Текст книги "Неестественные причины. Тайна Найтингейла"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 39 страниц)

– Я рассказала ей потому, что она была такой заурядной. В ее заурядности было что-то надежное. Мне казалось, что если Брамфетт выслушает и поверит мне и после этого не перестанет меня любить, то все, что когда-то произошло, в конце концов, не так уж страшно. Вам этого, наверное, не понять.

Но он понимал. В приготовительной школе, где он учился, был один мальчик – такой заурядный, такой надежный, что служил чем-то вроде талисмана, охраняющего от смерти и несчастий. Дэлглиш вспомнил этого мальчика. Странно, что он не вспоминал о нем уже больше тридцати лет. Спроут-младший: круглое приятное лицо с очками на носу, обыкновенная нормальная семья, ничем не примечательное происхождение, благословенная заурядность. Спроут-младший, защищенный от всех ужасов окружающего мира своей посредственностью и толстокожестью. Жизнь не так страшна, коль скоро в ней существуют спроуты-младшие. Интересно, где он сейчас? – мелькнуло в голове у Дэлглиша.

– И с тех пор Брамфетт к вам прилепилась. Когда вы поехали сюда, она последовала за вами. Этот порыв довериться кому-нибудь, желание иметь хоть одного друга, который все про вас знает, поставили вас в зависимость от нее. Брамфетт – защитница, советница, наперсница. В театр с Брамфетт, игра в гольф с Брамфетт, в отпуск с Брамфетт, поездки за город с Брамфетт, утренний чай и какао перед сном с Брамфетт. Ее преданность, наверное, была достаточно искренней. В конце концов, ради вас она была готова на убийство. Но все равно это был шантаж. Шантажист в более привычном смысле слова, просто требующий регулярных выплат, не облагаемых налогом, был бы неизмеримо более предпочтителен, чем невыносимая преданность Брамфетт.

– Это так, – сказала она печально. – Все так. Но как вы узнали?

– Потому что она, по существу, была глупая, серая женщина, а вы совсем не такая.

Он мог бы добавить: «Потому что знаю это по себе».

– А кто я такая, – горячо возразила она, – чтобы презирать глупость и серость? Какое право имею я привередничать? Да, она не отличалась умом! Даже убить ради меня не смогла без того, чтобы все не испортить. Она оказалась недостаточно умна, чтобы обмануть Адама Дэлглиша, но с каких это пор такие поступки считаются мерилом умственных способностей? Вы когда-нибудь видели, как она работает? Видели ее у постели умирающего пациента или больного ребенка? Наблюдали хоть раз, как эта глупая, серая женщина, чью дружбу и преданность мне, по-видимому, стоило презирать, работает всю ночь, чтобы спасти человеческую жизнь?

– Я видел тело одной из ее жертв и читал протокол вскрытия другой. О ее доброте к детям поверю вам на слово.

– Те девушки были не ее жертвами. Моими.

– Ну нет, – возразил он. – На вашей совести лишь одна жертва в Найтингейле, и это Этель Брамфетт.

Одним стремительным движением она поднялась на ноги и повернулась к нему: ее удивительные зеленые глаза смотрели на него неподвижным, испытующим взглядом. Разумом он отчасти понимал, что следует произнести какие-то слова. Но какие? Какие давно привычные фразы установленного законом предупреждения, которые почти сами собой срывались с языка во время очной ставки? Бессмысленные и неуместные, они ускользнули, затерялись в дальних уголках его сознания. Он понимал, что болен, что все еще слаб от потери крови, что пора остановиться, передать расследование Мастерсону и добраться до постели. Он, Дэлглиш, самый педантичный из всех сыщиков, уже заговорил так, будто не существовало никаких правил, будто перед ним стоял его личный противник. Но надо продолжать. Даже если он никогда не сможет доказать это, ему надо услышать от нее подтверждение того, что ему и так известно. Спокойно, словно это самый естественный вопрос на свете, он спросил:

– Она уже умерла, когда вы подожгли ее?

IV

В этот момент кто-то позвонил в дверь. Не сказав ни слова, Мэри Тейлор набросила на плечи свою накидку и пошла открывать. Послышались приглушенные голоса, и тотчас же следом за ней в гостиную вошел Стивен Кортни-Бриггз. Взглянув на часы, Дэлглиш увидел, что стрелки показывают 7.24 утра. Начинался рабочий день.

Кортни-Бриггз был уже во врачебном одеянии. Он не выказал ни удивления при виде Дэлглиша, ни какой-либо озабоченности его явно ослабленным состоянием.

– Мне сказали, что ночью был пожар. Но я не слышал пожарных машин, – обратился он к ним обоим.

Побледнев как полотно, так что Дэлглиш подумал, что она вот-вот упадет в обморок, Мэри Тейлор спокойно ответила:

– Они въехали через Винчестерские ворота и не включали сирен, чтобы не разбудить пациентов.

– А что это за слухи, будто на пепелище садового сарая нашли обожженный труп? Чей труп?

– Сестры Брамфетт, – ответил Дэлглиш. – Она оставила записку, призналась в убийстве Пирс и Фэллон.

– Брамфетт убила?! Брамфетт?!

Кортни-Бриггз свирепо уставился на Дэлглиша, при этом его крупное красивое лицо исказилось от раздражения: казалось, он не верил собственным ушам.

– Она объяснила почему? Она что – с ума сошла?

– Брамфетт не сошла с ума, – сказала Мэри Тейлор, – и, несомненно, считала, что у нее были причины.

– А что будет с моим отделением? В девять часов я начинаю операции. Вы это знаете, сестра. На сегодня назначено к операции очень много больных. А обе штатные сестры лежат с гриппом. Я не могу доверить больных в опасном состоянии ученицам первого или второго курса.

– Я сейчас же этим займусь, – спокойно сказала главная сестра. – Большинство дневных сестер уже наверняка встали. Нелегко, конечно, но при необходимости можно будет отозвать кого-нибудь из медучилища. – Она повернулась к Дэлглишу: – Мне лучше звонить из сестринской гостиной. Но вы не беспокойтесь. Я понимаю важность нашего разговора. И обязательно вернусь, чтобы закончить его.

Мужчины смотрели ей вслед, пока она не вышла из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Кажется, только сейчас Кортни-Бриггз заметил Дэлглиша.

– Не забудьте сходить в рентгеновское отделение и сделать снимок головы, – сказал он резко. – Вы не должны вставать с постели. Я посмотрю вас, как только кончу оперировать.

Своим тоном он дал понять, что считает это утомительной обязанностью, на выполнение которой надо еще выкроить время.

– К кому вы приходили в Дом Найтингейла в ночь убийства Фэллон? – спросил Дэлглиш.

– Я уже говорил. Ни к кому. Я даже не заходил в Дом Найтингейла.

– По крайней мере десять минут из вашего времени остались без объяснения, десять минут, когда черный ход, ведущий в квартиру главной сестры, был не заперт. Сестра Гиринг вывела своего гостя через эту дверь и гуляла с ним в парке. Вы решили, что главная сестра у себя, несмотря на отсутствие света в окнах, и поднялись по лестнице к ее квартире. Там вы, наверное, провели несколько минут. Интересно – зачем? Из любопытства? Или вы что-то искали?

– С какой стати мне было заходить к главной сестре? Ее там не было. В ту ночь Мэри Тейлор находилась в Амстердаме.

– Но тогда вы этого еще не знали, не так ли? Для Мэри Тейлор было непривычно ездить на международные конференции. По причинам, о которых мы можем догадываться, она не хотела, чтобы слишком многие знали ее в лицо. Такое нежелание брать на себя общественные обязанности воспринималось как подобающая скромность, проявляемая столь умной и способной женщиной. Ее попросили поехать в Амстердам вместо председателя местного комитета по подготовке медсестер только во вторник вечером. Ваши рабочие дни здесь – понедельник, четверг и пятница. Но вдруг в среду вечером вас вызвали, чтобы оперировать платного пациента. Не думаю, что операционные сестры, целиком занятые тяжелым состоянием больного, сказали вам, что главной сестры нет в больнице. С чего бы вдруг?

Дэлглиш смолк.

– А когда, по-вашему, я решил нанести визит главной сестре посреди ночи? Вы же не думаете, что я был бы желанным гостем? Не хотите сказать, что она ждала меня? – сказал Кортни-Бриггз.

– Вы пришли увидеть Ирмгард Гробел.

После минутного молчания хирург спросил:

– От кого вы узнали про Ирмгард Гробел?

– От той же дамы, что поведала все вам, – от миссис Деттинджер.

Снова молчание. Потом, с настойчивой категоричностью человека, который знает, что ему не поверят, он сказал:

– Ирмгард Гробел мертва.

– Разве? – спросил Дэлглиш. – Разве не ее вы ожидали увидеть в квартире главной сестры? Разве не было это для вас первой возможностью предстать перед ней с теми сведениями, которые вы раздобыли? И вы наверняка предвкушали удовольствие. Ведь ощущение собственной власти всегда приятно, не так ли?

– Вам это должно быть известно, – спокойно сказал Кортни-Бриггз.

Они молча смотрели друг на друга. Дэлглиш спросил:

– Что вы собирались делать?

– Ничего. Я не видел связи между Гробел и смертью Пирс или Фэллон. А даже если бы видел, сомневаюсь, что стал бы говорить об этом. Мэри Тейлор нужна этой больнице. Для меня Ирмгард Гробел не существует. Ее однажды уже судили и признали невиновной. Мне этого достаточно. Я хирург, а не проповедник нравственности. Я бы не выдал ее тайны.

Разумеется, не выдал бы, подумал Дэлглиш. Как только правда станет известна, она потеряет для него всякую ценность. Это очень важная информация частного характера, полученная за определенную мзду, и он бы использовал ее в своих интересах. Подобная осведомленность давала ему вечную власть над Мэри Тейлор. Над главной сестрой, которая так часто раздражала его своими возражениями; чье могущество постоянно росло; которую собирались назначить начальницей сестринской службы над всеми больницами в их районе; которая настраивала против него председателя административного комитета больницы, сэра Маркуса Коуэна. Что останется от ее влияния на этого правоверного еврея, когда он узнает о Штейнхоффской лечебнице? Теперь принято не помнить о таких вещах. Но сможет ли сэр Маркус Коуэн простить?

Он вспомнил слова Мэри Тейлор. Шантажировать можно по-разному. И Хедер Пирс, и Этель Брамфетт понимали это. Но пожалуй, наиболее тонкое удовольствие доставляет шантаж, при котором человек не требует денег, а под маской щедрости, доброты, соучастия или морального превосходства наслаждается своим тайным знанием. В конце концов, сестра Брамфетт просила немногого: лишь комнату рядом с ее кумиром, привилегию называться подругой главной сестры, проводить вместе с ней свободные от дежурств часы. Глупенькая Пирс просила лишь несколько шиллингов в неделю да один-два стиха из Священного Писания. Но как они, должно быть, упивались своей властью. И какое неизмеримо большее удовлетворение получил бы Кортни-Бриггз! Ничего удивительного, что он был решительно настроен хранить тайну и что его вовсе не радовала мысль о десанте Скотланд-Ярда на Дом Найтингейла.

– Мы можем доказать, что в прошлую пятницу вы вылетали в Германию, – сказал Дэлглиш. – И я, кажется, догадываюсь зачем. Так можно было быстрее и вернее получить необходимую информацию, чем докучая работникам отдела военной прокуратуры. Возможно, вы просмотрели подшивки газет и протокол судебного заседания. Я бы сам поступил именно так. У вас, несомненно, есть полезные связи. Но мы можем выяснить, куда вы ездили и что делали. Вы же знаете: нельзя въехать в страну или выехать из нее незаметно.

– Я признаю, что знал об этой истории, – сказал Кортни-Бриггз. – Признаю также, что в ночь смерти Фэллон приходил в Дом Найтингейла, чтобы увидеть Мэри Тейлор. Но я не сделал ничего противозаконного, ничего подсудного.

– Вполне могу поверить.

– Даже если бы я сказал об этом раньше, было уже слишком поздно, чтобы спасти Пирс. Она умерла до визита ко мне миссис Деттинджер. Мне не в чем упрекнуть себя.

Он начинал оправдываться, неуклюже, как школьник. Но вот они услышали легкие шаги и оглянулись. Вернулась Мэри Тейлор.

– Можете взять двойняшек Берт, – сказала она, обращаясь к хирургу. – Боюсь, это означает конец лекционных занятий, но выбирать не приходится. Придется отзывать учениц в палаты.

– Они подойдут, – проворчал Кортни-Бриггз. – Это разумные девочки. А как насчет старшей сестры?

– Я думала, что эти обязанности временно возьмет на себя сестра Ролф. Но боюсь, ничего не получится. Она уходит из больницы.

– Уходит?! Но это невозможно!

– Я не вижу способа помешать ей. И сомневаюсь, что у меня будет возможность попытаться это сделать.

– Но почему она уходит? Что случилось?

– Она не говорит. По-моему, ее расстроило что-то в процессе следствия.

Кортни-Бриггз резко повернулся к Дэлглишу:

– Вот видите! Я понимаю, Дэлглиш, что вы только выполняете свою работу, что вас прислали сюда выяснить обстоятельства смерти девочек. Но боже мой, неужели вам никогда не приходило в голову, что от вашего вмешательства становится только хуже!

– Да, – сказал Дэлглиш. – А как в вашей работе? Вам это никогда не приходило в голову?

V

Мисс Тейлор проводила Кортни-Бриггза до входной двери. Это заняло не много времени. Меньше чем через минуту она вернулась и, быстро подойдя к камину, сняла накидку и аккуратно положила на спинку дивана. Потом, опустившись на колени, взяла медные щипцы и начала ворошить уголья, осторожно укладывая их один на другой так, чтобы каждому язычку пламени досталась своя порция мерцающего угля и огонь разгорелся бы ярче. Не глядя на Дэлглиша, она сказала:

– Нашу беседу прервали, инспектор. Вы обвинили меня в убийстве. Однажды я уже столкнулась с таким обвинением, но суд в Фельзенхайме по крайней мере представил какие-то доказательства. А какие доказательства имеются у вас?

– Никаких.

– И никогда никаких не найдете.

В ее голосе не было ни гнева, ни самодовольства, лишь внутренняя сила и спокойная категоричность, не имеющие ничего общего с невиновностью. Глядя вниз на ее голову, на которой поблескивали отсветы огня, Дэлглиш сказал:

– Но вы ничего не отрицаете. Вы не лгали мне до сих пор и, думаю, не станете делать этого и сейчас. Зачем было ей убивать себя таким способом? Она любила комфорт. Зачем же лишаться его при смерти? Самоубийцы редко отказываются от комфорта, если только они не психопаты, которым на все наплевать. У нее был доступ ко множеству обезболивающих лекарств. Почему бы не использовать какое-нибудь из них? Зачем все эти сложности: ползти в холодный темный сарай ради мучительной жертвенной смерти в одиночестве? Отказавшись даже от удовольствия устроить из этого эффектное зрелище?

– Такие случаи известны.

– Их не много в нашей стране.

– Может, она была как раз такой психопаткой, которой на все наплевать.

– Разумеется, так и скажут.

– Наверное, она понимала: чтобы убедить вас в том, что она и есть Гробел, важно было не оставить возможности для опознания тела. Имея перед собой письменное признание и кучку обгоревших костей, зачем вам еще что-то искать? Не было смысла накладывать на себя руки, чтобы защитить меня, зная, что вы сможете без труда опознать ее личность.

– Так могла бы рассуждать умная и дальновидная женщина. Она не обладала этими качествами. Зато обладаете вы. Игра наверняка стоила свеч. Даже если бы мы никогда не узнали про Ирмгард Гробел и Фельзенхайм, пришло время – более того, это стало необходимо – избавиться от Брамфетт. Как вы уже сказали, она даже убить не смогла без того, чтобы все не испортить. Однажды она уже поддалась панике – когда попыталась убить меня. И могла бы поддаться панике вновь. Долгие годы она была обузой, теперь же становилась опасной помехой. Вы не просили ее убивать ради вас. Такой выход из затруднений был даже неразумен. Угрозы Пирс можно было бы нейтрализовать, если бы сестра Брамфетт сохранила хладнокровие и сообщила обо всем вам. Но ей понадобилось продемонстрировать свою преданность наиболее эффектным из известных ей способов. Чтобы оградить вас, она пошла на убийство. И эти две смерти прочно привязали вас к ней на всю жизнь. Могли ли вы обрести свободу и покой, пока жива Брамфетт?

– Вы не хотите рассказать мне, как я это сделала?

Они точно коллеги, обсуждающие материалы следствия, подумал Дэлглиш. В голове мутилось от слабости, но он понимал, что эта странная беседа опасно выходит за общепринятые рамки, что женщина, стоящая на коленях у его ног, – это враг, что разум, противостоящий ему, не сломить. У нее не оставалось надежды спасти свою репутацию, но она боролась за свою свободу, а может быть, и жизнь.

– Я могу рассказать, как бы я сделал это, – сказал Дэлглиш. – Это было нетрудно. Ее комната находится рядом с вашей квартирой. Наверно, она сама попросила эту комнату, а ни одна просьба сестры Брамфетт не могла быть отвергнута. Потому ли, что она знала про Штейнхоффскую лечебницу? Потому ли, что имела на вас влияние? Или просто потому, что взвалила на вас всю тяжесть своей преданности и, жалея ее, вы не могли вырваться на свободу? Так или иначе, ее спальня была рядом с вами.

Я не знаю, от чего она умерла. Это могла быть таблетка или укол, что-то, что вы дали или сделали, сказав, что это поможет ей заснуть. По вашей просьбе она уже написала признание. Интересно, как вы уговорили ее это сделать? Думаю, она ни минуты не сомневалась, что это признание не будет использовано. Оно не адресовано мне или какому-нибудь определенному лицу. Наверное, вы сказали ей, что в будущем, если с ней или с вами что-нибудь случится, может понадобиться какое-то письменное свидетельство о том, что произошло на самом деле, и что это защитит вас. В общем, она написала все открытым текстом, возможно даже, под вашу диктовку. В этом письме присутствует та ясность и прямота, которые, как мне кажется, не свойственны сестре Брамфетт.

И вот она умирает. Вам надо только перетащить ее тело на два ярда, чтобы оказаться в безопасности в собственной квартире. Но при всем при этом это самая рискованная часть вашего плана. А что, если в коридоре появится сестра Ролф или сестра Гиринг? Тогда вы открываете двери в свою квартиру и в комнату сестры Брамфетт и осторожно прислушиваетесь, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет. Потом вскидываете труп на плечо и быстро переходите к себе в квартиру. Кладете труп на кровать и возвращаетесь, чтобы закрыть дверь ее комнаты и запереть свою. Она была полной и низенькой. Вы – высокая и сильная, да к тому же натренированная поднимать беспомощных пациентов. Так что эта часть действий не представляла труда.

Но теперь вам надо перенести ее в машину. Очень удобно иметь отдельную лестницу и доступ в гараж сразу из вестибюля. Заперев наружную и внутреннюю двери квартиры, вы можете действовать, не боясь, что вас застанут врасплох. Тело перетащено на заднее сиденье машины и накрыто дорожным пледом. Вы едете через парк и, развернувшись, подъезжаете между деревьями как можно ближе к сараю. Оставляете мотор включенным. Нужно побыстрее вернуться к себе до того, как увидят огонь. Эта часть плана немного рискованная, но по Винчестерской дороге редко кто ходит с наступлением темноты. За этим следит призрак Нэнси Горриндж. Было бы не очень удобно, но в общем-то не опасно, если бы вас заметили. В конце концов, вы главная сестра, вы вполне можете поехать куда-то ночью. Если кто-нибудь пройдет мимо, вам придется проехать дальше и выбрать другое место или другое время. Но никто не идет. Машина скрыта за деревьями, фары выключены. Вы переносите тело в сарай. И снова проходите тот же путь с канистрой бензина. После этого остается лишь облить бензином труп, вещи в сарае и штабель дров и бросить в открытую дверь зажженную спичку.

Прыгнуть в машину и вернуться прямиком в гараж – дело одной минуты. И как только двери гаража заперты, вы в безопасности. Конечно, вы понимаете, что огонь разгорится с такой силой, что его почти сразу заметят. Но к этому времени вы уже в своей квартире, вы ждете, когда вам сообщат по телефону, что пожарная машина выехала, вы готовы позвонить мне. И записка самоубийцы, написанная в надежде, что она никогда не понадобится, и оставленная на ваше усмотрение, тоже лежит наготове.

– А как вы докажете это? – тихо спросила она.

– Может, никогда не докажу. Но я знаю, что именно так все и произошло.

– Но вы попытаетесь доказать, не так ли? – сказала она. – Ведь Адам Дэлглиш ни за что не потерпит неудачи. Вы попытаетесь доказать, чего бы это ни стоило вам или кому-то другому. И в конце концов, у вас есть шанс. Разумеется, мало надежды отыскать следы шин под деревьями. Огонь, колеса пожарной машины, топтание людей наверняка уже уничтожили все следы на почве. Но вы же непременно обследуете внутренность машины, особенно плед. Не пренебрегайте пледом, инспектор. На нем могут быть волокна от одежды и, может быть, даже волосы. Но ведь это неудивительно. Мисс Брамфетт часто ездила со мной; плед в общем-то принадлежит ей; может, он весь в ее волосах. А как насчет улик в моей квартире? Если я несла ее труп вниз по этой узкой черной лестнице, то тогда наверняка должны быть следы на стенах от задевавших о них туфель. Если только, конечно, та женщина, которая убила Брамфетт, не оказалась достаточно сообразительной, чтобы снять с нее туфли и нести их отдельно, перекинув, возможно, на шнурках вокруг шеи. Их нельзя оставить в квартире. Вы могли бы проверить, какой размер туфель носила Брамфетт. Да ведь кто-нибудь из Найтингейла мог бы сказать вам. Мы здесь почти все друг про друга знаем. И ведь ни одна женщина не пошла бы босиком через парк, даже собравшись умирать.

А другие улики в квартире? Если я убила ее, разве не должен здесь быть шприц, пузырек с таблетками или что-то еще, что указывало бы на то, каким образом я это сделала? Но в ее аптечке так же, как и в моей, имеется только запас аспирина и снотворного. Допустим, я дала ей снотворное. Или просто оглушила ее чем-то или задушила. Любой способ хорош, если не оставляет следов. Как же вы можете доказать, от чего она умерла, если для вскрытия имеется лишь несколько обгорелых костей? А кроме этого, есть еще предсмертная записка, записка, написанная ее собственным почерком и раскрывающая факты, которые могли быть известны только убийце Пирс и Фэллон. Вы можете думать что угодно, инспектор, но неужели вы хотите сказать, что коронер не удовлетворится тем, что Этель Брамфетт сознательно написала свое признание перед самосожжением?

Дэлглиш понимал, что не может больше оставаться в вертикальном положении. Ему теперь приходилось бороться не только со слабостью, но и с тошнотой. Рука, опиравшаяся о каминную полку, была холоднее мрамора и скользкая от пота, а сам мрамор стал мягким и податливым, как воск. Рана начала мучительно пульсировать, а тупая головная боль, которая до сих пор ощущалась лишь чуть более, чем легкое недомогание, стала нарастать и сосредоточиваться где-то за левым глазом, вонзаясь туда своим острием. Упасть в обморок к ногам Мэри Тейлор было бы неизгладимым из памяти унижением. Он протянул руку и нащупал спинку ближайшего стула. Очень осторожно опустился на него. Ее голос доносился словно бы издалека, но по крайней мере он слышал слова и знал, что его собственный голос пока еще тверд.

– Предположим, я бы сказала вам, – продолжала она, – что смогла договориться со Стивеном Кортни-Бриггзом и что, кроме нас троих, никто никогда не узнает про Фельзенхайм? Согласились бы вы тогда не упоминать о моем прошлом в своем отчете, чтобы не получилось хотя бы так, что те девочки погибли напрасно? Для этой больницы важно, чтобы я оставалась главной сестрой. Я не прошу вас о снисхождении. Не о себе забочусь. Вы никогда не докажете, что я убила Этель Брамфетт. Попытайтесь это сделать, и вы станете посмешищем – неужели вы этого хотите? Разве не более разумно и мужественно будет забыть, что этот разговор вообще имел место, принять признание Брамфетт за истину (а это так и есть) и закрыть дело?

– Это невозможно, – ответил он. – Ваше прошлое является частью свидетельства. Я не могу скрыть свидетельство или опустить важные факты из своего отчета лишь потому, что они мне не нравятся. Если б я хоть раз пошел на это, мне пришлось бы отказаться от работы. Не просто от данного расследования, а от работы вообще. Навсегда.

– А вы, конечно, не могли бы этого сделать. Кем был бы такой человек, как вы, без своей работы, именно этой работы? Простым смертным, уязвимым, как все мы. Вам, наверно, даже пришлось бы начать жить и чувствовать, как обыкновенный человек.

– Этим вам меня не разжалобить. Не надо унижаться. Существуют правила, инструкции, присяга. Без них невозможно работать в полиции. Без них нельзя было бы обезопасить Этель Брамфетт, обезопасить вас, обезопасить Ирмгард Гробел.

– И поэтому вы отказываетесь помочь мне?

– Не только. Просто не хочу.

– По крайней мере, честно признаетесь, – грустно сказала она. – И вас не мучают сомнения?

– Конечно, мучают. Я не столь уж самоуверен. Сомнения всегда имеются.

Это была правда. Но то были сомнения интеллектуального и философского характера, они не причиняли боль, не преследовали его. Прошло уже много лет с тех пор, как они не давали ему заснуть по ночам.

– Но существуют правила, не так ли? Инструкции. Присяга, наконец. Ими очень удобно прикрываться, когда начинают одолевать сомнения. Я знаю. Сама когда-то ими прикрывалась. В конце концов, мы с вами очень похожи, Адам Дэлглиш.

Она взяла со спинки дивана свою накидку и набросила ее на плечи. Подошла и, улыбаясь, встала перед Дэлглишем. Но, заметив его слабость, протянула ему руки и помогла подняться. Так они стояли лицом к лицу. Вдруг раздался звонок в дверь, и почти в ту же секунду резко и настойчиво затрезвонил телефон. Для них обоих начался рабочий день.