не дождется.

Дверь за ним закрылась.

Я на браслет посмотрела. Тускло мерцает, змеюка. Чувствую его вес каждой клеточкой. Унизительно! Только я крылья расправила, только силу почуяла, а меня – бац! – и снова в рамки. Сначала Каэл со своими «витаминками», теперь этот с серебром.

Все мужики одинаковые. Лишь бы «защитить», «исправить», «ограничить». Нет бы сказать: «Элара, ты молодец, давай вместе горы свернем!». Нет, им надо, чтоб я смирная была. Удобная.

– Ну ничего, – пробормотала я, рукавом браслет прикрывая. – Мы еще посмотрим, кто кого.

Недовольно цокнув языком, я вышла в коридор. Осмотреться надо. Хозяйским глазом, так сказать.

* * *

Замок был огромным. И каким то нежилым что-ли. Я шла по длинным галереям, шаги тонули в ворсе синих ковров. Статуи из льда провожали меня слепыми белыми взглядами. Портреты на стенах висят – мрачные фэйри в коронах, носы задрали. Предки, наверное. Все смотрят с одинаковым выражением: «Как же нам скучно править этим холодильником».

Красиво тут. Безумно красиво, врать не буду. Стены полупрозрачные, свет играет. Но мертво всё.

Ни цветов в вазах – хоть бы сухоцвет поставили! Ни запаха воска, ни дерева нагретого, ни сдобы.

Дошла до балкона огромного, выглянула наружу. Внизу лабиринт сада, снегом заваленный. Скука смертная. Где-то там Оранжерея – моя новая каторга.

Холод пробрал до костей и я быстренько вернулась в свою комнату.

Меня затрясло. То ли от холода, то ли от злости.

Это место высасывает радость, как паук муху. Склеп, а не дворец. Как я тут год проживу? Я ж взвою от этой белизны! Мне цвет нужен! Запах! Жизнь!

Сунула руку в карман, достала горсть своего «мусора». Веточки лаванды ломкие, семена серые.

– А давай-ка проверим твой браслетик, Валериус, – прошептала я, сжимая травы в кулаке. – Посмотрим, какая у тебя тут «техника безопасности». Сказал вроде, если магия по моему желанию делается, то и браслет мешать не должен!

Подошла к камину. На полке чаша стоит, хрустальная, пустая – для красоты, видимо. Я туда травы высыпала.

Закрыла глаза. Сосредоточилась.

Раньше магия в руках ощущалась как река бурная, плотину рвущая. А теперь, с браслетом, она похожа на тонкий ручеек. Я мысленно к этому ручейку потянулась.

– Ну-ка, – приказала я. – Пахни! Вспомни лето, вспомни луг за домом бабушки…

Браслет на запястье нагрелся. Не сильно, но ощутимо.

– Давай же! Не ленись!

Искра прошла через серебро. Щелкнуло что-то внутри меня.

Травы в чаше начали тлеть, словно их невидимый огонек лизнул. Дымок пошел – тоненький, сизый.

И комнату наполнил запах.

Матушки мои! Мята перечная, чабрец, лаванда, земля нагретая… Запах дома, чая, уюта. Настоящий!

Я вдохнула полной грудью, и голова закружилась от удовольствия. Вот оно! Живое!

– Получилось, – я улыбнулась, руки потирая. – Работает система, только нажим нужен правильный.

Огляделась. Взгляд упал на кувшин с водой на столике. Подошла, палец опустила в воду. Холодная, безвкусная.

– А если так? Компотику бы…

Представила цвет. Теплый, золотисто-желтый. Солнечный. И вкус – лимон с медом.

Браслет снова нагрелся, завибрировал, как шмель. Вода в кувшине подернулась рябью. На мгновение вспыхнула золотом, а потом по ней пятно расплылось – желтое, янтарное.

Я палец облизала. Кисло-сладко! Лимон!

– Неплохо для начала, – сказала я себе, наливая «солнечную воду» в стакан и делая глоток. – Можно магичить, если с умом подходить.

В дверь постучали. Деликатно так.

– Миледи? – голос Пипа. – Пора. Оранжерея не ждет!

Я воду допила залпом. Тепло по желудку разлилось, бодрость появилась. Поправила тяжелый браслет на руке, встряхнула волосами. Пусть думают, что я смирилась. А у меня теперь в комнате лимонад есть!

– Иду, Пип! – крикнула я бодро.

Вышла из комнаты, оставляя за собой шлейф аромата летних трав, который в этом ледяном царстве казался чем-то чужеродным и прекрасным.

– Веди в Оранжерею, – скомандовала я домовому, который носом смешно поводил, принюхиваясь к мяте. – Посмотрим, что там у вас умерло. Работы небось, непочатый край!

Глава 8

Путь до Оранжереи оказался не близкий. Пип семенил впереди, подпрыгивая на высоких ступенях, как мячик, и без умолку трещал о величии рода Зимних Принцев, о подвигах предков и о том, какой чести я удостоилась. Я его почти не слушала, занятая тем, что старалась не переломать ноги на скользких ступенях и не отставать.

Мы вышли через боковую дверь в сад, и морозный воздух тут же ударил в лицо с размаху. Я сразу пожалела, что не вытребовала у Пипа шарф. Нос защипало, щеки онемели.

Сад же представлял собой… Ну, как бы это помягче сказать? Лабиринт из высоких, идеально подстриженных кустов… льда. Ледяные скульптуры, имитирующие живую изгородь! Листики вырезаны, веточки… Красиво? Да. Мертво? Безусловно.

Мертвое, застывшее великолепие. Ни птички не чирикнет, ни жучок не проползет. Скукотища.

Под ногами хрустел снег – идеальный, белый, как сахарная пудра. Ни единого следа, кроме цепочки маленьких отпечатков лап Пипа и моих сапог. Казалось, здесь никто не ходил годами. Дворники тут явно в дефиците.

– Мы почти пришли, миледи! – пропищал домовой, указывая ручкой-палочкой на огромное сооружение впереди. – Королевская Оранжерея! Гордость Цитадели! Ну… была гордостью.

Оранжерея напоминала гигантский скелет сказочного чудовища, выброшенного на берег. Каркас из черного металла, ажурный, красивый, поддерживал своды из мутного, толстого стекла.

У входа нас ждал Валериус.

Стоит, руки на груди скрестил, поза – «Я памятник самому себе». Смотрит на нас так, словно мы опоздали на час, хотя я была уверена, что мы пришли минута в минуту. Ветер треплет полы его тяжелого плаща, подбитого мехом, но сам он не шелохнется. Часть пейзажа, ледяная и опасная.

– Ты долго шла, – бросил он вместо «доброго утра».

– У меня короткие ноги, Ваше Высочество, – огрызнулась я, останавливаясь и переводя дух. Пар изо рта валит клубами. – И я не привыкла бегать кроссы по сугробам в новой обуви. Мозоли натру – лечить вам придется.

Он проигнорировал мой тон, привыкает, поди. Взгляд скользнул по моей одежде, задержался на браслете, тускло блестевшем на запястье, и вернулся к лицу.

– Пип, свободен. Иди пыль протирай.

Домовой поклонился так низко, что носом в снег клюнул, и испарился. Мы остались одни перед высокими стеклянными дверями. Ручки бронзовые, окислились, зеленым налетом покрылись. Срамота.

– Готова увидеть фронт работ? – спросил Валериус, берясь за ручку двери.

– Я выросла в аптекарской лавке, Валериус. Я с детства видела гнилые корни, плесень и крысиные хвосты в подвале. Меня сложно напугать плохим садоводством.

Он странно посмотрел на меня.

– У нас не гниль, Элара. У нас абсолютная, мёртвая тишина.

Он толкнул дверь. Петли скрипнули так жалобно, что у меня зубы заныли.

Я шагнула внутрь и замерла. Тепло, влажный воздух, запах земли – всё то, что я ожидала почувствовать в парнике, здесь отсутствовало напрочь. Внутри было так же холодно, как и снаружи, если не холоднее. Изоляция ни к черту.