Текст книги "Неестественные причины. Тайна Найтингейла"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

VII

Свет в демонстрационной комнате был очень ярким, чересчур ярким. Свет проникал даже сквозь слипшиеся ресницы, и Дэлглиш беспокойно вертел головой из стороны в сторону, чтобы спастись от этого болезненного луча. Но вот прохладные руки обхватили его голову, не давая повернуться. Руки Мэри Тейлор. Он услышал, что она обращается к нему, говорит, что Кортни-Бриггз в больнице. Она послала за Кортни-Бриггзом. Потом те же самые руки с привычной сноровкой снимали с него галстук, расстегивали рубашку, снимали пиджак.

– Что случилось?

Это голос Кортни-Бриггза, резкий и энергичный. Значит, хирург уже пришел. А что он делает в больнице? Очередная срочная операция? Что-то больные Кортни-Бриггза подозрительно склонны к рецидивам. А какое у него алиби на последние полчаса?

– Кто-то устроил мне засаду, – сказал Дэлглиш. – Мне надо проверить, кто сейчас находится в Доме Найтингейла.

Он ощутил на своей руке цепкую хватку. Это Кортни-Бриггз удерживал его в кресле. Два серых пятна покачивались над его головой. И снова ее голос:

– Не сейчас. Вы едва держитесь на ногах. Кто-нибудь из нас пойдет проверит.

– Идите сейчас же.

– Подождите минутку. Мы заперли все двери. Если кто-то вернется, мы это узнаем. Положитесь на нас. Расслабьтесь.

«До чего же просто. “Положитесь на нас. Расслабьтесь”». Он сжал металлические подлокотники кресла, стараясь не потерять ощущение реальности.

– Я хочу проверить сам.

Глаза по-прежнему застилала кровь, и, полуослепший, он скорее почувствовал, чем увидел, как они с беспокойством посмотрели друг на друга. Он понимал, что похож на капризного ребенка, чья настойчивость разбивается о суровую невозмутимость взрослых. Вне себя от отчаяния, он попытался встать с кресла. Но пол противно накренился и поднялся ему навстречу, а перед глазами поплыли круги. Все без толку. Он не мог стоять.

– Глаза, – произнес он.

В ответ – раздражающе рассудительный голос Кортни-Бриггза:

– Подождите. Сначала я должен осмотреть голову.

– Но я хочу видеть!

Слепота бесила его. Может, они делали это нарочно? Он поднял руку и стал разлеплять слипшиеся ресницы. Ему было слышно, как они переговариваются вполголоса на непонятном языке своего профессионального братства, в которое ему, пациенту, вход заказан. До него дошли новые звуки: шипение стерилизатора, звяканье инструментов, металлический скрежет закрывающейся крышки. Эфирный запах стал резче. Теперь она промывала ему глаза. Восхитительно прохладным тампоном протерла каждое веко, и он раскрыл их, моргая, чтобы лучше видеть ее ослепительный халат и длинную косу, спадавшую на левое плечо.

– Я должен знать, кто находится в Доме Найтингейла, – сказал он, обращаясь только к ней. – Не могли бы вы проверить это сейчас же?

Не говоря больше ни слова и даже не взглянув на Кортни-Бриггза, она вышла из комнаты. Как только дверь закрылась, Дэлглиш повернулся к хирургу:

– Вы не сказали мне, что ваш брат был когда-то помолвлен с Джозефин Фэллон.

– А вы не спрашивали.

Голос хирурга был нетороплив и безразличен: так отвечает человек, чьи мысли целиком заняты работой. Щелкнули ножницы, холодная сталь коснулась черепа. Хирург состригал Дэлглишу волосы вокруг раны.

– Вы наверняка знали, что меня это заинтересует.

– Ах, заинтересует! Заинтересовало бы, можно не сомневаться. У таких, как вы, просто безграничные способности интересоваться чужими делами. Но я ограничился тем, что удовлетворил ваше любопытство лишь настолько, насколько это касалось смерти несчастных девочек. Вы не можете пожаловаться, что я утаил от вас что-нибудь важное. В данном случае смерть Питера не важна – просто личная трагедия.

Не столько личная трагедия, сколько публичная неловкость, подумал Дэлглиш. Питер Кортни нарушил первейший жизненный принцип своего брата – успех превыше всего.

– Он повесился, – сказал Дэлглиш.

– Вы правы, он повесился. Не самый достойный и не самый приятный способ уйти из жизни, но у бедняги не было моих возможностей. Когда мне поставят окончательный диагноз, я позабочусь, чтобы в моем распоряжении были более подходящие средства, нежели веревка.

Поразительная самовлюбленность, подумал Дэлглиш. Даже смерть его брата должна рассматриваться по отношению к нему самому. Он стоял, безмятежно самодовольный, в центре собственного мироздания, в то время как другие – брат, любовница, пациент – вращались вокруг этого центрального светила, существуя лишь благодаря исходившему от него теплу и свету, послушные его центростремительной силе. Но не так ли и большинство людей воспринимают себя? Разве Мэри Тейлор менее эгоцентрична? А он сам? Может, просто они более тонко потворствуют этой самой самовлюбленности, составляющей их суть?

Хирург подошел к своему черному чемоданчику с инструментами, вынул оттуда зеркало на металлическом ободке и закрепил его у себя на голове. Он вернулся к Дэлглишу, держа в руках офтальмоскоп, и уселся напротив своего пациента. Они сидели, почти касаясь друг друга лбами. Правым глазом Дэлглиш ощущал металлический холодок инструмента.

– Смотрите прямо, – скомандовал Кортни-Бриггз.

Дэлглиш послушно уставился на крошечную точку света.

– Вы вышли из главного корпуса больницы около полуночи, – сказал он. – А разговаривали с привратником у главных ворот в двенадцать тридцать две. Где вы находились в этом промежутке времени?

– Я уже говорил вам. Дорогу перегородило упавшее дерево. И я потратил несколько минут, чтобы осмотреть это место и позаботиться о том, чтобы другие не пострадали, наткнувшись на него.

– Именно это и произошло с одним человеком. В двенадцать семнадцать. Никакого шарфа, предупреждающего об опасности, в это время на дереве не было.

Офтальмоскоп передвинулся к другому глазу. Дыхание хирурга было совершенно спокойным.

– Он ошибся.

– Он так не считает.

– Из этого вы делаете вывод, что я подъехал к поваленному дереву после двенадцати часов семнадцати минут. Может быть и так. Я ведь не придумывал себе алиби, потому и не смотрел на часы каждые две минуты.

– Но вы не хотите сказать, что дорога от главного корпуса до этого места заняла у вас больше семнадцати минут?

– Ну неужели вам непонятно, что я мог выдать целый ряд соображений, объясняющих эту задержку. Я мог бы заявить, что мне понадобилось, как вы выражаетесь на своем несуразном полицейском жаргоне, отдать долг природе, а для этого пришлось выйти из машины и поразмышлять среди деревьев?

– И вы это сделали?

– Может быть. Когда я кончу заниматься вашей головой, на которую, кстати, надо наложить с десяток швов, я подумаю об этом как следует. А теперь простите, но мне нужно сосредоточиться на своей работе.

Неслышно вернулась главная сестра. Она заняла свое место возле Кортни-Бриггза, будто прислужница, ожидающая приказаний. Лицо ее было очень бледным. Не дожидаясь, пока она заговорит, хирург протянул ей офтальмоскоп.

– Все, кто должен быть в Доме Найтингейла, находятся в своих комнатах, – сказала она.

Кортни-Бриггз прощупывал левое плечо Дэлглиша своими сильными пальцами, причиняя ему боль при каждом нажатии.

– С ключицей, кажется, все в порядке, – сказал он. – Сильный ушиб, но перелома нет. Должно быть, высокая женщина на вас напала. Вы ведь и сами ростом выше шести футов.

– Если только это была женщина. Или она воспользовалась каким-то длинным орудием, клюшкой для гольфа, например.

– Клюшкой для гольфа… А как насчет ваших клюшек, сестра? Где вы их держите?

– Внизу, в холле, – подавленно ответила она. – Мешок с ними обычно стоит прямо у двери.

– В таком случае вам лучше было бы проверить их.

Ее не было меньше двух минут, мужчины ждали в молчании. Вернувшись, она сказала, обращаясь непосредственно к Дэлглишу:

– Нет одной клюшки с железной головкой.

Это известие, кажется, приободрило Кортни-Бриггза.

– Ну вот вам и орудие нападения! – чуть ли не радостно воскликнул он. – Только нет смысла искать его сейчас. Наверняка лежит где-нибудь в парке. Ваши люди могут найти его завтра и проделать все, что полагается в таких случаях: снять отпечатки пальцев, проверить, нет ли следов крови или волос, ну и тому подобное. А сейчас вы просто не в том состоянии, чтобы беспокоиться по этому поводу. Нам надо наложить швы на рану. Мне придется перевезти вас в операционную амбулаторного отделения. Вам ведь нужен наркоз.

– Не надо мне наркоза.

– Тогда я могу сделать местное обезболивание. Просто несколько уколов вокруг раны. Мы могли бы сделать это здесь, сестра.

– Не надо мне никакого обезболивания. Просто зашейте.

– У вас очень глубокая рана, – терпеливо, как ребенку, стал объяснять Кортни-Бриггз, – и необходимо наложить швы. И будет очень больно, если вы откажетесь от наркоза.

– Говорю вам: не надо никакого наркоза. И никаких профилактических инъекций пенициллина или противостолбнячной сыворотки тоже не надо. Просто наложите швы.

Он почувствовал, как они переглянулись. Он понимал, что выглядит безрассудным упрямцем, но ему было уже все равно. Ну почему они тянут?

– Если вы предпочитаете другого хирурга… – заговорил Кортни-Бриггз каким-то странным, официальным тоном.

– Нет, я просто хочу, чтобы вы не тянули с этим делом.

На мгновение воцарилась тишина. Потом хирург сказал:

– Хорошо. Я постараюсь побыстрее.

Дэлглиш почувствовал, как Мэри Тейлор подошла к нему сзади. Придерживая его голову с двух сторон холодными крепкими руками, она притянула ее к своей груди. Он закрыл глаза, как ребенок. Ему казалось, что это не игла, а огромный, ледяной и раскаленный одновременно, железный прут пронзает его череп снова и снова. Боль была адская, и терпеть ее можно было только за счет злости и упорного нежелания выдать свою слабость. Он стиснул зубы, стараясь, чтобы ни один мускул не дрогнул на его лице. Бесили только невольные слезы, просачивающиеся из-под век.

Прошла вечность, и он понял, что все кончено. И услышал собственный голос:

– Спасибо. А теперь я хотел бы вернуться в свой кабинет. Сержанту Мастерсону было приказано явиться сюда, если меня нет в отеле. Он отвезет меня домой.

Мэри Тейлор перевязывала ему голову эластичным бинтом. Она молчала.

– Думаю, лучше вам сразу отправиться в постель, – сказал хирург. – Мы можем предоставить вам комнату во врачебном корпусе. С утра я первым делом распоряжусь насчет рентгена. А после этого надо бы посмотреть вас еще раз.

– Завтра можете распоряжаться о чем угодно. А сейчас оставьте меня в покое.

Он поднялся с кресла. Мэри Тейлор, поддерживая, взяла его за руку. Но наверное, он сделал какой-то знак, потому что она опустила руку. Стоя на ногах, он почувствовал удивительную легкость. Странно, что такое невесомое тело может выдержать вес такой тяжелой головы. Он поднял руку, чтобы пощупать, что там у него такое, и наткнулся на шероховатость бинта: казалось, от нее до черепа – огромное расстояние. Затем, стараясь смотреть прямо перед собой, он беспрепятственно прошел к двери. Уже подойдя к ней, он услышал голос Кортни-Бриггза:

– Вы ведь захотите узнать, где я был, когда на вас напали. Я был у себя в комнате во врачебном корпусе. Я сегодня ночую там, потому что завтра рано утром у меня операция. Жаль, не могу представить вам алиби. Могу лишь надеяться, что вы понимаете, что если я захочу кого-нибудь убрать, то в моем распоряжении имеются более тонкие способы, нежели клюшка для гольфа.

Дэлглиш не ответил. Не глядя по сторонам и не проронив больше ни слова, он вышел из демонстрационной и тихонько прикрыл за собой дверь. Лестница показалась ему труднопреодолимым препятствием, и поначалу он даже испугался, что не сможет вскарабкаться на нее. Но потом решительно ухватился за перила и, осторожно ступая, шаг за шагом добрался до кабинета и устроился в кресле поджидать Мастерсона.

Глава восьмая. Круг выжженной земли

I

Было почти два часа ночи, когда привратник у главных ворот пропустил Мастерсона на территорию больницы. Пока он вел машину к Дому Найтингейла по извилистой дороге между рядами черных шумящих деревьев, ветер понемногу крепчал. Во всем доме было темно, кроме одного-единственного освещенного окошка, где все еще работал Дэлглиш. Мастерсон хмуро посмотрел на окно. То, что Дэлглиш все еще в Найтингейле, раздражало и несколько смущало его. Он предполагал, что придется давать отчет о проделанной за день работе, и сама по себе такая перспектива не казалась неприятной, потому что его позиции подкреплялись успехом. Но сегодня был длинный день. И он надеялся, что им не придется провести всю ночь за работой, как то было в обычае у старшего инспектора.

Мастерсон вошел через черный ход и дважды повернул ключ в замке, запирая за собой дверь. Жуткая, зловещая тишина огромного вестибюля навалилась на него. Казалось, дом затаил дыхание. Он снова вдохнул смесь чужих, но ставших уже знакомыми запахов дезинфекции и полироля – неприятных и немного пугающих. Словно боясь потревожить спящий дом, хоть и наполовину опустевший, он не стал включать свет и пересек вестибюль, освещая себе дорогу электрическим фонариком. Белыми пятнами светились на доске объявления, напоминая ему поминальные записки в притворе какого-нибудь иноземного храма. «От всего сердца помолись за душу Джозефин Фэллон». Он вдруг заметил, что поднимается по лестнице на цыпочках, словно боясь разбудить мертвых.

В кабинете на втором этаже за своим столом сидел Дэлглиш, а перед ним лежала раскрытая папка. Мастерсон остановился в дверях как вкопанный, стараясь скрыть свое удивление. Лицо инспектора исказилось и посерело от боли под огромным коконом белого эластичного бинта. Он сидел очень прямо, положив руки на стол и слегка придерживая ладонями края страницы. Эта поза была знакома. Мастерсон подумал – и не первый уже раз, – что у инспектора замечательно красивые руки и он умеет выгодно показать их красоту. Он уже давно пришел к выводу, что из всех известных ему людей Дэлглиш, наверное, наиболее самолюбивый. Это природное высокомерие очень тщательно скрывалось от чужих глаз, и потому отрадно было обнаружить в нем хотя бы мелкое проявление тщеславия. Дэлглиш взглянул на него без улыбки.

– Я надеялся увидеть вас два часа тому назад, сержант. Чем вы занимались все это время?

– Добывал информацию нетривиальными методами, сэр.

– Вы выглядите так, будто нетривиальные методы были использованы по отношению к вам.

Мастерсон удержался от напрашивающегося на язык дерзкого ответа. Если старик не хочет раскрывать тайну своего ранения, то и он не собирается доставлять ему удовольствие проявлением любопытства.

– Я танцевал почти до полуночи, сэр.

– В вашем возрасте это должно быть не слишком утомительно. Расскажите мне об этой даме. Похоже, она произвела на вас сильное впечатление. Вы приятно провели вечер?

Мастерсон мог с полным основанием возразить, что вечер провел ужаснейшим образом. Но удовлетворился лишь пересказом того, что узнал. Показательное танго было благоразумно забыто. Интуиция подсказывала, что Дэлглиш вряд ли найдет это смешным или остроумным. Хотя в основном он дал довольно точный отчет о проведенном вечере. Он старался говорить без лишних эмоций, придерживаясь фактов, но про себя отметил, что пересказ некоторых моментов доставляет ему удовольствие. Его описание миссис Деттинджер было немногословным, но едким. Под конец он уже почти не старался скрыть свое презрение и отвращение к ней. И чувствовал, что довольно хорошо справился со своей задачей.

Дэлглиш слушал молча. Его забинтованная голова все еще склонялась над папкой, поэтому Мастерсон не мог догадаться, что он чувствует. Когда рассказ был окончен, Дэлглиш поднял глаза.

– Вам нравится ваша работа, сержант?

– Да, сэр, по большей части.

– Я ожидал от вас такого ответа.

– Надо ли понимать ваш вопрос как упрек, сэр?

Мастерсон сознавал, что ступает на опасную почву, но был не в состоянии удержаться от первого пробного шага.

Не отвечая на вопрос, Дэлглиш сказал:

– Я не думаю, что можно быть сыщиком и всегда оставаться добрым. Но если вы только заметили, что жестокость становится приятна сама по себе, то, наверное, пришло время перестать быть сыщиком.

Мастерсон вспыхнул и ничего не сказал. И это говорит Дэлглиш! Дэлглиш, которому настолько наплевать на личную жизнь его подчиненных, словно он даже не подозревает, что она у них есть; Дэлглиш, чей сарказм мог ранить так же сильно, как дубинка в руках другого человека. Доброта! А насколько добр он сам? Сколько из его замечательных успехов достигнуто с помощью доброты? Разумеется, он никогда не был груб. Он был слишком горд, слишком щепетилен, слишком сух, слишком – черт побери – безжалостен, чтобы опускаться до чего-то столь понятного, как прозаическая грубость. Столкнувшись со злом, он лишь морщил нос, а не топал ногой. Но доброта! Расскажи это своей бабушке.

Дэлглиш продолжал так, будто не сказал ничего особенного:

– Нам, конечно, придется еще раз встретиться с миссис Деттинджер. И надо будет записать показания. Как вы думаете, она говорила правду?

– Трудно сказать. Не представляю, зачем бы ей врать. Хотя она странная женщина и была не очень-то довольна мной в тот момент. Может быть, вводя нас в заблуждение, она испытывала своеобразное удовольствие. Могла, например, назвать кого-то из других подсудимых именем Гробел.

– И тогда та женщина, которую ее сын узнал в больнице, могла оказаться одной из подсудимых Фельзенхаймского процесса, одной из тех, кто еще жив или пропал без вести. Что именно сказал ей сын?

– В этом-то весь вопрос, сэр. Он явно дал ей понять, что эта немка, Ирмгард Гробел, работает в больнице Карпендара, но она не может вспомнить точно его слова. Ей кажется, что он сказал что-то вроде: «Какая странная это больница, ма: у них здесь старшей сестрой работает Гробел».

– Подразумевая, – подхватил Дэлглиш, – что это не та старшая сестра, которая ухаживала непосредственно за ним, иначе он, вероятно, так бы и сказал. Хотя, с другой стороны, он почти все время был без сознания, а до того, возможно, не видел сестру Брамфетт или не понял, что она в этом отделении главная. В его состоянии было не до тонкостей больничной иерархии. Судя по записям в его истории болезни, он почти все время был без сознания и бредил, что не внушает доверия к его показаниям. Как бы то ни было, его мать, кажется, сначала отнеслась к этой истории не очень серьезно. Она никому из больницы не рассказала об этом? Пирс, например?

– Говорит, что нет. Я думаю, в то время главной заботой миссис Деттинджер было забрать личные вещи сына и свидетельство о смерти и подать иск о получении страховки.

– Не слишком ли зло сказано, сержант?

– Ну… она платит почти две тысячи фунтов в год за уроки танцев, а ее капиталы подходят к концу. В школе Делару предпочитают плату вперед. Я выслушал все о ее финансовых делах, когда отвозил ее домой. Миссис Деттинджер не собиралась причинять никому никаких неприятностей. Но потом получила счет от мистера Кортни-Бриггза, и ей пришла мысль использовать историю, рассказанную сыном, чтобы получить скидку. И она ее получила. Пятьдесят фунтов.

– Из чего следует, что мистер Кортни-Бриггз либо оказался щедрее, чем мы предполагали, либо решил, что эти сведения стоят таких денег. Он заплатил ей сразу?

– Говорит, что нет. Сначала она зашла к нему в частную амбулаторию на Уимпол-стрит в среду вечером, двадцать первого января. Но в тот раз она не добилась больших результатов и потому позвонила ему в прошлую субботу утром. Секретарша сказала ей, что мистер Кортни-Бриггз уехал за границу. Она намеревалась позвонить еще раз в понедельник, но тут с первой почтой пришел чек на пятьдесят фунтов. Никакого письма, никаких объяснений, только благодарственная карточка с его именем. Но она поняла все, что он хотел сказать.

– Значит, в прошлую субботу он ездил за границу. Интересно – куда? В Германию? Во всяком случае, это надо проверить.

– Все это звучит как-то неправдоподобно, сэр, – сказал Мастерсон. – И в общем, совсем не вписывается.

– Согласен. Мы вполне уверены насчет личности убийцы. Логически все факты указывают на одного человека. И как вы уже сказали, эти новые сведения совсем не вписываются в общую картину. Такое всегда сбивает с толку: ползаешь по грязи в поисках недостающего кусочка головоломки, а потом выясняется, что он из другого ребуса.

– Значит, вы считаете, что это не относится к делу, сэр? Не хотелось бы думать, что мои старания в течение целого вечера с миссис Деттинджер были напрасны.

– Да нет же, относится. Очень даже относится. И мы нашли некоторое подтверждение имеющимся фактам. Мы разыскали пропавшую библиотечную книгу. Здесь очень помогла Вестминстерская библиотека. В свой выходной – это был четверг, восьмое января, – после обеда мисс Пирс пошла в Марилебонское отделение библиотеки и спросила, есть ли у них книга о судебных процессах над немецкими военными преступниками. Она сказала, что ее интересует процесс, проходивший в Фельзенхайме в ноябре 1945 года. Они не смогли ничего найти у себя в хранилище, но сказали, что сделают запрос в другие лондонские библиотеки, и предложили ей дня через два зайти еще раз или позвонить. Она позвонила в субботу утром. Они сказали, что нашли книгу, в которой описывается Фельзенхаймский процесс в числе прочих, и она зашла за книгой в тот же день к вечеру. Каждый раз она представлялась как Джозефин Фэллон и предъявляла ее читательский билет и карточку. Конечно, в обычной ситуации они не обратили бы внимания на имя и адрес. И сделали это только потому, что пришлось специально заказывать книгу в другой библиотеке.

– А книга была возвращена, сэр?

– Да, только анонимно, и они не могут сказать точно, когда именно. Возможно, это случилось в среду после смерти Пирс. Кто-то оставил ее на тележке с документальной литературой. Когда библиотекарша пошла, чтобы положить на тележку партию возвращенных книг, она увидела эту книгу и отнесла к столику выдачи, чтобы зарегистрировать и отложить для возврата в ту библиотеку, откуда ее брали. Никто не видел, кто именно ее принес. В этой библиотеке бывает особенно много народу, а доступ к полкам свободный. Люди приходят не только чтобы вернуть книги, и не каждый подходит к столику выдачи. Так что довольно просто было бы пронести книгу в корзинке или кармане и потом незаметно положить ее среди прочих на тележку. Библиотекарша, которая обнаружила книгу, дежурила на выдаче большую часть дня, а младшая сотрудница относила книги к тележке. Девушка не справлялась с работой, и тогда библиотекарша пошла ей помочь. И сразу заметила эту книгу. Это было примерно в половине пятого. Но книгу могли положить туда в любое время.

– Есть отпечатки пальцев, сэр?

– Ничего существенного. Несколько расплывчатых пятен. Она перебывала в руках множества библиотечных работников и бог знает скольких читателей. А что вы хотите? Они же не знали, что книга является уликой в расследовании убийства. Однако в ней есть кое-что интересное. Взгляните.

Он открыл ящик стола и вытащил толстую книгу в темно-синем матерчатом переплете с вытисненным на корешке библиотечным номером. Мастерсон взял ее и положил на стол. Потом сел и осторожно, не спеша раскрыл. Это было тщательно документированное и беспристрастное описание различных судебных процессов над военными преступниками, проводившихся в Германии с 1945 года, сделанное королевским адвокатом, входившим когда-то в штат главного военного прокурора. В книге было лишь несколько иллюстраций, и только две из них относились к Фельзенхаймскому процессу. На одной был изображен общий вид зала суда, где на скамье подсудимых неясно вырисовывалась фигура врача, а на другой была фотография коменданта лагеря.

– Здесь упоминается Мартин Деттинджер, правда, мельком, – сказал Дэлглиш. – Во время войны он служил в Уилтширской легкой пехоте, а в ноябре 1945 года был назначен членом военной комиссии, созданной в Западной Германии для разбирательства по обвинению в военных преступлениях четырех мужчин и одной женщины. Такие комиссии были образованы по Особому военному распоряжению от июля 45-го, и эта комиссия состояла из председателя – бригадира Гренадерского гвардейского полка, четырех офицеров, среди которых был и Деттинджер, и военного прокурора, назначенного главным военным прокурором. Как я уже сказал, их задачей было судить пять человек, которые будто бы – вы найдете обвинительный акт на странице 127, – «действуя сообща и преследуя общую цель, а также действуя за и от имени тогдашнего германского рейха, примерно 3 сентября 1944 года сознательно, преднамеренно и преступно оказывали пособничество, подстрекали и участвовали в умерщвлении 31 человека польской и русской национальности».

Мастерсона не удивило то, что Дэлглиш был способен процитировать обвинительный акт слово в слово. Такая способность точно и четко запоминать и представлять данные была чисто профессиональным приемом. Дэлглиш владел им лучше многих других, и если уж он захотел поупражняться, то вряд ли сержанту следовало прерывать его. Мастерсон промолчал. Он заметил, что старший инспектор взял большой серый камень правильной яйцевидной формы и медленно поворачивал в пальцах. Вероятно, камень попался ему на глаза в парке и он взял его, чтобы использовать в качестве пресс-папье. Сегодня утром этого камня на столе точно не было. Усталый, измученный голос продолжал:

– Эти мужчины, женщины и дети были евреи, угнанные на работы в Германию; им сказали, что они страдают туберкулезом. Их отправили в Западную Германию, в больницу, которая первоначально предназначалась для лечения душевнобольных, но с лета 44-го года использовалась не для лечения, а для умерщвления. О том, сколько душевнобольных немецких пациентов было там убито, никаких сведений нет. Сотрудники давали подписку о неразглашении того, что там происходит, однако в окрестностях ходило много всяких слухов. Третьего сентября 44-го года польские и русские граждане были перевезены в лечебницу. Им сказали, что они должны пройти курс лечения от туберкулеза. В ту же ночь им всем: мужчинам, женщинам и детям – сделали летальные инъекции, а к утру они умерли и были похоронены. Именно за это преступление, а не за убийство немецких граждан и судили пятерых обвиняемых. Один из них был главный врач Макс Клейн, другой – молодой фармацевт Эрнст Гумбанн, еще один – старший фельдшер Адольф Штрауб и восемнадцатилетняя медсестра без квалификации – Ирмгард Гробел. Главного врача и старшего фельдшера признали виновными. Врача приговорили к смертной казни, а фельдшера – к двадцати трем годам тюремного заключения. Фармацевту и девушке вынесли оправдательный приговор. На странице 140 можете найти, что говорил ее адвокат. Лучше прочтите это вслух.

Удивленный Мастерсон взял книгу и открыл сто сороковую страницу. И начал читать. Голос его звучал неестественно громко.

– «Данное разбирательство проводится над обвиняемой Ирмгард Гробел не за участие в умерщвлении немецких граждан. Нам также известно, что это делалось в соответствии с законом Германии, объявленным единолично Адольфом Гитлером. Начиная с 1940 года по распоряжению высших инстанций многие тысячи душевнобольных немцев были умерщвлены в полном соответствии с законом. С точки зрения морали эти действия можно оценивать как угодно. Вопрос не в том, считали ли сотрудники Штейнхоффской лечебницы такие действия аморальными или милосердными. Вопрос в том, считали ли они их законными. Свидетелями было доказано, что такой закон существовал. И Ирмгард Гробел, если она имела отношение к смерти этих людей, действовала в соответствии с законом.

Однако нас сейчас интересуют не душевнобольные. С июля 1944 года тот же самый закон был распространен на иностранных рабочих с неизлечимой формой туберкулеза. Можно было бы утверждать, что обвиняемая не сомневалась в законности таких умерщвлений, видя, как немецких граждан избавляют от страданий в интересах государства. Но я этого не утверждаю. Мы не можем судить о том, что думала обвиняемая. Однако в тех убийствах, которые рассматриваются данным судом, она не была замешана. Транспорт с русскими и поляками прибыл в Штейнхофф 3 сентября 1944 года в половине седьмого вечера. В этот день Ирмгард Гробел возвращалась из отпуска. Суд уже знает, что она вошла в сестринское общежитие в половине восьмого и переоделась в форму. В промежуток времени между тем, как она вошла на территорию лечебницы, и тем, когда пришла на сестринский пост в корпусе «Д», она разговаривала с двумя другими медсестрами, свидетельницами Виллиг и Роде. Обе эти женщины показали, что они не сообщили Гробел о прибытии транспорта. Итак, Гробел приходит на сестринский пост. После тяжелой дороги она устала и плохо себя чувствует. Она даже думает, не попросить ли ей разрешения уйти с дежурства. В этот момент раздается телефонный звонок доктора Клейна. Суд заслушал показания свидетелей об этом разговоре. Клейн просит Гробел заглянуть в аптечку и сказать ему, каковы там запасы эвипана и фенола. Вы слышали, что эвипан поступал в упаковках на двадцать пять инъекций, при этом для одной инъекции нужна была одна капсула порошка эвипана и одна ампула дистиллированной воды. Эвипан и фенол вместе с другими сильнодействующими лекарственными средствами хранились на сестринском посту. Гробел проверяет запасы и сообщает Клейну, что в аптечке имеется две упаковки эвипана и примерно 150 миллилитров жидкого фенола. Тогда Клейн приказывает ей подготовить весь имеющийся эвипан и фенол для фельдшера Штрауба, который придет за ними. Он также приказывает, чтобы она передала ему двенадцать шприцев емкостью 10 мл и определенное количество больших игл. Обвиняемая заявила, что он ни разу не упомянул, для какой цели понадобились эти лекарства, и, как вы слышали от обвиняемого Штрауба, он также не поставил ее в известность.

Ирмгард Гробел оставалась в кабинете до 9.20 вечера, пока ее не отнесли в общежитие. Суду известно, что сестра Роде, придя на дежурство позже, обнаружила ее в обмороке на полу. Пять дней она лежала в постели с высокой температурой и сильной рвотой. Она не видела, как русские и поляки входили в корпус «Д», не видела, как выносили их тела рано утром 4 сентября. Когда она вернулась к своим обязанностям, трупы были уже захоронены.

Господин председатель, суд выслушал свидетелей, которые говорили о доброте Ирмгард Гробел, о ее мягком обращении с пациентами-детьми, о ее профессиональных способностях; я мог бы напомнить суду, что она еще молода, сама почти ребенок. Но я прошу для нее оправдания не по причине ее юного возраста или пола, а потому что она, единственная из всех обвиняемых, совершенно очевидно не виновна в данном преступлении. Она не принимала участия в умерщвлении тех 31 русских и поляков. Даже не знала об их существовании. Защите больше нечего добавить».