Текст книги "Сердце из терновника и льда (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Annotation

Преданная возлюбленным, я стала пленницей Принца Зимы. В его владениях магия убивает, подданые подставляют, а безумная Мать Королева вообще жаждет моей жизни! Думали, сдамся? Как бы не так!

***

В книге вас ждут:

– Неунывающая героиня

– Опасный Принц

– Смертельные интриги

– И конечно, любовь…

Сердце из терновника и льда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Сердце из терновника и льда

Фиона Сталь

Глава 1

– Ты называешь это лечебным сбором, Элара? Это же просто сухая солома!

– Ты погляди на нее, «солома»! Марта, окстись! Это ж полынь первого сорта, я её собственными руками перебирала, каждый листик к листику, пока у меня спина колом не встала!

Старуха, будь она неладна, швырнула пучок на прилавок так, что пыль столбом встала. Я аж поперхнулась.

– Ну спасибо, удружила, – проворчала я, смахивая серый налет рукавом. – Только полы помыла, а тут снова напылили. И так в лавке серо, так еще и ты добавляешь. Три медные монеты, и ни грошом меньше. Чай, не в сказке живем, сама видишь – земля пустая, родить отказывается, будто обиделась на нас, окаянных. То, что я у леса нашла, сокровище, а не трава.

Марта губы поджала, сморщилась вся, будто лимон проглотила целиком, и давай зыркать по полкам своими глазками-бусинками. А что там зыркать? Срамота одна, а не полки. Сердце кровью обливается, как гляну.

Раньше-то у меня тут и душица была в холщовых мешочках, и зверобой золотистый, и мед в пузатых бочонках – янтарный, тягучий, дух от него стоял такой, что пчелы через стекло бились! А нынче? Пыль да паутина, хоть ты тресни.

– Внук горит, – буркнула наконец Марта, отсчитывая мелочь трясущимися руками. Гляжу на нее – платок сбился, пальцы узловатые. Жалко старую, хоть и вредная она, спасу нет. – Коли не поможет твоя трава, так и знай, ославлю на весь Хоббитон! Скажу, что Вэнсова дочка трухой торгует!

– Да тише ты, расшумелась, аж в ушах звенит. Две ложки на кружку кипятка, – наставляла я, ловко ссыпая сушеный сбор в бумажный пакет и перевязывая бечевкой. – И не просто кипятка, а крутого! Накрой блюдцем, пущай настоится минут десять, чтоб дух пошел. И давай пить, пока теплое. Да меда добавь, ежели найдется, или варенья малинового ложечку, а то горечь такая, что у мальчонки скулы сведет. Поняла, что ль?

– Поняла, не глухая, – фыркнула она.

Звякнули монеты. Я их, родимых, в кулак сгребла, и в ящик кассовый, под замок. Дверь за Мартой хлопнула, холоду напустила – страсть! Ветер с улицы так и рванул внутрь, взъерошил мои сушеные веники под потолком.

Я только вздохнула тяжко, закрыла глаза на секунду и на высокий табурет присела. Ноги гудят, будто я на них весь день воду таскала, спина ноет. Ох, не дело это молодой девке так уматываться, да кто ж, если не я?

Оглядела я свои владения. Грустно, ой грустно! В углу паутина опять сплелась, и когда только успевают, ироды восьмилапые? Вроде вчера веником гоняла. Прилавок весь в царапинах, лаком бы покрыть, да где ж его взять-то нынче? Всё в дефиците. Народ ходит хмурый, злой, каждый норовит обидеть, будто я виновата, что зима лютует, а земля-матушка спать легла и просыпаться не хочет!

* * *

Глянула на свои руки. Кожа сухая, цыпки пошли, ногти коротко острижены – не до красоты нынче. Мазать надо маслом, да где ж его напасешься? И тут опять началось…

Жар пошел.

Будто кровь внутри решила закипеть. Неделю уже маюсь. Руки чешутся так, что хоть на стену лезь, или хватай лопату и беги снег копать до самой земли. Энергия прет, а девать её некуда. Я пальцы в кулаки сжала, разжала – колет!

Я к окну потянулась, там у меня на подоконнике, среди пыльных склянок, страдалец стоит – мятный кустик в глиняном горшке. Задохлик совсем, стебель черный, листья пожухли. Одно название, а не мята. Я над ним уж месяц кудахчу, как наседка над яйцом: и поливаю аккуратно, по капельке, и на солнышко двигаю, и от сквозняков загораживаю. А он ни в какую. Помирает, бедолага.

– Ну чего ты, дурашка? – шепнула я, коснувшись сухого, ломкого листика. – Чего тебе не живется? Давай, милый, не хандри. Чай, весна скоро, солнышко пригреет, высажу тебя в огород, разрастешься…

И тут меня как током дернуло!

Ладони огнем обожгло, аж до плеч пробрало, будто я руку в кипяток сунула. Внутри что-то щелкнуло, словно пружина распрямилась. Я гляжу во все глаза – а чернота-то на листе вроде как светлеть начала? Зеленцой потянуло, свежестью, как после дождя грибного… Жизнь! Жизнь в нем затеплилась, от моих рук пошла!

– Расти, маленький, расти, хороший… – шепчу я, сама не своя. Хочется этот горшок обнять, землицу взрыхлить, силы в него влить.

Дзинь! – колокольчик над дверью так звякнул, что я чуть горшок не уронила.

Сердце в пятки ушло! Руку отдернула, за спину спрятала от греха подальше. Стою, дышу через раз, щеки горят, как у гимназистки.

– Надеюсь, ты не разговариваешь с растениями, Эл? Говорят, это первый признак, что крыша поехала. А в наше время безумных и так хватает, каждого второго в лечебницу сдавай!

Каэл. Явился, не запылился.

Стоит в дверях, здоровенный, как шкаф, всю раму загородил. Снег с сапог стряхивает прямо на мой чистый пол! Нет бы веником обмести снаружи, там же специально веник стоит! Но нет, мы гордые, мы стражники, нам по статусу не положено о чистоте думать.

Но хорош, чертяка, тут не поспоришь. Плечи – во, косая сажень, куртка форменная сидит как влитая, волосы темные, вечно растрепанные, глазами своими карими зыркает с прищуром. Девки по нем сохнут, вздыхают, а он всё ко мне ходит. Приятно, конечно, женскому сердцу, но уж больно он дотошный. Иной раз хуже маменьки родной.

– Землю проверяла, – соврала я, глазом не моргнув, а сама улыбаюсь, как дурочка, чтоб не заподозрил чего. – Привет, Каэл. Ты чего так рано? Случилось чего, или начальство наконец-то совесть поимело и отпустило?

* * *

– Отпросился, – он прошел внутрь, по-хозяйски так огляделся. Ну точно ревизор! Полки окинул взглядом, углы проверил. В его движениях была уверенность человека, который знает, что его здесь чаем напоят и пирогом накормят, если таковой найдется. – Начальник гарнизона совсем с цепи сорвался, орет как резаный. Боится, что этой зимой нам не хватит припасов. Говорят, Зимний Двор шалит на границах, лезет на рожон.

У меня аж мурашки по спине побежали. Фэйри эти, Неблагой Двор, не к ночи будь помянуты… Вечно от них одни беды: то молоко скиснет, то куры не несутся, то зима на полгода затянется.

– Да они вечно шалят, – отмахнулась я, стараясь говорить бодро. – Каэл, ты на меня так не смотри. Жива я, здорова, только умоталась с этими покупателями, сил нет! Марта всю душу вытрясла за три копейки.

– А ну-ка покажи руки.

Голос строгий и смотрит ведь с подозрением, брови нахмурил. Заботливый он, конечно, слов нет, но иногда так опекает, что дышать нечем. Будто я не молодая деваха двадцати лет отроду, хозяйка лавки, а дитё неразумное.

– Да чистые у меня руки, мыла я их! – попыталась я отшутиться.

– Элара.

Ну всё, тон такой, что спорить бесполезно. Я вздохнула тяжко и ладони на прилавок выложила. А они дрожат, предатели, мелкой дрожью, как осиновый лист на ветру.

Он подошел, своими ручищами мои пальцы накрыл. Тепло. Мозоли у него жесткие, мужские, меч держать привычные, а не ложку. Только вот вместо спокойствия меня опять жаром обдало! Внутри всё заходило ходуном! Энергия бушует, выхода просит. Мне бы сейчас в землю пальцы запустить, грядку вскопать, сорняки подергать – сразу бы полегчало! А от его прикосновения только хуже.

Я дернулась, хотела руки убрать, а он – хвать! Держит крепко, не вырвешься.

– Ты горячая! – глаза у него округлились, паника плещется на дне. – Элара! Ты опять⁈ У тебя приступ?

– Да пусти ты, больно же! Медведь ты, Каэл, ей-богу! – шиплю я.

– Таблетки пила? Настойку принимала? – он уже не спрашивал, а допрашивал. Прямо как матушка в детстве, когда я варенье вишневое без спросу съела и перемазалась. – Смотри мне в глаза!

– Забыла я! – огрызнулась я, пытаясь вырваться. – Закрутилась! Кору дуба привезли, три мешка, перебирать надо было, пока не отсырела, полы мыть… Вот и вылетело из головы! Я ж не железная!

– Вылетело у нее! О полах она думает! – Каэл аж побелел, губы в нитку сжал. – Ты хоть понимаешь, глупая, что с тобой будет? Ты же сгоришь!

Он суетливо полез во внутренний карман куртки, достал тот самый пузырек из темного стекла. Маленький такой, безобидный с виду, а внутри гадость редкостная.

– Ты же знаешь, что твоя хворь – не шутки. Кровь у тебя дурная, горячая, её остужать надобно. Доктор еще когда говорил, помнишь? Если не пить, сгоришь изнутри, как свечка!

Помню я. Слабое сердце, редкая лихорадка. Нельзя волноваться, нельзя напрягаться, нельзя магичить. Сиди, Элара, ровно, вышивай крестиком и пей горькую водичку. Тьфу.

* * *

Каэл пробку откупорил, и мне в нос ударило этой микстурой. Запах, как будто гвозди ржавые в болоте мочили неделю, а потом сахаром присыпали. Тошнотворный, приторно-металлический. Желудок сразу узлом завязался.

– Не буду, – я нос ворочу, как капризная барышня. – Меня с нее мутит, Каэл. Может, ну её? Чайку с мелиссой попью, полежу, и всё пройдет…

– Пей, говорю! – он ко мне шагнул, пузырек к губам подносит. В глазах страх неподдельный. – Ради меня, Эл. Пожалуйста. Ты же не хочешь умереть? Не хочешь меня одного оставить в этом бардаке?

Вот же хитрец. Знает, на что давить. Знает, что я одиночества боюсь пуще смерти, и что он у меня один остался, кто хоть слово доброе скажет. Ну и как тут откажешь, когда на тебя такие глазищи смотрят!

– Ладно, – выдохнула я, сдаваясь. – Давай сюда свою отраву.

Взяла пузырек. Стекло холодное, скользкое. Зажмурилась, выдохнула и залпом, чтоб вкус не чувствовать.

Мать честная, какая же гадость! Во рту привкус железа и тины, горло обжигает холодом, в животе будто кирпич упал. Меня аж передернуло.

Но подействовало сразу, тут уж не поспоришь. Жар этот непонятный, буйный, сразу схлынул. Руки опустились, вялость накатила такая, что хоть ложись прямо тут, на прилавок, и помирай. Всё стало серым, скучным, ватным… Никаких тебе зеленых листиков, да радости. Голова тяжелая, мысли вялые, как мухи осенью. Зато и зуд прошел. Спокойно стало. И пусто.

– Вот и умница, – Каэл сразу оттаял, плечи опустил, заулыбался. Пузырек пустой забрал, припрятал обратно в карман. – Видишь? Тебе уже лучше. Глаза нормальные стали, человеческие, не блестят, как у лихорадочной.

– Угу, – буркнула я, чувствуя, как язык заплетается. – Мне лучше. Спасибо, кормилец. Спаситель ты мой ненаглядный.

Он обошел прилавок, сапогами опять скрипнул, и обнял меня. Я носом в куртку уткнулась. Пахнет кожей, снегом и немного лошадиным потом. Грубо, зато надежно.

– Я никому не дам тебя в обиду, Эл, – шепчет мне в макушку, по волосам гладит. Рука у него тяжелая, теплая. – Пока я рядом, с тобой ничего не случится. Я прослежу, чтобы ты всегда принимала лекарство. Не дам тебе сгореть.

– Заботливый ты мой, – пробормотала я, чувствуя, как веки слипаются. Спать бы сейчас, а не торговать…

– Просто я знаю, что для тебя лучше, – ответил он. И как-то так твердо сказал, что мне не по себе стало. Будто не о здоровье моем печется, а забор вокруг меня строит.

Хотела я спросить, что он имеет в виду, да тут колокольчик опять – дзинь!

– Эй, хозяйка! Есть кто живой в этой богадельне? – раздался грубый мужской бас. – Мазь от обморожения надобна, пальцы стынут, мочи нет! И побыстрее шевелись!

Каэл меня отпустил нехотя, на посетителя зыркнул так, что тот аж притих.

– Иди, – кивнул мне Каэл. – Работай. А я подожду тебя тут, на лавке посижу. Вечером метель обещали, свету белого не видно будет, провожу тебя до дому. Не хватало еще, чтобы ты замерзла и снова заболела, горе ты мое луковое.

Я кивнула, передник поправила, лицо попроще сделала, нацепив привычную маску вежливой лавочницы. Энергии ноль, внутри пустота и легкая тошнота от лекарства.

Оглянулась мельком на окно, на горшок с мятой.

Вроде был там зеленый росток? Видела же я, как листик расправляется?

Да нет, показалось! Торчит сухая черная палка, как и была. Почудилось.

«И слава богу, – подумала я, доставая банку с гусиным жиром для покупателя. – Меньше магии, меньше проблем. А с пылью мы завтра разберемся. Устрою генеральную уборку, всё перемою, глядишь и жить веселее станет».

Я отвернулась от окна и шагнула к прилавку, натягивая на лицо дежурную улыбку.

– Вам мазь, говорите? Есть отличная, на барсучьем жиру, с календулой. Сама варила, душу вкладывала. Берите, не пожалеете, пятки будут как у младенца…

Я болтала привычные глупости, нахваливала товар, даже не подозревая, что это был последний спокойный день в моей размеренной, пропахшей пылью и лекарствами жизни…

Глава 2

Ветер за окном выл так, будто стая голодных волков решила устроить спевку прямо у меня под окнами. Ставни дребезжали, жалуясь на судьбу, и я лежала в темноте, глядя в потолок, и думала: вот ведь погода, собаку на двор не выгонишь, а ставни-то надо было с осени подтянуть, петли смазать! Эх, недоглядела! Теперь лежи, слушай этот концерт.

Во рту было гадко. Это всё Каэлово снадобье, будь оно неладно. От него в голове туман, мысли ворочаются медленно, как сонные мухи в патоке, а в теле такая лень, что хоть веником меня гоняй, с места не сдвинусь!

Стук внизу раздался совсем некстати. Сначала робкий такой, будто мышь-переросток скребется, а потом как начали молотить!

– Да кого там нелегкая принесла в такую ночь? – проворчала я, с трудом отдирая голову от подушки. – Дверь мне выломаете, ироды, кто чинить будет? Пушкин? Или, может, сам Король Фэйри с молотком явится?

Я спустила ноги на пол. Доски ледяные, аж пальцы скрючило. Накинула шаль поверх ночной рубашки, кутаясь поплотнее. Зябко, дом выстудило, печь к утру остыла. Спускалась по лестнице, держась за стенку, чтобы не шлепнуться – ноги ватные, не слушаются, ступеньки скрипят на весь дом: «скрип-скрип», будто ворчат вместе со мной.

– Элара! Элара, открой, Христом богом молю!

Голос женский, сиплый. Не иначе, Бэт, пекарша наша. Ну точно, она. И чего ей, дурехе, дома не сидится? У нее муж под боком теплый, печи горячие, булочками пахнет… А она по ночам шастает.

Я подошла к двери, чувствуя, как от щелей тянет могильным холодом. Отодвинула тяжелый засов – тот лязгнул недовольно – и толкнула створку.

Матушки мои!

Вместе с Бэт в лавку влетел целый сугроб. Ветер рванул так, что пучки трав под потолком закачались, как висельники, а снежная крупа моментально засыпала мой чистый порог.

– Мать честная, – ахнула я, наваливаясь на дверь плечом, чтобы закрыть её против ветра. – Ты чего творишь, оглашенная? В одной куртке мужниной, без шапки! Волосы мокрые, сосульками висят! Простудишься, сляжешь – кто городу хлеб печь будет? Я, что ли? У меня своих дел по горло!

Бэт тряслась вся, губы синие, глаза шалые, огромные, полные слез. Вцепилась в меня ледяными пальцами, куртка с плеча сползает, а под ней только сорочка тонкая.

– Тилли! – хрипит, и зубы стучат, выбивая дробь. – Горит вся! Вторые сутки жар, Элара, она меня не узнает! Я ей твои травки давала, как ты велела, примочки делала, а толку чуть!

У меня внутри всё сжалось, и сон как рукой сняло. Тилли – кнопка пятилетняя, славная девчушка, вечно нос в муке, а коленки в зеленке. Прибегала ко мне за лакричными палочками… «Лихорадка Шептунов», чтоб ей пусто было. Ходит по городу, детей косит. Страшная болезнь, быстрая.

– Я ж тебе всё отдала, что было, милая, – говорю ей строго, а саму аж качает от жалости и бессилия. Я взяла её руки в свои, пытаюсь растереть, согреть. Кожа у нее холодная, как у лягушки. – Иву давала? Малину заваривала? Мед добавляла, чтоб пропотел ребенок?

* * *

– Не помогает! – Бэт в голос завыла, вырвала руки и начала трясти меня за плечи, как грушу-дичку. – Помирает она! Ты слышишь⁈ Сделай что-нибудь! Ты ж травница, ты ж всё знаешь, у тебя бабка ведьмой была! Лекарь этот, олух царя небесного, из гарнизона приходил, руками развел, сказал – готовьтесь. Сказал, только «Лунная Скорбь» поможет! А где ж я её возьму? Где⁈

«Лунная Скорбь».

Я замерла. Корень редкий и капризный. Выглядит как скрюченный палец старика, пахнет землей и сыростью, но жар снимает лучше любого чуда! Только вот растет этот паразит исключительно там, где нормальные люди не ходят. В Сумеречном лесу. За Стеной. Там, где магия клубится туманом, а тени зубастые.

– Нету у меня, Бэт, – говорю тихо, чувствуя, как язык с трудом ворочается от лекарства. Внутри пустота, то самое «спокойствие», которое мне Каэл навязал. Будто и не сердце у меня, а камень. – И взять негде. Ты же знаешь, туда ходу нет.

– Найди! – она на колени бухнулась, прямо в лужу, что с нее натекла. Хватает меня за подол, ткань комкает. – Всё отдам! Пекарню забирай, деньги, сережки золотые! Только спаси мою девочку!

Смотрю я на нее, распластанную на полу, раздавленную горем, и чувствую, как сквозь дурман лекарства пробивается злость. Не на нее, глупую, а на жизнь эту проклятую. Почему, чтобы дитё вылечить, надо голову в петлю совать? Ведь поймают стражники – виселица за контрабанду и нарушение границы. Поймают Фэйри – и того хуже, игрушкой сделают на столетия.

А с другой стороны… Тилли. Девчушка с веснушками. Разве ж можно так оставить?

– А ну встань! – гаркнула я так, что сама испугалась. – Чего удумала, на полу валяться! Полы ледяные, еще сама воспаление схватишь!

Она подняла на меня лицо – мокрое, несчастное, нос красный.

– Иди домой, – говорю жестко, собирая волю в кулак. – Живо! Грейте девку всеми одеялами, какие есть. Водой поите, теплой, хоть с ложечки, хоть насильно вливайте. Чтоб не высохла.

– Но… Элара… – она всхлипнула.

– Иди, говорю! – я схватила её за локоть, подняла рывком и потащила к двери. – Если найду чего… сама приду. А не приду – значит, не судьба. Всё, брысь отсюда!

Вытолкала я её за дверь, в метель. Засов задвинула – клац! Прислонилась лбом к холодному дереву. Сердце бухает: тум-тум-тум. Тяжело так, натужно.

Каэл меня убьет. Вот просто возьмет и убьет своими заботливыми руками. Или запрет в лечебнице.

«Сиди дома, Элара. Вари кашу, Элара. Не высовывайся, целее будешь».

Ага, щас. Разбежался. Там ребенок помирает, а я буду в перине нежиться да сны смотреть? Ну уж нет. Не такая я, чтоб в стороне отсиживаться. Характер не тот, чтоб его.

* * *

Я решительно отлепилась от двери и полезла в чулан под лестницей. Сон как рукой сняло, осталась только мрачная решимость. Так, что тут у нас?

Свечу зажгла, поставила на полку. Тени заплясали по углам. Скинула ночнушку, зябко поеживаясь. Быстро, по-солдатски, натянула шерстяные чулки – колючие, зато теплые. Штаны плотные, мужского кроя, что для леса берегу. Свитер толстой вязки, что еще бабушка вязала – в нем хоть в сугроб ныряй. Сверху жилет кожаный – старенький, потертый на боках, зато ветер не пропускает.

Плащ достала. Капюшон в нëм глубокий, как раз лицо спрятать. Сапоги зашнуровала туго, чтоб нога не вихлялась, а то знаю я эти корни лесные, так и норовят лодыжку вывернуть.

Нож проверила. Старый друг, рукоять костяная, отполированная ладонью. Лезвие острое, только вчера точила, колбасу резать. Сойдет. Лопатку садовую в сумку сунула, веревку моток.

– Дура ты, Вэнс, – сказала я себе вслух, глядя в мутное зеркало в прихожей. Из отражения на меня смотрела бледная девица с горящими глазами. – Ох, и дура набитая. Ну да ладно, потом себя поругаю, как вернусь. Ежели вернусь…

Задула свечу, сунула в карман огниво и выскользнула на улицу.

Матушки мои! Света белого не видно. Ветер ударил в грудь, дыхание перехватило. Снег не падает, а лупит по лицу ледяной крошкой, как песком сыпет. Глаза слезятся, щеки сразу онемели.

Но это мне на руку. Погодка – во! Самое то для темных делишек. Стража сейчас по будкам сидит, носы греет над жаровнями, вино дешевое хлещет да в кости играет. Им не до патрулей. Кому охота морозиться?

Я город знаю, как свою кладовку, каждый закуток, да подворотню. Прошмыгнула переулками, где потише, прижимаясь к стенам домов. Снег скрипит под ногами предательски громко, но ветра вой перекрывает.

Добралась до Стены. Громадина черная, каменная, уходит в небо, жуть берет. Строили её предки, когда еще магия была сильна, отгораживались от соседей беспокойных. Официальные ворота, ясное дело, на замке, там стража. Но я знаю одно местечко…

В восточной части, у старого водостока, кладка рыхлая. Я еще в детстве тот лаз приметила, когда мы с мальчишками в прятки играли. Камни там шатаются, если знать, куда нажать.

Добралась, задыхаясь. Руки в перчатках задубели, не гнутся. Нашла нужный валун, навалилась всем телом. Тяжелый, зараза! Кряхтя, сдвинула, потом бревно гнилое оттащила. Образовалась щель – ни то ни сё, только кошке пролезть.

– Ну, Элара, втяни живот, – скомандовала я себе. – Меньше надо было булочек с корицей трескать!

Протиснулась бочком, обдирая плащ о шершавые камни. Куртку зацепила – треск раздался. Ну вот, рукав порвала! Тьфу ты! Теперь зашивать, заплатку ставить. Эх, убытки одни.

Вывалилась с той стороны Стены, в сугроб. Встала, отряхнулась и… замерла.

Тут, батюшки, совсем другое дело.

Как будто в другой мир попала. Тишина аж в ушах звенит, давит на перепонки. Ветра нет совсем, ни дуновения. Снег лежит ровненький, чистенький, как скатерть крахмальная на праздничном столе – ни следочка, ни веточки. Луна светит огромная, яркая, синяя какая-то, тени от деревьев резкие, черные, как чернилами нарисованные.

И воздух тут другой. Не морозный, а сладкий, приторный. Магией пахнет, будь она неладна! Голова от этого запаха кружится еще сильнее.

* * *

Пошла я вперед, стараясь ступать след в след, чтоб меньше наследить.

– Мне только корень, – бормочу под нос, успокаивая себя. – Мне чужого не надо. Возьму корешок для девочки и домой, пироги печь. Вы уж не серчайте, хозяева лесные.

Глазами зыркаю по сторонам. Страшно, жуть. Кажется, что за каждым стволом кто-то стоит и смотрит. Деревья тут старые, корявые, ветки как руки тянут. «Лунная Скорбь» – она тень любит, под вязами старыми прячется, в корнях.

Вон дерево подходящее, черное, разлапистое, как паук.

Подошла, присела на корточки. Дыхание паром вылетает. Начала снег разгребать – руки в перчатках, неудобно, но снимать нельзя, пальцы отвалятся вмиг. Копаю, а сама молюсь всем богам, каких помню.

И точно! Есть!

Слабое такое свечение из-под снега пробивается, серебристое, тусклое. Разгребла поглубже – вон он, голубчик! Торчит из земли. Страшненький, серый, чешуйчатый, на вид – сухая палка, а для Тилли сейчас дороже золота и алмазов.

– Нашлась, родимая, – выдохнула я.

Достала нож из ножен. Земля вокруг корня каменная, промерзла насквозь, звенит, когда стучишь. Надо аккуратно поддеть, чтоб не повредить, а то вся сила уйдет.

– Ну давай же, миленький, вылезай, не упрямься, – пыхчу я, ковыряя грунт острием.

Руки дрожат, то ли от холода, то ли от страха, то ли лекарство проклятое всё еще действует. Координация ни к черту! Навалилась я на нож всем весом, чтоб лед пробить…

И тут лезвие соскочило по мерзлой коре.

Вжик! – и прямо по левой ладони, между большим и указательным пальцем.

– Ах ты ж ёшкин кот! – взвыла я, выронив нож.

Больно-то как! Горячо! Перчатку распорола, кожа лопнула, кровь хлынула – густая, темная и горячая. Кап-кап-кап. Прямо на снег, на беленький, девственный.

– Ох, растяпа, ох, корова неуклюжая! – ругаю я себя, зажимая рану здоровой рукой. – Как же я теперь работать буду? Бинтовать надо…

В голове паника мечется: кровь в лесу – это плохо. Хищники почуют. Надо хватать корень и бежать, пока цела…

И тут гляжу – а снег-то, куда кровь упала, зашипел! Запузырился, как масло на раскаленной сковородке!

– Это еще что за фокусы? – попятилась я, забыв про боль.

Из земли, прямо на глазах, поперли ростки! Зеленые, жирные, шипастые! Пробили мерзлую землю, как будто это пуховая перина, раскидали снег и давай расти вверх с такой скоростью, что аж свист стоит! Стебли переплетаются, толстеют, листья разворачиваются – глянцевые, сочные.

Я и моргнуть не успела, как бутоны надулись, огромные, с капусту, и – чпок! чпок! – раскрылись один за другим.

Розы.

Красные, как моя кровь. Бархатные, темные, зловещие. И сияют изнутри рубиновым светом. А запах пошел… Мать честная! Густой такой, летний, медовый, дурманящий, но с примесью железа.

Я стою на коленях в снегу, рот разинула, ни жива ни мертва. Рука порезанная горит, но жар этот странный по жилам бежит, аж до сердца достает, пульсирует в такт этим цветам. Будто я и они – одно целое теперь.

– Это ж… это ж я натворила? – прошептала я, глядя на это безобразие. – Моя кровь, что ли, такое удобрение?

Красиво, конечно, слов нет. Розы посреди зимы, в снегу. Романтика. Только вот не к добру это. Ой, не к добру. Нарушила я закон леса, наследила, да еще и магию свою, дурную, выпустила.

И тут в лесу что-то хрустнуло.

И вой раздался, далёкий, но такой тоскливый, голодный и жуткий, что у меня душа в пятки ушла, а волосы под шапкой зашевелились.

Это не волк. И не собака. И даже не медведь-шатун…

Лес проснулся. Почуял, ирод, угощение. Чужака с горячей кровью!

– Ну всё, Элара, – сказала я себе. – Доигралась, голубушка… Пора делать ноги, пока самой не пришлось стать удобрением для этих цветочков!

Глава 3

Вой повторился. И, чтоб ему пусто было, на этот раз гораздо ближе!

Я уже дернулась было назад, к спасительной дыре в Стене, но тут взгляд зацепился за мои художества. Прямо на снегу, посреди зимы и мороза, полыхали красные розы. А рядом с ними, наполовину выкопанный, торчал тот самый корень. «Лунная Скорбь».

Если я сейчас уйду без него, Тилли не жилец. И что тогда? Зря я, что ли, лучшие штаны в сугробе мочила? Зря руку резала? Нет уж, у нас в семье дела на полпути не бросают.

Сцепив зубы так, что скулы свело, я плюхнулась на колени прямо в снег. Холодно, мокро – жуть! Ну ничего, постираем потом, высохнет.

Здоровой рукой я вцепилась в жесткий стебель корня.

– А ну иди сюда, ирод деревянный! – прошипела я, упираясь сапогами в наст. – Ишь, засел!

Корень сидел крепко, словно сама земля-матушка решила поиграть со мной в перетягивание каната. Я рыкнула от натуги, чувствуя, как по порезанной ладони течет горячее и липкое. Кап-кап. Снова на снег. Гляжу краем глаза – а там новые бутоны лезут! Прямо на глазах пухнут! Да что ж ты будешь делать, никакой управы на эту ботанику нет!

Хруст!

Наконец-то! Корень поддался, чвакнул и вылетел вместе с комом мерзлой земли. Я его даже отряхивать не стала – не до жиру, быть бы живу – и сразу в сумку. Всё, программа-минимум выполнена. Теперь – ходу!

И тут из темноты вывалилось нечто. Огромное, лохматое, сотканное из теней и сквозняка. Теневой зверь, чтоб его. Похож на волка, размером с добрую лошадь-тяжеловоза. Глаза горят синим, как спиртовки, а с клыков капает слюна. И где падает – там сразу лед намерзает.

А на спине у этого чучела восседает Всадник.

Я прищурилась. Темно, конечно, но силуэт видать. Закутан в плащ – бархатный, поди, дорогой, только непрактичный для лесных прогулок, весь в репьях будет. На голове – корона серебряная в волосах блестит. Ишь ты, цаца какая выискалась! От него холодом веет таким, что у меня ресницы инеем прихватило.

Всадник поводья натянул, зверюга на дыбы встала и давай опять выть.

– Да заткнись ты, оглашенный! – рявкнула я шепотом, разворачиваясь.

Ждать особого приглашения на казнь я не стала. Подхватив сумку, я что есть мочи припустила прочь.

Легкие сразу обожгло, будто перца надышалась. Снег, который раньше казался просто глубоким, теперь стал сущим наказанием. Хватает за лодыжки, тянет вниз, в сапоги набивается. Я спотыкаюсь, падаю, ругаюсь про себя самыми черными словами, какие от грузчиков в порту слышала, и снова бегу. Ног не чувствую, только знаю, что надо переставлять. Раз-два, левой-правой.

За спиной – рык и хруст веток. Играются, гады. Загоняют, как зайца в поле.

– Далеко собралась, маленькая воровка? – раздался голос.

* * *

Низкий такой, бархатный, с ленцой. Прямо над ухом, считай.

Я не ответила. Много чести – с каждым встречным поперечным разговаривать, когда при исполнении. Вон он, мой вяз кривой, за ним поворот и куча бревен. Если успею нырнуть, если успею за черту перевалить… Фэйри, они ж бюрократы известные: без приглашения на человеческую землю ни ногой. Закон у них такой. Хоть что-то полезное в этом мире есть.

Но я, дура набитая, забыла, с кем дело имею.

Впереди, прямо на тропинке, где я уже мысленно победный танец плясала, земля вдруг вспучилась. Треснула с жутким звуком, и из нее стена ледяных шипов выросла! Острые, как пики, прозрачные. Я едва затормозить успела, поскользнулась, бедром о дерево приложилась – ой, синяк будет во всю ногу!

Путь отрезан…

Я развернулась, спиной к шершавой коре прижалась. Рука сама собой в карман на поясе нырнула.

Там у меня заначка. Мешочек холщовый, бабушкин рецепт. Крупная соль пополам с железными опилками. Бабуля говорила: «От нечисти, Элара, лучше средства нет. Железо им шкуру жжет, как крапива, а соль глаза ест. Не убьешь, так хоть настроение испортишь».

Тень накрыла меня. Зверюга эта возникла из метели тихо. Встал в двух шагах, дышит тяжело, воняет псиной и морозом.

Всадник сверху вниз на меня смотрит. Теперь разглядела я его, красавца писаного.

Ну что сказать… Хорош, подлец, ничего не скажешь. Кожа белая, как фарфор, ни прыщика, ни морщинки – чем он, интересно, умывается? Скулы острые. А глаза – как зимнее небо перед бурей, серые, холодные, и жалости в них ни на грош.

– Ты пахнешь… – произнес он, голову набок склонив, будто диковинку в лавке рассматривает. Голос скучающий, вальяжный – … человечиной. Молоко, земля, дешевое мыло. Отвратительно…

– А ты пахнешь как холодный погреб, в котором мясо протухло! – хотела сказать я, но промолчала.

Он спешился. Одно движение – плавное, текучее – и он на земле. Сапоги дорогие, кожа тонкой выделки, и даже в снег не проваливаются. Пижон. Там, где ступает, сразу ледяная корка намерзает, ветки хрустят, ломаются. Вандал.

– Не подходи! – крикнула я, стараясь, чтоб голос командным был, как у мамы, когда она отца отчитывала.

Он только усмехнулся. Уголок губ приподнял, а глаза – ледышки.

– Или что? Ты ударишь меня веткой? Человеческая девчонка, нарушившая Границу. Ты хоть понимаешь, глупая, что твоя жизнь теперь принадлежит мне? Я могу заморозить твою кровь, могу превратить в статую для моего сада…

Он шаг сделал. Важный такой, хозяин жизни.

– А вот это видал⁈ – гаркнула я.