Текст книги "Неестественные причины. Тайна Найтингейла"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 39 страниц)

Но стоило Дэлглишу отпустить Лэтэма, как она нанесла удар. Это произошло так неожиданно, что он не заметил толчок ее ног в стальных латах. От удара железом по пальцам Лэтэм выпустил конек крыши и заскользил вниз. Дэлглиш успел поймать его за запястья. Выдержать рывок от тела, повисшего над ревущей бездной, было невозможно, однако он выдержал его. Последовали новые удары – теперь Сильвия била по рукам самого Дэлглиша. Руки онемели, боли он не чувствовал, но тепло хлынувшей крови подсказало, что так она сломает ему кисти, и тогда он Лэтэма не удержит. После этого настанет его черед. Она удобно опиралась на дымоход и была вооружена костылями и своими проклятыми железными скобами. Увидеть их никто не мог: они находились не на той стороне крыши, да и ночь была темная. Случайным зрителям они показались бы просто скрюченными силуэтами на крыше. Когда его и Лэтэма найдут без признаков жизни, все повреждения на трупах объяснят падением и скоростью потока. У Адама оставался единственный шанс – позволить упасть Лэтэму. Сам он, наверное, сумел бы отнять у нее костыли. Возможность выжить еще оставалась, и неплохая. Но Сильвия знала, конечно, что он не выпустит руки Лэтэма. Она всегда знала, как поступит ее противник. Поэтому Адам, скрежеща зубами, еще сильнее стискивал пальцы, а не разжимал их. А она продолжала осыпать его ударами.

Но оба они недооценили Лэтэма. Сильвия считала, что он висит без чувств, однако она ошибалась. Шиферная плитка, которую Лэтэм, падая, сковырнул, вывалилась, и появившаяся дырка стала опорой для его ног. В нем проснулся отчаянный инстинкт выживания. Он вырвал из слабеющих пальцев Дэлглиша левую руку и с неожиданной силой дернул Сильвию за ногу в железных скобах. От неожиданности она потеряла равновесие, и дело довершил сильнейший порыв ветра: Сильвия, набирая скорость, заскользила вниз. Дэлглиш выбросил руку и успел зацепить пальцем шнурок пакета у нее на шее. Шнурок лопнул, она проскользила мимо. Нащупать опору неуклюжими ортопедическими ботинками было невозможно, негнущиеся ноги в тяжелых скобах неотвратимо тянули ее вниз. Сильвия шлепнулась в затопленный каньон, бывший раньше канавой, и закрутилась, как механическая кукла, задирая прямые ноги. Раздался безумный вопль. Дэлглиш запихал пакет себе в карман и застыл, припав лицом к кровоточащим ладоням. В следующий момент он ощутил спиной лестницу.

Если бы не раны, спуск был бы несложным. Но руки Дэлглиша стали теперь почти непригодными. Он уже чувствовал боль, и такую, что пальцем пошевелить не мог. Лэтэм перестал за него цепляться: последний всплеск энергии исчерпал его силы. Казалось, он вот-вот опять потеряет сознание. Дэлглишу пришлось несколько минут кричать ему в ухо, чтобы заставить перевалиться на лестницу.

Дэлглиш спускался первым, пятясь и изо всех сил подставляя Лэтэму опору – свои сцепленные руки. Лицо Лэтэма, все в капельках пота, находилось в нескольких дюймах от его лица, и он чувствовал его кисло-сладкое дыхание, свидетельство привычки к спиртному, к жизни в свое удовольствие. Он даже улыбнулся при мысли, что последним его сознательным открытием перед падением в водоворот останется запах у Лэтэма изо рта. Можно было бы сделать открытия позначительнее, да и смерть бывает приятнее. Почему бы Лэтэму самому хотя бы чуть-чуть не напрячься? Надо же довести себя до такого отвратительного физического состояния! Дэлглиш то бранился себе под нос, то подбадривал Лэтэма, и тот, всякий раз вздрагивая, цеплялся за следующую перекладину и преодолевал следующие несколько дюймов. Внезапно очередная ступенька лестницы искривилась, выпала и, описав широкую дугу, нырнула в волны. На мгновение их головы с вытаращенными глазами просунулись в образовавшуюся дыру над бурлящей в двадцати футах ниже водой. Прижавшись щекой к краю лестницы, Лэтэм выдавил:

– Вам лучше вернуться. Лестница не выдержит двоих. Что толку мокнуть обоим?

– Лучше поберегите силы! – прикрикнул Дэлглиш. – И пошевеливайтесь!

Он просунул локти Лэтэму под мышки и переместил его на несколько дюймов. Лестница угрожающе застонала и изогнулась. Немного отдохнув неподвижно после последнего усилия, они снова задвигались. На сей раз Лэтэм сумел оттолкнуться ногами и рванулся с такой неожиданной силой, что Дэлглиш чуть не потерял равновесие. Лестница от резкого толчка опасно качнулась и поползла по крыше вбок. Оба замерли, дожидаясь конца опасного скольжения. Насыпь была уже близко, внизу виднелись темные силуэты всклокоченных деревьев. Дэлглиш подумал, что если крикнуть, их уже смогут услышать на суше, но завывание бури заглушило все мысли. Кучка людей внизу, наверное, ждала развязки молча, слишком испуганная, чтобы нарушить свое сосредоточение даже возгласом поддержки. Еще секунда – и все было кончено. Кто-то схватил его за ноги и сильно дернул. Смертельная опасность миновала.

Но Адам чувствовал не облегчение, а невыносимую усталость и отвращение к самому себе. Тело оставили все силы, однако в голове было ясно. Он недооценил трудности, позволил Брайсу втянуть его в постыдный любительский фарс и из презрения к опасности повел себя как импульсивный дуралей. Они с Брайсом уподобились двум бойскаутам, спешившим спасти перспективную утопленницу. В итоге девушка все-таки утонула. На самом деле надо было всего лишь дождаться в спальне наверху, когда начнет спадать вода. Сейчас шторм стихал. К утру их непременно спасли бы – возможно, замерзших, но по крайней мере без лишних телесных повреждений.

Но тут, как бы в ответ на свои мысли, он услышал грохот, переросший в рев. Кучка людей завороженно наблюдала, как дом с неуклюжей грацией, не торопясь съезжает в море. Рев облетел весь мыс, волны, ударяя в груду кирпича, вздымались в небо клочьями пены. Постепенно грохот стих. Коттедж поглотило море.

По мысу метались черные фигуры. Толпясь вокруг Дэлглиша, они заслоняли картину шторма, разевали рты, надрывая голосовые связки, но он не слышал ни слова. Ветер без всякого почтения ерошил седины Р. Б. Синклера, Лэтэм упрямо, по-детски клянчил врача. Дэлглиш боролся с желанием растянуться на траве и, застыв, дождаться, пока пройдет нестерпимая боль в руках и ломота во всем теле. Но кому-то – не иначе, Реклессу – понадобилось поднять его. Руки, продетые ему под мышки, были неожиданно тверды, в нос ударил запах мокрого габардина, чуть не ободравшего ему лицо. Потом рты, открывавшиеся и закрывавшиеся, как челюсти марионеток, стали издавать звуки. Всем требовалось знать его самочувствие, кто-то – кажется, Эллис Керрисон – звала всех укрыться в «Прайори-Хаусе». Кто-то почему-то упомянул «лендровер», якобы способный доставить Адама назад в «Пентландс», если мисс Дэлглиш пожелает забрать его домой. Неподалеку обнаружилась и сама машина – черный силуэт на фоне штормового неба. Видимо, она принадлежала Бену Коулсу, а крупная фигура в желтом дождевике – самому Коулсу. Как он здесь оказался? Белые мазки в темноте – человеческие лица – выражали ожидание, и Адам в ответ на него простонал:

– Я хочу домой.

Стряхнув с себя руки непрошеных помощников, но все же поддерживаемый под локти, он заполз на заднее сиденье «лендровера». Связка штормовых фонарей на полу подсвечивала снизу желтым светом лица сидящих рядком людей. Дэлглиш увидел свою тетю: она обнимала одной рукой Лэтэма за плечи, он привалился к ней. По мнению Дэлглиша, он смахивал сейчас на героя-любовника из викторианской мелодрамы: длинное бледное лицо, закрытые глаза, белый платок с проступившим пятном крови, которым кто-то успел завязать ему голову.

Севший последним Реклесс оказался соседом Дэлглиша. Когда автомобиль запрыгал по кочкам, Адам вытянул перед собой пораненные руки, как хирург, ждущий, чтобы ему надели перчатки.

– Если сможете, засуньте руку мне в карман, – обратился он к инспектору. – Там пластиковый пакет, представляющий для вас интерес. Я сорвал его с шеи Сильвии Кедж. Сам я ни к чему не могу прикоснуться.

И он сел так, чтобы Реклесс сумел залезть к нему в карман. Вынув пакетик, инспектор развязал шнурок и просунул внутрь большой палец. Ценности погибшей были представлены выцветшей женской фотографией в овальной серебряной рамке, катушкой магнитной пленки, сложенным свидетельством о браке и простым золотым кольцом.

5

Свет больно давил Дэлглишу на глаза. Он вырвался из калейдоскопа вертящихся красных и синих мазков и заставил себя разлепить склеенные сном веки. От яркого дня заморгал. Обычный для него час пробуждения давно миновал, на лице лежали полосы дневного света. Адам немного понежился в постели, осторожно потянулся и с облегчением – хотя бы ничего не онемело! – ощутил возвращение боли в перенапряженные мышцы. Руки было трудно приподнять – так отяжелели. Он вынул их из-под простыни и угрюмо, как обиженный ребенок, уставился на два белых кокона. Скорее всего это профессиональное наложение бинтов – работа его тетки, хотя он не запомнил ее за этим занятием. Не обошлось и без какой-то мази, иначе откуда взялось неприятное скользкое ощущение под повязками? Руки опять стали болеть, но по крайней мере вернулась подвижность суставов, а кончики трех средних пальцев – большие и мизинцы были полностью замотаны бинтами – имели нормальный вид. О переломах ничто не свидетельствовало.

Адам продел руки в рукава халата и побрел к окну. Настало спокойное утро, вызывавшее в памяти первый день отпуска. Безумие прошлой ночи показалось ему сейчас далеким и невероятным, как легендарные штормы прошлого. Но доказательства реальности всего случившегося были налицо. Кончик мыса, видимый в выходившее на восток окно, выглядел перепаханным и совершенно разоренным, как после прохождения армии завоевателей, все выворачивавшей с корнем на своем пути. Хотя ветер уже стих и превратился в легкий бриз, почти неспособный поколебать растительность, море никак не могло успокоиться и громоздило до самого горизонта ленивые, словно насыщенные тяжелым песком волны грязного цвета, мутные и не способные отразить прозрачность неба. В природе оставался разительный разлад: море сохранило воинственность, а суша простерлась в полном изнеможении под кроткими небесами.

Адам отвернулся от окна и оглядел комнату, словно впервые увидел ее. Свернутое одеяло на спинке кресла у окна и подушка на его ручке свидетельствовали о том, что тетя Джейн ночевала здесь. Вряд ли дело было в тревоге за племянника: он вдруг вспомнил, что Лэтэма сгрузили здесь, в «Пентландсе», и она уступила ему свою комнату. Это почему-то вызвало у Адама раздражение, сменившееся стыдом: неужели он так мелочен, что злится на тетю за заботу о неприятном ему человеке? Неприязнь была взаимной, хотя это его нисколько не оправдывало; да и день ожидался достаточно травмирующим, даже если не начинать его с безжалостной самокритики. Но Лэтэм! И без него тошно… События ночи были слишком свежи в памяти, чтобы предвкушать светскую беседу за завтраком с партнером по ночному сумасшествию.

Спускаясь вниз, Адам слышал из кухни невнятные голоса. Оттуда тянуло знакомым утренним ароматом кофе и бекона. Гостиная была пуста. Значит, тетя Джейн и Лэтэм завтракают вдвоем в кухне. Он различил высокомерный дискант Лэтэма, но не голосок тети Джейн. Теперь он непреднамеренно перешел на крадущийся шаг, чтобы его не услышали, и преодолел гостиную на цыпочках, как воришка. Сейчас Лэтэм начнет извиняться, объясняться, даже – что за ужасная мысль! – выражать ему признательность. А вскоре весь Монксмир примется спрашивать, спорить, дискутировать, восклицать! Все, что они скажут, будет для него не ново, а удовлетворение от осознания своей правоты он давно перерос. Ответ на вопрос «кто» Адам знал уже давно, а с вечера понедельника для него перестал быть загадкой и ответ на вопрос «как». Зато большинству подозреваемых наступивший день сулил блаженное торжество, от которого Дэлглиш заранее морщился. Но они пережили страх, неудобство, унижение, и украсть у них заслуженное удовольствие было бы непростительной душевной скаредностью. Просто он пока что не торопился проживать этот день.

Гостиную кое-как согревал хилый огонь в камине, плохо заметный на солнце. Часы показывали начало двенадцатого, почту уже доставили. На каминной полке Адама ждало адресованное ему письмо. Даже издалека он узнал крупный почерк Деборы. Адам нащупал в кармане халата собственное неотправленное письмо к ней и, морщась от боли, поставил его рядом с ее письмом. Его мелкий прямой почерк выглядел по контрасту с ее размашистой манерой очень аккуратным. Конверт с письмом Деборы был тоненький и вмещал, видимо, единственную страничку. Догадываясь, нет, зная точно, что она могла написать на одной страничке, он уже боялся ее письма, видя в нем начало мучений этого дня, с которыми правильнее было бы повременить. Злясь на себя за нерешительность и неспособность даже на простой поступок, Адам услышал, как к дому подъезжает машина. Вот и они, его мучители, полные любопытства и предвкушения! Но в автомобиле он узнал «форд» Реклесса. Подойдя к окну, удостоверился, что инспектор явился один.

Через минуту хлопнула дверца. Инспектор не спешил, будто опасался приближаться к коттеджу. Под мышкой у него был магнитофон Селии Колтроп. День начался.

Через пять минут они сидели вчетвером и слушали признание убийцы. Реклесс, расположившийся рядом с магнитофоном, раздраженно поглядывал на него, словно был заранее раздражен его неминуемой скорой поломкой. Джейн Дэлглиш сидела, как всегда, в кресле слева от камина, неподвижная, со сложенными на коленях руками, слушая голос на пленке самозабвенно, как музыку. Лэтэм картинно привалился к стене, свесив одну руку с каминной полки и прижавшись забинтованной головой к серым камням. Он походил сейчас на старомодного актера, позирующего для рекламного плаката. Дэлглиш сидел напротив тети Джейн с подносом на коленях. Он то теребил вилкой нарезанный кубиками тост, то грел забинтованные руки о горячий кофейник.

Погибшая обращалась к ним со своим знакомым раздражающим смирением, но при этом четко, уверенно, обдуманно. Лишь иногда ее тон выдавал волнение, но она быстро успокаивалась. Это была ее победная песнь, но исполняла она ее с убедительностью и отстраненностью профессиональной актрисы, читающей вслух на сон грядущий.

«Я диктую свое признание уже в четвертый раз, и оно будет не последним. Пленку можно перезаписывать снова и снова. Совершенству нет предела. В окончательности нет нужды. Морис Сетон всегда твердил это, работая над своими жалкими книжонками, словно они стоили затраченного на них труда, будто кому-то было дело до того, какое слово он употребит. Вероятно, последним станет мое слово, мое предложение, высказанное так робко, так тихо, что он не заметит, что оно произнесено человеческим существом. Я являлась для него даже не человеком, а просто машиной, способной стенографировать, печатать, чинить его одежду, мыть посуду, немного готовить. Не очень-то производительной машиной, конечно, ведь мне не подчиняются ноги. Но так ему было даже отчасти проще. Ведь это означало, что Сетону не обязательно видеть во мне женщину. Он ее во мне и не видел, чего и следовало ожидать. Со временем я сама перестала быть женщиной. Меня можно было попросить работать допоздна, остаться с ним на ночь, в его спальне. Все помалкивали, никому не было до этого дела. Скандала не возникало – откуда? Кто бы стал ко мне прикасаться? О, со мной в доме ему ничего не угрожало. И видит Бог, я тоже находилась с ним в безопасности.

Он бы засмеялся, если бы я сказала, что могла бы стать ему хорошей женой. Нет, это был бы не смех, а отвращение. Породниться со мной – все равно что со слабоумной, с животным. Но почему недостаток должен вызывать отвращение? И Морис Сетон такой не один. Я видела это выражение на многих лицах. Адам Дэлглиш. Почему я привожу в пример его? Ему трудно на меня смотреть. Кажется, он говорит: «Мне нравится, когда женщины красивы, грациозны. Я тебя жалею, но ты меня оскорбляешь». Я – оскорбление для самой себя, старший инспектор. Для самой себя! Но не стану тратить пленку на вступления. Мои первые признания были слишком длинными, им не хватало сбалансированности. В конце концов они становились скучны даже мне. Ничего, настанет время, и историю можно будет поведать напрямик, сделать это без сучка без задоринки, чтобы можно было крутить пленку снова и снова до конца моих дней и каждый раз получать острое удовольствие. А однажды я, может, все сотру. Но не сейчас. Вероятно, никогда. Было бы забавно оставить запись для вечности. Единственный недостаток планирования и приведения в исполнение безупречного убийства – то, что его некому оценить. Мне тоже хочется удовлетворения, пусть детского, хочется знать, что после моей смерти я попаду в заголовки газет.

Замысел был, конечно, сложный, но тем больше я получала удовлетворения от него. В конце концов, убить человека – дело нехитрое. Сотни людей совершают это каждый год, добиваются короткой известности, а потом их забывают, как вчерашнюю новость. Я бы могла убить Мориса Сетона в любой день по своему выбору, особенно когда мне в руки попали пять зернышек белого мышьяка. Сетон стащил их в музее клуба «Кадавр», подменив содой для печения, когда писал «Чертик из горшка». Бедный Морис, он был одержим тягой к правдоподобию! Не мог писать об отравлении мышьяком, если не держал его в руках, не нюхал, не наблюдал процесс растворения, не испытывал дрожь от заигрывания со смертью. Погружение в детали, тяга к косвенному опыту сыграла в моем замысле центральную роль. Она привела его, намеченную к закланию жертву, к Лили Кумбс, в клуб «Кортес», к тому, кто убьет его. Сетон был специалистом по косвенной смерти. Как жаль, что я не стала свидетельницей того, как он принял реальную смерть! Но сначала мне тоже пришлось кое-что подменить. Соду в музейной витрине клуба Морис заменил на соду – опять. Я подумала, что мышьяк окажется кстати. Так и будет, причем очень скоро. Мне не составит труда положить его во фляжку, которая у Дигби всегда при себе. А потом? Ждать неизбежного момента, когда он окажется один и не сможет больше ни минуты прожить без глотка спиртного? Или сказать ему, что Элизабет Марли обнаружила нечто касающееся смерти Мориса и хочет тайно встретиться с ним на пляже? Сгодится любой способ. Конец будет одинаковый. А когда он умрет, то кто сможет что-либо доказать? Через некоторое время я напрошусь на разговор к инспектору Реклессу и скажу ему, что Дигби с недавних пор жалуется на несварение желудка и заглядывает в аптечку Мориса. Объясню, что однажды Морис прихватил мышьяк из клуба «Кадавр», но заверил меня, что вернул его. А вдруг не вернул? Не смог с ним расстаться? Это так типично для Мориса! Любой это подтвердит. Ведь все будут знать про его сочинение «Чертик из горшка». Соду из музейной витрины возьмут на анализ и сочтут безвредной. А Дигби Сетон погибнет случайно, но не без помощи своего сводного братца. Меня это устроит. Жаль, что Дигби, который, невзирая на свою глупость, очень одобрительно отзывался о многих моих мыслях, придется остаться в неведении о завершающей части моего плана.

Я могла бы так же просто накормить мышьяком Мориса и увидеть его смерть в страшной агонии в любой день по своему выбору. Это было бы просто. Слишком просто. Просто и неумно. Смерть от яда не соответствовала необходимым условиям гибели Мориса. Именно эти условия делали таким интересным планирование преступления и обеспечивали удовлетворение от его совершения. Его смерть должна была наступить по естественным причинам. Дигби как его наследник становился естественным подозреваемым, а для меня было важно, чтобы его вступлению в права наследования ничего не мешало. Потом он должен был погибнуть вдалеке от Монксмира; опасности, что меня заподозрят, не должно было существовать. Однако мне хотелось, чтобы преступление связывали с сообществом Монксмира. Чем больше их станут тревожить, подозревать и пугать, тем лучше, мне нужно было свести много старых счетов. К тому же я хотела наблюдать за расследованием. Меня бы не устроило, если бы к преступлению отнеслись как к лондонскому. Следить за реакцией подозреваемых забавно, но важно и другое: чтобы работа полиции происходила у меня на глазах. Я должна все видеть и при необходимости контролировать. Получилось не совсем так, как я запланировала, но в целом очень немногое из случившегося ускользнуло от моего внимания. Ирония в том, что порой мне не удавалось сдерживать свои чувства, зато остальные вели себя по моему плану.

И потом, требовалось выполнить условие Дигби. Он желал, чтобы убийство связали с Л. Дж. Льюкером и с клубом «Кортес». Его мотив был, конечно, иным: он не хотел, чтобы Льюкера заподозрили, а всего лишь стремился показать ему, что существует множество способов совершить убийство и выйти сухим из воды. Дигби хотел, чтобы полиции пришлось отнести эту смерть к категории естественных – а ей предстояло стать именно такой, – но чтобы Льюкер знал, что это именно убийство. Потому и настоял на отправке Льюкеру отрубленных кистей. При помощи кислоты я удалила с них почти все мясо – хорошо, когда в доме есть темная комната и запас кислоты, – но все равно не одобряла данную затею. Глупый, ненужный риск! Но я уступила чудачеству Дигби. Традиция требует, чтобы обреченного баловали, шли навстречу его капризам, тем более безвредным.

Но прежде чем описать смерть Мориса, я должна покончить с двумя побочными темами. Обе маловажные, но я упоминаю их потому, что обе косвенно сыграли роль в убийстве Мориса и помогли бросить тень подозрения на Лэтэма и Брайса. Смерть Дороти Сетон я взять на себя не могу. Ответственность лежит, разумеется, на мне, но я не собиралась ее убивать. Было бы напрасной тратой сил планировать убийство женщины, склонной к самоубийству. Ждать оставалось недолго. Было всего лишь делом времени, примет ли она чрезмерную дозу лекарств, свалится со скалы, бродя ночью одуревшая от наркотика, убьется вместе с любовником, гоняя с ним по окрестностям, или упьется до смерти. Я даже не была сильно в этом заинтересована. Но после того, как она и Эллис Керрисон в последний раз поехали отдыхать в Ле-Туке, я нашла рукопись. Это была замечательная проза. Жаль, что люди, утверждающие, что Морис Сетон не умел писать, никогда не прочтут ее. Когда ему бывало не все равно, он мог сочинять фразы, прожигавшие бумагу. А в тот раз ему было не все равно. Там содержалось все: боль, сексуальный крах, ревность, озлобление, потребность покарать. Кто мог знать его состояние лучше, чем я? Наверное, доверить все это бумаге стало для него высочайшим наслаждением. Никакой машинки, никаких механических прослоек между болью и ее выражением! Ему нужно было видеть, как из-под его руки рождаются слова. Использовать это он, конечно, не собирался. А я использовала: просто открыла при помощи пара одно из его еженедельных писем к ней и подложила в конверт это. Оглядываясь назад, я даже не могу определить, какого ждала результата. Наверное, это был спорт, хорошая игра, в которую нельзя не сыграть. Даже если она не порвала письмо и предъявила его ему, он не мог быть до конца уверен, что это не он сам по невнимательности отправил ей текст. О, я слишком хорошо его знала! Сетон всегда боялся собственного подсознания, пребывал в убеждении, будто когда-то оно предаст его.

На следующий день я наслаждалась, наблюдая его панику, отчаянные поиски, тревожные взгляды на меня, неуверенность, знаю я или нет. На вопрос, не выбрасывала ли я какие-нибудь бумаги, я спокойно ответила, что сожгла немного мусора. Я видела, как Морис просиял. Он надеялся, что я уничтожила письмо, не прочитав. Любая другая мысль была бы для него невыносима, поэтому он предпочитал верить в эту до дня своей смерти. Письма так и не нашли. У меня свое мнение о том, что с ним стало. Но весь Монксмир считает, что вина за самоубийство жены Мориса Сетона в значительной степени лежала на нем. А у кого имелось больше оснований для мести с точки зрения полиции, чем у ее любовника, Оливера Лэтэма?

Излишне уточнять, что кошку Брайса убила я. Сам Брайс не должен был бы в этом усомниться, если бы не поторопился снять трупик и обратить внимание на удавку. Если бы он не впал в такое отчаяние и осмотрел веревку, то смекнул бы, что примененный мной метод позволил задушить Арабеллу, приподнявшись из кресла всего на дюйм-другой. Но как я и предвидела, Брайс повел себя иррационально и был далек от размышления. Ему и в голову не пришло, что это сделал кто-то еще, а не Морис Сетон. Может показаться странным, что я трачу время на обсуждение убийства кошки, но у смерти Арабеллы тоже имелось место в моей схеме. Благодаря ей смутная взаимная неприязнь Мориса и Брайса превратилась в активную вражду, так что у Брайса, как и у Лэтэма, возник мотив для мести. Вероятно, гибель кошки – слабоватое основание для убийства человека, и я не очень надеялась, что полиция станет тратить время на Брайса. Другое дело – кромсание трупа. После заключения патологоанатома о естественных причинах смерти Сетона полиция должна была сосредоточиться на мотивах лишения его кистей. Было жизненно важно, чтобы они не заподозрили, почему возникла подобная необходимость. Для большего удобства на Монксмире должны были найтись по меньшей мере двое, оба безутешные и озлобленные, с очевидным мотивом. Но для убийства Арабеллы у меня возникли еще две причины. Что за бесполезное существо! Ее, как и Дороти Сетон, содержал и холил мужчина, вообразивший, будто красота имеет право на существование, при всей глупости и бесполезности ее обладательницы, – только потому, что это красота. Выяснилось, что две секунды конвульсий на конце бельевой веревки – и этой чепухе конец. Кроме того, ее смерть стала в каком-то смысле генеральной репетицией. Мне хотелось испытать свою способность действовать, попробовать себя в напряженной обстановке. Не буду сейчас описывать то, что я про себя выяснила. Никогда не забуду ощущения власти, возбуждения, пьянящего сочетания страха и душевного подъема. С тех пор мне нечасто удавалось испытать подобные чувства. Брайс живо описывает мое отчаяние, мое изнурительное неконтролируемое поведение после снятия кошачьего трупа с веревки. Но все в нем было лицедейством.

Вернемся к Морису. По счастливой случайности я открыла одно обстоятельство, оказавшееся чрезвычайно полезным для моих целей: его сильнейшую клаустрофобию. О ней должна была знать Дороти. Все-таки иногда она проявляла снисходительность и впускала его к себе в спальню. Наверняка Сетон будил ее своими ночными кошмарами, как и меня. Иногда я гадаю, насколько много Дороти знала и что поведала перед смертью Оливеру Лэтэму. Но это был мой неизбежный риск. Ну и что, если она проболталась? Никто не докажет, что я знала. Ничто не изменит факта, что Морис Сетон умер по естественным причинам.

Ясно помню ту ночь два с лишним года назад. После сырого ветреного дня середины сентября наступил еще более беспокойный вечер. Мы трудились с десяти часов утра, и дело шло туго. Морис пытался закончить цикл рассказов для вечерней газеты. Это не было его специальностью, и он это сознавал; сроки поджимали, а он терпеть не мог работать в цейтноте. Я сделала всего два перерыва: для легкого ленча в половине второго и в восемь, когда приготовила сандвичи и суп. К девяти вечера, когда мы поели, ветер уже завывал вовсю, было слышно, как в берег колотятся волны. Даже Морис вряд ли ждал, что я потащусь домой в инвалидном кресле после наступления темноты. Возить меня домой у него заведено не было, ведь тогда пришлось бы ездить за мной по утрам. Вот он и предложил мне переночевать у него. Сетон не спрашивал, хочу ли я этого. Ему не пришло в голову, что я могу возразить, предпочесть собственную зубную щетку, туалетные принадлежности, постель, в конце концов. Со мной можно было обращаться без обычных для других любезностей. Мне велели застелить кровать в комнате покойной жены, после чего Сетон сам явился поискать для меня ночную рубашку. Не знаю, зачем ему это понадобилось. Думаю, он впервые после смерти жены заставил себя открыть ее ящики. Мое присутствие стало поводом нарушить табу и поддержкой. Теперь, когда я могу носить любое ее нижнее белье или рвать его в клочья, мне трудно не улыбаться при воспоминании о той ночи. Бедный Морис! Он не помнил, насколько эти вещицы, эти яркие прозрачные изделия из нейлона и шелка хороши, тонки, не сообразил, как мало они пригодны для моего изуродованного тела. Я видела, с каким выражением лица он стал их перебирать. Ему было невыносимо подумать о том, что эти вещи окажутся на мне. Наконец Сетон нашел на дне нижнего ящика то, что искал, – старую шерстяную ночную рубашку, принадлежавшую Эллис Керрисон. Дороти надела ее всего один раз по ее настоянию, когда хворала гриппом и обильно потела. Эту вещь Морис не возражал одолжить мне. Была бы его судьба иной, если бы он в ту ночь повел себя по-иному? Вряд ли. Но мне нравится думать, что в тот миг его руки, трясясь над кучей невесомых тряпиц, выбирали между жизнью и смертью.

В три часа меня разбудил его крик. Сначала я решила, что голос подала морская птица. Но звук повторялся снова и снова. Я нашарила костыли и направилась к Сетону. Он в полудреме навалился на подоконник в своей спальне, вид у него был растерянный, безумный. Я уговорила его лечь. Это было нетрудно. Сетон по-детски вцепился в мою руку. Когда я подоткнула простыню ему под подбородок, он опять схватил меня за руку. «Не оставляйте меня! – взмолился Сетон. – Подождите, не уходите. Это мой вечный кошмар. Всегда одно и то же: мне снится, будто меня хоронят заживо. Побудьте со мной, пока я усну». И я осталась. Протянула ему свою руку и сидела так, пока не замерзли и не онемели пальцы, пока не стало ломить тело. В темноте Сетон многое поведал мне о себе, о не отпускающем его страхе, а потом пальцы разжались, бормотание прекратилось, он мирно уснул. Во сне у него отвисла челюсть, и вид был дурацкий, уродливый и беззащитный. Раньше мне не доводилось видеть его спящим. Я была рада полюбоваться его уродством, беспомощностью, почувствовать свою власть над ним – это было так приятно, что я даже испугалась. Сидя с ним рядом, слушая его тихое дыхание, я размышляла, как бы использовать это новое знание. Так я стала планировать убийство Мориса Сетона.

Утром он не упоминал о событиях ночи. Я не знала, полностью ли он забыл свой кошмар и мое посещение его комнаты. Вряд ли. Скорее Сетон все помнил, просто постарался выбросить из головы. В конце концов, не должен же он был извиняться, что-то мне объяснять. Нет нужды оправдываться за свою слабость перед служанкой или перед животным. Именно поэтому так приятно, так удобно иметь дома такое прирученное существо.