Текст книги "Сердце из терновника и льда (СИ)"

Автор книги: Фиона Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Выхватила мешочек, шнурок зубами рванула и, размахнувшись от души, как сеятель в поле, швырнула содержимое прямо в наглую морду теневому псу.

* * *

Зверь взвыл так, что у меня уши заложило. Тонко, визгливо, как щенок, которому на хвост наступили. Там, где железо коснулось его призрачной шкуры, дым черный повалил, зашипело, как мясо на сковородке. Искры полетели! Псина шарахнулась в сторону, сбивая с ног своего хозяина.

– Получи, мерзавец, хату! – пронеслось в голове бабушкино выражение.

Это был мой шанс. Единственный.

Я рванула вправо, огибая ледяную стену, через кусты и сугробы. Лес мелькал перед глазами пестрым калейдоскопом. Дыхание с хрипом вырывалось, в боку кололо. Еще немного! Вон он, просвет!

Вдруг воздух вокруг меня стал густым, как кисель. Холод ударил такой, что слезы на глазах замерзли. Мои ноги оторвались от земли. Какая-то сила, невидимая и грубая, подхватила меня за шиворот, как нашкодившего котенка, и швырнула спиной в сугроб.

Бум!

Удар выбил из меня весь воздух. Я закашлялась, хватая ртом снег. Легкие сковало, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лежу, звездочки перед глазами считаю.

– Достаточно, – голос прозвучал совсем рядом. И теперь в нем скуки не было. Злость была, холодная, яростная. – Терпеть не могу бегать. И ненавижу запах дешевого железа.

Я попыталась встать, но куда там! Тело не слушается, руки-ноги словно к земле примерзли. Подняла голову с трудом.

Этот… Принц Снежный… стоял надо мной. На щеке, идеальной его, фарфоровой, красное пятно расплывается – это куда соль попала. Ожог. Затягивается, правда, прямо на глазах, но всё равно приятно. Злится. Ноздри раздувает.

– Железо, – он будто выплюнул это слово. – Примитивно. И грубо. Я Лорд Валериус, Владыка Северных Ветров, и ты заплатишь за свою дерзость, смертная.

Он наклонился, протягивая руку. Перчатки он снял, пальцы длинные, бледные, красивые,но когтистые слегка. Сейчас схватит… Говорили мне, что прикосновение Зимнего Принца – это смерть. Кровь в лед превращается, сердце останавливается…

Я зажмурилась. Ну всё, Элара, отбегалась. Прости, Тилли. Прости, Каэл, не попила я твоего лекарства…

Но вместо боли я услышала странный звук. Резкий такой вздох, удивленный.

Я один глаз приоткрыла.

Валериус замер. Рука его зависла в сантиметре от моей груди. Но смотрел он не на меня. Он смотрел вниз, на снег вокруг моего распластанного тела.

А там… Матушки светы!

Там, где я упала, и моя пораненная рука коснулась наста, снег исчез. Растаял, испарился!

Вместо него буйным ковром, нагло и бесцеремонно, перли розы.

Они пробивали ледяную корку, обвивали мои ноги, как заботливая бабушка пледом укрывает. Стебли толстые, шипы длинные, острые, как кинжалы. А бутоны… Они раскрывались один за другим с тихими хлопками – «чпок, чпок, чпок». И запах пошел – густой, душный аромат оранжереи. Алый, горячий, живой какой-то…

* * *

Принц медленно перевел взгляд с цветов на мое лицо. В его глазах шторм утих, и сменился таким детским недоумением, что мне даже смешно стало. Нервное, наверное.

– Что ты такое? – прошептал наглец.

Он протянул руку к ближайшей розе.

– Не трожь! – хотела крикнуть я. – Уколешься же, дурень!

Но промолчала. Горло перехватило.

Его бледные пальцы коснулись бархатного лепестка.

По всем законам физики и магии, цветок должен был скукожиться, почернеть и осыпаться ледяной крошкой. Я ж видела, как он траву морозил одним взглядом!

Но роза… Она осталась красной. Даже потянулась к нему, нахалка, словно ластясь к холоду его кожи.

Валериус отдернул руку, как от кипятка. Смотрит на свои пальцы, потом на цветок, потом снова на меня.

– Мой холод… – пробормотал он, и в голосе проскользнула надежда, от которой у меня мурашки по коже пошли. – Он не убил её. Она живет…

Я воспользовалась тем, что он в ступоре, и попыталась отползти. Задом, задом, к дереву…

– Стоять! – рявкнул он, очнувшись.

Шагнул ко мне. На этот раз магию не применял, просто навис скалой. Я уперлась спиной в ствол. Всё, тупик. Приплыли.

– Кто ты? – потребовал он. – Имя! Род!

– Я… я просто аптекарь, – прохрипела я, прижимая к груди больную руку. – Травница я. Отпустите меня, Ваше… Холоднейшество. Я взяла только один корень. Для ребенка больного. Вам жалко, что ли? У вас тут этих корней – завались!

– Аптекарь, – он хмыкнул, но улыбка вышла кривой. – Аптекарь, чья кровь рождает весну посреди моей вечной зимы? Ты лжешь, девчонка! Или ты сама не знаешь, какой силой обладаешь. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Он резко наклонился и схватил меня за запястье здоровой руки.

Я вскрикнула, ожидая ожога. Но его кожа была просто прохладной. Приятно прохладной, как подушка с другой стороны в душную ночь. Сухая, гладкая ладонь. Крепкая хватка.

– Пусти, остолоп! – я забилась, пытаясь пнуть его сапогом по голени. Но он даже не поморщился.

– Ты идешь со мной, – отрезал он тоном, не терпящим возражений. Рывком вздернул меня на ноги, как пушинку. – И не смей брыкаться. Твой «корень» для ребенка? Если будешь вести себя прилично, не кусаться и не кидаться солью, я, так и быть, передам его в твою деревню.

– Это шантаж! – возмутилась я. – И свинство!

* * *

– Это сделка, – его лицо оказалось пугающе близко. Я видела, как расширены его зрачки – черные бездны. Он носом потянул воздух рядом с моей шеей. – М-м-м… Живая. Горячая. Ты нарушила границы. И напала на моего зверя. По закону я должен тебя заморозить и поставить в холле как вешалку. Но вместо этого я предлагаю тебе жизнь…

– Жизнь в плену у Неблагого Двора? – я сплюнула кровь с губы. – В качестве кого? Грелки? Спасибо, обойдусь!

Валериус рассмеялся.

– Смерть – это слишком просто и скучно, маленькая роза. Ты нужна мне живой. Очень, очень живой.

Он свистнул. Теневой зверь, прихрамывая на переднюю лапу и злобно косясь на меня уцелевшим глазом, подошел к нам. Шерсть дыбится, рычит утробно.

– Тихо, Тузик, свои, – буркнула я зверю.

Валериус легко, одной рукой, закинул меня в седло. Сам прыгнул следом. Его рука обвила мою талию, прижала спиной к своей твердой груди. Холодной, как мраморная плита.

– Держись, – шепнул он мне на ухо, и от его дыхания у меня волосы на затылке зашевелились. – Путь до Цитадели Вечного Инея неблизкий. И не ерзай, упадешь – собирать не буду.

Зверь рванул с места, и лес превратился в размытое черно-белое пятно. Ветер засвистел в ушах. Я успела только глянуть вниз – там, в снегу, удалялись мои розы. Единственное яркое, живое пятно в этом мертвом царстве.

Они оставались там. Невозможные. Прекрасные. Мои…

Я судорожно сжала сумку, прощупывая сквозь грубую ткань жесткий корень «Лунной Скорби». Он там. Цел. Я обязательно спасу Тилли, чего бы мне это ни стоило. Я этот ледяной замок вверх дном переверну, а этого Принца… перевоспитаю! Или доведу до нервного тика. Посмотрим, кто кого.

– Как тебя зовут? – спросил он вдруг, когда мы взмыли в воздух, перепрыгивая через верхушки елей.

Я молчала. Ага, щас. Имена имеют власть. Фэйри нельзя называть свое имя – это первое правило, которое бабушка вбивала мне в голову вместе с кашей.

– Упрямая, – он хмыкнул, и я почувствовала, как вибрирует его грудь от смешка. – Что ж. У нас будет много времени, чтобы познакомиться. Целая вечность, поди.

Мы неслись вглубь территории Фэйри, в самое сердце зимы, и я чувствовала, как с каждым метром моя старая, понятная жизнь, с её пыльными полками, запахом сушеной мяты и ворчливыми клиентами, рассыпается в прах.

«Ну ничего,» – подумала я зло, кутаясь в плащ. – «Где наша не пропадала. И не в таких переделках бывали. Главное – чтобы кормили хорошо, а с остальным разберемся».

Глава 4

Этот… Валериус, чтоб ему икалось, держал меня крепко, как мешок с картошкой. Сижу я боком, ни жива ни мертва, прижатая спиной к его каменной груди, а под нами эта теневая псина скачет. И ладно бы ровно бежал, ирод, так нет же! Каждый прыжок – удар по позвоночнику. Я только зубами лязгаю да молюсь, чтоб корень в сумке в труху не превратился. Это ж надо, «Лунная Скорбь»! Если я привезу Бэт сухую крошку вместо лекарства, сраму не оберешься.

– Отпустите меня! – пискнула я, но ветер тут же унес мои слова куда-то в ельник.

– Прекрати дергаться, – буркнул Принц мне в макушку. Спокойный такой, аж бесит. – Если упадешь, Баргест откусит тебе ногу раньше, чем ты «мама» скажешь. Он голоден, а ты пахнешь сдобой.

Я скосила глаза вниз. Тварь, которую он обозвал Баргестом, глухо ворчала на бегу.

Страх ледяной рукой сжал горло. И не за себя, дуреху, а за Тилли. В кармане, что к бедру прижат, лежит корень драгоценный. Он так близко, а толку? Провалила я всё! Нарушила закон, попалась с поличным, и теперь утащат меня в ледяной ад, в услужение к Фэйри. Буду там сосульки полировать до скончания века, а девочка умрет в жару…

Вьють!

Резкий свист, высокий такой, противный.

Баргест взвыл, споткнувшись на полном ходу. Передняя лапа у него подогнулась, словно он в кротовую нору угодил, и мы полетели кувырком.

Матушки мои! Земля с небом местами поменялись!

Валериус, надо отдать ему должное, среагировал молниеносно. Дернул меня на себя, прикрыл, как щитом. Мы рухнули в сугроб, пробороздили его метров пять, собирая снег за шиворот. Я наглоталась ледяной крошки, штаны промокли моментально – эх, шерсть-то теперь сушить замучаешься!

Но ничего не сломала, и то хлеб. Принц спружинил с кошачьей грацией и тут же на ноги вскочил, меня собой заслоняя. А я барахтаюсь, как жук на спине, отфыркиваюсь.

Баргест бился в снегу шагах в десяти. В плече у него, дымясь и шипя, торчал короткий, толстый арбалетный болт. Вонь паленой шерсти сразу же ударила в нос.

– Проклятое железо, – прорычал Валериус.

Я голову подняла, шапку поправила. Кто ж это такой смелый, что на Принца Фэйри с арбалетом попер?

И тут вижу – выходит фигура из-за елок.

Куртка стражника, знакомая до каждой потертости. Пуговица верхняя болтается – сколько раз говорила ему: «Давай пришью!», а он всё «потом» да «потом». Волосы темные, ветром растрепанные. Арбалет в руках, на нас наставленный.

– Каэл! – выдохнула я.

* * *

Сердце радостно екнуло. Каэл! Здесь! Пришел-таки, рыцарь мой, не бросил! Выследил, не побоялся через Стену перелезть, чтоб меня от чудовища спасти. Ох, напеку я ему пирогов с мясом, как вернемся, ох, накормлю!

Я кое-как на ноги встала, снег с колен отряхиваю.

– Отойди от неё, отродье! – крикнул Каэл. Голос дрожит, как струна, но держится молодцом.

Валериус даже ухом не повел. Стоит расслабленно, руки в боки, плащ на ветру развевается – ну чисто картинка из дамского романа. Только пальцы правой руки подрагивают, и с них снежинки срываются, острые, как бритвы.

– Смело, – произнес Принц, лениво растягивая слова. – Или глупость несусветная. Ты хоть знаешь, смертный, что бывает за нападение на Высокого Лорда? Или тебе жить надоело?

– Плевать я хотел на твои титулы, пока ты мою женщину держишь! – рявкнул Каэл. – Элара, беги ко мне! Живо!

Я, наконец, отряхнулась, хотя видок, поди, тот еще и шагнула к нему.

– Каэл, осторожно! Он… он магичит! – крикнула я, предупреждая. – У него там лёд, сосульки, все дела!

– Я сказал, беги ко мне! – перебил он меня.

И что-то в голосе его меня царапнуло. Не как защитник говорит, а как хозяин, у которого собака с цепи сорвалась. Зло так, с надрывом.

Я сделала еще шажок, неуверенный. Сапог в снегу утонул.

И тут я увидела.

Каэл арбалет-то перевел. Наконечник болта, тусклый такой, смазанный чем-то гадким, теперь не в грудь Валериусу смотрел.

Он мне прямо в сердце метил.

Я моргнула. Почудилось, может? Снег в глаза попал?

– Каэл? – прошептала я, руки опустив. – Ты чего удумал? Ты прицел-то поправь. Вон он, Фэйри, сзади меня стоит. А я тут.

– Прости, Эл, – лицо у него перекосило, будто он хины хлебнул. Но палец на крючке лежит твердо. – Не могу я позволить, чтоб он тебя забрал. Не могу допустить, чтоб ты одной из них стала!

– Чего? – я застыла соляным столбом. – О чем ты мелешь, остолоп?

– Я видел розы, Элара! – заорал он вдруг, срываясь на визг. – Видел кровь на снегу! Пробудилась ты! Я ж знал, знал, что так будет, если ты настойку пить бросишь! Я ж старался! Годами эту дрянь в тебя вливал, деньги тратил, а ты… ты всё равно всё испортила!

Меня аж качнуло.

– Травил? – переспросила я тихо. Внутри что-то оборвалось с тонким звоном. – Лекарство… то, от которого меня мутило? То, что ты за бешеные деньги «доставал»?

* * *

– Это был блокатор! – выплюнул он. – Змеиный яд, с пеплом рябины смешанный! Чтоб ты нормальной бабой оставалась! Чтоб со мной была, борщи варила, а не елки выращивала! Но теперь поздно. Неблагой Двор такую, как ты, не выпустит. Монстром ты станешь, Элара. А я клятву давал на могиле матери твоей, что лучше тебя в гроб положу, чем в чудовище превратиться дам.

Он не бредил. Глаза безумные, фанатичные. Он верил в то, что нес.

– Ты… ты знал? – слезы сами собой потекли, горячие, обидные. – Все эти годы? Ты знал, что у меня дар есть, и глушил его, как сорняк на грядке? Ты меня больной делал, калекой притворяться заставлял? Я думала, у меня сердце слабое, а это ты меня травил⁈

– Я душу твою спасал!

– Довольно балагана, – голос Валериуса прозвучал холодно и резко.

Принц шагнул вперед, меня плечом отодвинул. Встал передо мной – стена, а не мужик.

– Отойди, кровопийца! – взвизгнул Каэл. – Я сам её убью! Не достанется она тебе! Грех на душу возьму, но спасу!

Щелк!

Звук спуска прозвучал оглушительно громко в морозной тишине.

Я всё видела, как во сне замедленном. Тетива дрыгнула. Болт сорвался.

Я бы не успела. Стояла, рот разинув, дура дурой.

Но Валериус оказался быстрее. Он не стал щиты ледяные городить – железо их пробивает, это всем известно. Он просто рванулся навстречу, грудь подставил.

Чвак!

Глухой, влажный звук удара, от которого меня замутило.

Валериус дернулся, но на ногах устоял. Болт вошел ему прямо в плечо, пробив дорогущий бархатный камзол. Ткань, поди, золотом шита, денег стоит немерено – и всё, дырка теперь, только на тряпки пустить!

Запахло паленым мясом. Для Фэйри железо – это не просто рана. Это как кислотой плеснуть.

– Нет! – крик сам собой вырвался. Камзол же испортил!

Ну и Принца жалко, чего уж там.

Валериус покачнулся, побледнел до синевы. Медленно голову поднял. Глаза, что серыми были, теперь тьмой налились, зрачки во всю радужку. Тьма вокруг него заклубилась щупальцами, снег под ногами почернел.

Каэл побелел, как простыня после стирки. Руки трясутся, арбалет перезарядить пытается, а болт не лезет, выскальзывает.

– Ты посмел пролить кровь Королевского Дома, смертный, – голос Валериуса звучал глухо, но так страшно, что я на шаг назад отступила. – На мое покусился!

Принц рукой махнул – лениво так, будто муху отгонял.

Хрусть!

Снег под ногами Каэла вздыбился. Ледяные копья, острые, как иглы, выстрелили из земли. Окружили его частоколом, клетку сделали. Одно копье штанину ему зацепило, ногу оцарапало – Каэл заорал, на колени рухнул, арбалет выронил.

– Так тебе и надо, ирод! – подумала я мстительно.

Валериус схватился за стрелу, торчащую из плеча. Лицо перекосило, зубы стиснул так, что желваки заходили. Рывок резкий – и окровавленный кусок железа в снег полетел. Черная кровь хлынула, густая, как деготь, дымится на морозе.

– Валериус… – я невольно к нему дернулась. Надо ж перевязать, подорожник приложить… тьфу, какой подорожник зимой! Тряпку бы чистую.

– Не лезь, – прорычал он, дыша тяжело. Повернулся ко мне. Вид страшный, но красивый, зараза. – Твой… ухажер. Заботился он о тебе, как же. Убить хотел.

* * *

Я на Каэла посмотрела. Сидит он в клетке ледяной, ногу баюкает, смотрит на меня волком.

– Убей меня! – орет. – Давай! Прикончи, ведьма! Ты теперь с ними, одной мазью мазаны!

– Каэл, ты что несешь… – у меня руки опустились.

Всё. Конец. Тот образ, что я себе рисовала – добрый друг, защитник, муж будущий – рассыпался в прах, как сухая трава. Чужой он мне. Человек, который меня травил, лгал, а теперь еще и убить пытался. Да какой он мужик после этого? Охламон трусливый, фанатик.

– Я не ведьма, Каэл, – сказала я тихо, но твердо. – И не убийца я. В отличие от тебя. Я людей лечу, а ты калечишь.

– Лучше смерть!

Я к Валериусу повернулась. Он рану рукой зажимает, кровь через пальцы течет. Больно ему. А ведь меня собой закрыл. Чужой, страшный Фэйри – закрыл, а свой, родной человек – стрелял. Вот и думай теперь, где правда.

– Едем, – сказал Принц, с трудом спину выпрямляя. Гордый, чертяка.

– А этот? – я кивнула на Каэла. – Бросим тут? Замерзнет ведь.

– Лес решит, – Валериус усмехнулся, и улыбка вышла кривая, злая. – Если до рассвета доживет – значит, Зима его помиловала. А нет… волкам тоже кушать надо. Поехали. У меня сил нет с тобой препираться.

Теневой зверь, прихрамывая, подошел. Валериус с трудом в седло вскарабкался – видно, что плох он, шатает его. Мне руку протянул.

– Если ты сейчас начнешь характер показывать и в снегу топтаться, я твоего жениха точно в ледяную статую превращу. Садовым гномом сделаю. Хочешь?

Я на ладонь его посмотрела. Потом на Каэла глянула. Он замолчал, смотрит пусто в одну точку. Тьфу на него. Теперь ещё и этого дуралея спасать надо!

Я свою руку в ладонь Принца вложила.

Он меня затянул на зверя, усадил перед собой. Руки его, хоть и дрожали, но поводья взяли крепко, меня в кольцо замкнули.

– Держись, – прохрипел он мне в ухо. – И не вертись, ради всех богов. Свалишься – подбирать не буду.

Мы рванули с места.

Я не оборачивалась. Знаю, что оставляю позади всё: лавку свою уютную, книги, город. И жениха несостоявшегося, чтоб ему пусто было. Жалко потраченных лет, жалко доверия. Но я женщина практичная. Что упало, то пропало.

Главное – корень в сумке цел. Тилли спасу. А с Принцем этим… разберемся.

Когда мы над лесом взлетели, над макушками елей, я почувствовала, как жар внутри меня – тот самый, который Каэл проклятием звал – успокоился. Перестал жечь. Замурлыкал, как кошка на печи, довольная и сытая.

Я спиной к груди моего похитителя прижалась. Сердце у него бьется ровно, гулко. Значит поживëт ещё.

– Больно? – спросила я деловито, стараясь перекричать ветер.

– Терпимо, – буркнул он.

– Камзол жалко, – вздохнула я. – Бархат хороший, плотный. Зашить можно, конечно, но след останется.

Он промолчал. Только хмыкнул тихонько и руку чуть плотнее прижал, чтоб меня ветром не сдуло.

Глава 5

Теневой зверь, которого я про себя окрестила Чернышом, начал снижение. Желудок у меня подпрыгнул куда-то к горлу, а сердце ухнуло в пятки.

Я открыла глаза, которые зажмурила еще полчаса назад от страха и ветра, и аж присвистнула бы, кабы губы не замерзли.

Внизу, вырастая прямо из скал черного льда, торчала Цитадель. Моя, стало быть, тюрьма…

Ну что сказать? Огромные, острые шпили небо протыкают. Стены темные, полупрозрачные, пульсируют синюшным светом – жуть, да и только. И главное – ни кустика, ни деревца! Голый камень, лед и ветер гуляет. Сразу видно – холостяцкая берлога. Ни уюта, ни занавесочки, ни герани на окне. Хозяина тут не хватает, ох не хватает… Или хозяйки с метлой.

– Добро пожаловать домой, – прохрипел Валериус мне на ухо.

Голос слабый, сиплый какой-то. Я спиной чувствую – его трясет. Рука, что меня к себе прижимает, горячая. Железо-то действует, яд по крови гуляет. А он, ирод, держится, вид не подает. Мужики… Вечно они так: «Я в порядке, дорогая», а у самих копье из спины торчит.

– Вам лекарь нужен, а не пафосные речи, – буркнула я, когда Черныш мягко шлепнулся лапами на широкую площадку перед воротами. Камень тут был полированный, скользкий – того и гляди шею свернешь. Песочком бы посыпать…

– Мне нужно, чтобы ты молчала, – отрезал он, сползая с седла.

Пошатнулся, бедолага, но тут же стрункой вытянулся, плечи расправил. Лицо – кирпичом, маска надменная, будто он не раненый, а на парад вышел. Эх, гордыня…

Мне руку подает.

– Спускайся. И голову держи прямо, не сутулься. Они страх чуют, как акулы кровь.

Я кое-как сползла со спины зверя, сумку с корнем к боку прижимаю – там мое сокровище, спасение для Тилли. Ноги дрожат, затекли с непривычки, штаны мокрые, холодно – страсть! Но я подбородок вздернула. Еще чего, бояться их. Чай, не барышня кисейная, аптекарь я.

– Кто – они? – спрашиваю шепотом.

– Мой Двор, – Валериус пальцами щелкнул, и Черныш в воздухе растворился, дымком черным рассыпался. Удобно, конечно: кормить не надо, выгуливать не надо… – Сборище стервятников и бездельников. Только и ждут, когда я оступлюсь, чтоб добить.

Ворота перед нами – мама дорогая! – серебряные, узорами коваными изукрашенные. Красиво, спору нет, но чистить такое серебро – это ж чокнуться можно! Сколько зубного порошка уйдет!

Распахнулись они сами собой. А за ними – коридор. Темный и длинный. И ни души. Ни стражи, ни дворецкого.

Мы вошли. Шаги наши – цок, цок – эхом отлетают. Сквозняк такой, что у меня аж зубы застучали.

– Почему пусто-то так? – шиплю я, стараясь от его широкого шага не отставать. – Все вымерли, что ли, от скуки?

– Потому что здесь никто не живет, кроме тех, кто власти жаждет, – бросил он через плечо. – Это Неблагой Двор, Элара. Тут друзей нет. Тут каждый сам за себя, и все против всех.

* * *

Идем мы через залы. Один другого краше и холоднее. Люстры хрустальные висят, как застывшие водопады, пыль на них, поди, вековая – не достанешь. Полы – зеркальные, черные. Идешь и видишь, какая ты растрепанная да несчастная. И везде – холод собачий. Отопление, видно, проектом не предусмотрено.

«Ну погоди,» – думаю зло. – «Дай только освоиться. Я вам тут печек наставлю, ковров настелю. Ишь, живут как в склепе».

Наконец подошли к дверям двойным. Оттуда гул доносится, музыка пиликает заунывная, на нервы действует.

Валериус остановился. Глаза прикрыл на секунду, вдохнул глубоко, как перед прыжком в прорубь. Открыл – а там лед сплошной, ни капли боли, или страха. Актер, право слово.

– Помни, – говорит тихо, и взгляд у него тяжелый. – Ты не человек сейчас. Ты – моя находка. Собственность. И ты единственное, что может их удивить до икоты. Не смей выглядеть жалкой. Спину ровно!

– Я не жалкая, – огрызнулась я, пятерней волосы приглаживая. – Я злая. И голодная. И домой хочу!

Уголок губ у него дрогнул.

– Вот и умница. Злость подойдет. Держись за неё.

Двери распахнулись.

Я ожидала увидеть бал. Или совет военный. Ну, на худой конец, пыточную. А увидела ярмарку тщеславия.

Огромный тронный зал. И народу – тьма! Существа разные, красивые – аж тошно. Высокие, тонкие, кожа светится, наряды переливаются, как чешуя у рыбы. И все стоят, бокалы с чем-то держат, лясы точат. Бездельники. Полы бы помыли, что ли, или носки вязали – всё польза была бы.

Музыка оборвалась. Сотни глаз на нас уставились.

Валериус идет сквозь толпу. Фэйри расступаются, кланяются, улыбочки кривят. А глаза-то злые, колючие. Смотрят на меня, как на таракана в супе. Любопытство, зависть и… голод. Нехороший такой голод…

– Ваше Высочество, – раздался голос, сладкий, как патока, и такой же липкий.

Выплывает из толпы… фрукт. Высокий, тощий, кожа как пергамент старый, волосы седые до пят. Советник, поди. Глаза черные, пустые.

– Мы не ждали вас так скоро. И уж тем более мы не ждали, что вы вернетесь с… – он нос сморщил, будто я помоями пахну, оглядывает мой плащ драный, сапоги грязные. – С домашним питомцем? Неужели в мире смертных дичь перевелась, что вы всякий мусор в Цитадель тащите?

По залу смешок прошел. Тихий, ядовитый.

Ах ты ж старый пень! «Мусор»? Да я чище тебя моюсь, у тебя вон манжеты серые! Я кулаки сжала так, что ногти в ладонь впились. В ту самую, порезанную. Больно, но отрезвляет.

Валериус остановился. Повернулся к нему медленно, с ленцой.

– Советник Орион, я смотрю, пока меня не было, ты совсем страх потерял. Язык у тебя длинный стал, укоротить бы надо.

– Я лишь выражаю недоумение Двора, мой Принц. Человеческая девка? Здесь? В священных стенах? Она ж навозом пахнет и железом дешевым!

– Она пахнет жизнью, – отрезал Валериус. – Тем, чего у вас всех уже веками нет.

* * *

Он к трону шагнул – глыба льда черная на постаменте, сидеть на таком – простатит заработать раз плюнуть. Но не сел. Развернулся к залу, меня вперед выставил, как диковинку заморскую.

Руку мне на плечо положил. Тяжелая рука, горячая. Пальцы сжались чуть-чуть – мол, держись, подруга, сейчас представление будет.

– Смотрите, – говорит громко. – И уши прочистите. Вы сколько лет ныли, что мир наш увядает? Что магия иссякает, источники сохнут, мы леденеем, дети не рождаются? Вы от меня чуда требовали? Решения?

По толпе ропот пробежал.

– Так вот вам решение. Я привел вам не девку. И не питомца.

Пауза. Театральная такая.

– Я привел вам Садовницу.

Тишина такая, что слышно, как у кого-то в животе заурчало.

– Садовница? – пискнул кто-то из задних рядов. – Да быть того не может! Род же прервался тыщу лет назад!

– Она смертная! Короткоживущая!

– Вранье!

Советник Орион вперед шагнул, лицо перекосило, аж пудра посыпалась.

– Это богохульство, Валериус! Садовницы – это легенды древние! А это – просто чумазая девчонка, которую ты в канаве нашел! Позор на седины наши!

– Чумазая, говоришь? – Валериус усмехнулся, и улыбка у него вышла страшная. – Элара, покажи им.

Я замерла. Сердце бухает: тум-тум-тум.

– Чаво? – шепчу я, забыв про этикет. – Чего показать-то? Я ж не фокусник.

– Перчатку сними, – приказывает он одними губами. – И пола коснись.

Я на него смотрю как на умалишенного. Пол – мрамор черный, ледяной.

– Делай! – рявкнул он. В голосе власть такая, что ноги сами подгибаются.

Ладно, думаю. Была не была. Сняла я перчатку с левой руки. Ладонь ноет, шрам красный, свежий. Опустилась на колени.

Коснуться камня сказал. Ну, коснулась. Холодный, гладкий. Пыль по углам, кстати, есть, халтурят слуги.

«Ну давай, – думаю зло. – Если ты там есть, магия эта огородная… Вылезай. Утри нос этому сушеному сморчку Ориону. Чтоб он подавился своим снобизмом».

Вспомнила я розу в лесу. Жар тот вспомнила, что внутри меня кошкой скребется. Представила, как он через руку в пол течет.

Сначала – ничего. Тишина. Слышу только, как Орион воздух набирает, чтоб гадость очередную ляпнуть.

А потом камень под рукой дрогнул. Теплым стал.

Кррак!

По мрамору трещина побежала. И не просто трещина, а зеленый росток из нее прет! Пробил камень, как картонку! Тонкая лоза, упрямая, зеленая-зеленая, вырвалась на свободу, спиралью закрутилась вокруг моей руки, но не больно, а ласково так.

И бутоны на ней – раз, два, три! – набухли мгновенно.

Чпок. Чпок. Чпок.

Три белоснежных цветка, на лилии похожих, только светятся изнутри, раскрылись прямо у сапог Советника Ориона. Запах пошел – свежести, весны, мокрой земли.

Зал ахнул. Кто-то попятился, на шлейф соседке наступил. Дамочка какая-то в обморок брякнулась – ну чисто кисейная барышня!

Я встала, колени отряхнула деловито. Голова кружится, будто я мешок картошки разгрузила. Вижу их лица: рты открыты, глаза выпучены. Шок. Трепет. И страх.

* * *

– Садовница… – прошептал Орион, на цветы глядя, как на змей ядовитых. Побледнел еще больше, хотя куда уж больше.

Валериус рядом стоит, бледный, но довольный, как кот, что сметану съел.

– Она здесь останется, – объявил он. – Жить будет в Восточной Башне. И любой, кто посмеет на нее косо посмотреть или, упаси боги, пальцем тронуть без моего ведома – узнает, почему меня Принцем Льда кличут. Я вас всех в ледяные скульптуры превращу, будете сад украшать. Аудиенция окончена! Все свободны.

И не дал никому опомниться. Схватил меня за локоть и потащил прочь из зала, через боковую дверку.

Только мы в коридоре оказались, и створки тяжелые отсекли нас от шума, как Валериус «сдулся».

Пошатнулся, к стене привалился тяжело. Лицо посерело, испарина на лбу выступила.

– Валериус! – я к нему кинулась, забыв, что минуту назад он меня раздражал. – Эй, ты чего? Не падай! Я тебя не дотащу, ты тяжелый!

– Я в порядке, – хрипит, а сам сползает по стенке. – Просто… голова закружилась.

– Ага, в порядке он. У тебя плечо горит, кровь идет! Показывай давай!

Потянулась я камзол расстегнуть, а он руку мою перехватил.

– Нет времени, Элара. Слуги… сейчас тут будут. Тебя в покои отведут.

– Да плевать я хотела на твои покои! Ты загибаешься! Без тебя меня тут сожрут с потрохами, на сувениры разберут!

– Элара! – он меня за руку тряхнул. Глаза мутные, но воля в них еще есть. – Слушай сюда. Ты сейчас пойдешь с ними. Запрешься. Никому не открывать, кроме меня. Поняла? Орион… он старый лис, он попытается…

Не договорил. Из тени, как черти из табакерки, две фигуры возникли. Стражи. Высокие, в доспехах серебряных, лиц не видать – ведра на головах. А с ними – мелочь пузатая. Существо, на гриб сморщенный похожее, уши – во, нос – картошкой. Домовой, поди.

– Ваше Высочество! – пискнул гриб, на пузо падая. – Мы всё подготовили!

Валериус усилием воли выпрямился.

– Отведите леди Элару в Восточную Башню. Накормите как полагается. И стражу у дверей – двойную. Головой отвечаете.

– Но, Валериус… – начала я. Как же его бросить-то в таком состоянии? Охламон же, помрет от заражения!

– Иди! – глаза его холодом полыхнули.

Я зубы стиснула. Ладно. Нечего тут сцены устраивать. Инструментов у меня нет, лекарств нет. Надо разведку провести.

– Я пойду, – сказала я тихо. – Но мы не закончили этот разговор, Ваше Упрямство.

Повернулась к домовому.

– Веди, Сусанин.

Домовой, которого, как выяснилось, Пипом звали, семенил впереди, что-то бормоча про «великую честь» и «диковину невиданную». Поднимались мы по лестнице винтовой, бесконечной. Ступени из кварца, скользкие.

Пип двери распахнул:

– Прошу, миледи! Ваши апартаменты!

Я зашла – и остолбенела.

Комната – не комната, а отдельный дворец какой-то! Потолок где-то в небесах теряется, звездами расписан. Кровать – на роту солдат хватит, балдахин шелковый, подушек гора. Камин огромный, а в нем не дрова трещат, а кристаллы какие-то светятся. Тепло есть, а запаха дымка, уюта – нет. Мебель белая, резная, на нее и сесть-то страшно – испачкаешь. Ковры такие пушистые, что ноги тонут по щиколотку.

Что сказать, роскошь, да богатство!

Только нежилое всё, мертвое. Музей, а не спальня.

– Ванна готова, миледи, – пищит Пип, на дверь указывая. – Водичка горячая, с маслами! Еда будет через минуту. Ужин из двенадцати блюд! Чего изволите еще?

– Домой изволю, – буркнула я, сумку на банкетку швыряя. – И ведро с тряпкой. И суп нормальный, куриный, а не ваши деликатесы из лепестков.

– О, домой никак нельзя, – Пип ручками развел. – Границы закрыты, буря магическая. А тряпку… зачем вам тряпка, миледи? У нас же магия чистоты!

– Магия у них… – проворчала я. – Ладно, брысь отсюда. И ужин тащи. Я слона съесть готова.

Пип поклонился и исчез, растворился в воздухе. Дверь захлопнулась, замок щелкнул.