Текст книги "Неестественные причины. Тайна Найтингейла"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)

С планом можно было не спешить, у его смерти не было срока, и это само по себе добавляло интереса и позволяло мне придумывать более сложное и совершенное преступление, нежели то, которое было бы возможно, будь я ограничена во времени. Здесь я согласна с Морисом. Никто не в силах показать всем, на что способен, когда торопится. Возникла, конечно, срочность, когда я нашла и уничтожила машинописную копию письма Максу Герни о намерении Мориса изменить завещание. Но к тому времени мои окончательные планы были уже месяц как готовы.

Я с самого начала знала, что не обойдусь без сообщника и кем он будет. Решение использовать Дигби Сетона для устранения сводного брата, а потом и его самого, было так великолепно в своей рискованности, что я порой начинала бояться собственной смелости. Он не так глуп и гораздо более алчен, чем способны понять окружающие, более практичен, однако слабоват воображением, не то чтобы смел, зато упрям и настойчив. А главное, слаб и тщеславен. В моем плане использовались и способности Дигби, и его недостатки. Я совершила не много ошибок, манипулируя им, и если даже недооценила его в некоторых важных отношениях, то это оказалось не так существенно, как можно было опасаться. Теперь он, разумеется, превращается в помеху, в препятствие, но ему осталось недолго беспокоить меня. Если бы Дигби не так раздражал меня и был бы понадежнее, то я, может, и позволила бы ему пожить еще год. Я бы предпочла избежать пошлин на наследство Мориса. Но я не намерена позволить алчности довести меня до безумия.

Сначала я не допустила оплошности и не познакомила Дигби со своим планом убийства Мориса. Я предложила ему всего лишь запутанный розыгрыш. Он недолго в это верил, но веры от него и не требовалось. На этапе предварительного планирования ни один из нас не произносил слово «убийство». Дигби знал, я знала, но мы оба помалкивали. Придерживались версии о подготовке эксперимента – пусть небезопасного, но совершенно беззлобного. Целью являлось якобы доказать Морису возможность тайной переправки человека из Лондона на Монксмир без его ведения и помощи. Это должно было послужить нам алиби. Если бы замысел раскрылся и нас поймали с трупом, мы бы предъявили готовую версию, которую никто не сумел бы опровергнуть. Сетон, дескать, заключил с нами пари, что мы не сможем похитить его, отвезти обратно на Монксмир и не попасться. Ему вздумалось использовать в новой книге такой сюжетный ход. Многие засвидетельствуют, что Морис любил экспериментировать и очень ответственно подходил к мельчайшим деталям. Разве можно было бы обвинить нас в его неожиданной смерти в пути от сердечного приступа? Непредумышленное убийство еще куда ни шло, но только не преднамеренное.

Полагаю, Дигби почти поверил в эту чепуху. Не много найдется смелых, сильных духом мужчин, способных хладнокровно спланировать убийство, и Дигби к ним не принадлежал. Ему подавай неприятные факты в подарочной обертке. Он предпочитает закрывать глаза на реальность. На правду обо мне он всегда закрывает глаза.

Убедив себя, что все это милая игра с легкими правилами, без персонального риска и с призом в двести тысяч фунтов, Дигби с удовольствием планировал ее подробности. Я не поручала ему ничего, что превосходило бы его способности, не торопила. Сначала он должен был найти подержанный мотоцикл и длинную коляску в форме торпеды. Купить их полагалось по отдельности, за наличные, в таком районе Лондона, где его не знают. Потом арендовать или приобрести квартиру с доступом к гаражу и утаить ее адрес от Мориса. Все это было сравнительно просто, и в целом я осталась довольна старанием своего подручного. Для меня это время было чуть ли не самым мучительным. Я почти не могла контролировать события. После доставки тела на Монксмир я принималась организовывать и управлять, но должна была полагаться на Дигби, действовавшего по полученным от меня инструкциям. Вся часть, относившаяся к клубу «Кортес», целиком зависела от одного Дигби, чей план заманить Мориса в «Каррингтонские конюшни» никогда мне не нравился. Он казался мне излишне сложным и опасным. Я могла бы придумать способы побезопаснее и попроще. Но Дигби настоял на том, чтобы в замысле фигурировал клуб «Кортес». Ему обязательно надо было втянуть в это дело Льюкера, произвести на него впечатление. Я позволила ему действовать – на меня это тени не бросало – и должна признать, что все сработало превосходно. Дигби наплел Лили Кумбс про эксперимент с похищением сводного брата и о том, будто Морис поставил пару тысяч на то, что из этого ничего не выйдет. Лили получила за помощь сотню наличными. Ей полагалось наплести Морису что-нибудь про торговлю наркотиками и направить за дальнейшими сведениями в «Каррингтонские конюшни». Не проглотит наживку – ничего страшного. У меня имелись и другие планы, как заманить его в «Конюшни», и один из них можно было бы пустить в ход. Но наживку он проглотил. Все, что служило его искусству, обладало для него неодолимой силой. При каждой встрече Дигби осторожно намекал на Лили Кумбс и на клуб «Кортес», и Морис завел в своей картотеке соответствующую карточку. Теперь в свой очередной осенний визит в Лондон он непременно должен был появиться в «Кортесе» – это было так же верно, как то, что Морис станет ночевать в своей обычной комнатушке в клубе «Кадавр», в которую он мог подняться, не пользуясь маленьким лифтом, грозившим ему приступом клаустрофобии. Более того, Дигби даже мог бы заранее назвать Лили Кумбс дату его будущего визита. О да, Морис проглотил наживку вместе с крючком! Ради своего писательства он бы сунулся даже в ад. Именно это и произошло.

После того как Морис подошел к двери коттеджа в «Каррингтонских конюшнях», задача Дигби стала относительно простой. Нанести резкий нокаутирующий удар, такой, чтобы не осталось следа, но эффективный, для него, бывшего чемпиона по боксу, было пустяком. Переделка коляски для мотоцикла в передвижной гроб – тем более, недаром он собственными руками смастерил свою «Пеганку». Коляска стояла наготове, дом удобно соединялся с гаражом. Человек без сознания, с затрудненным дыханием – Лили хорошо сыграла свою роль, и Морис выпил больше вина, чем позволяло его здоровье, – был благополучно погружен в коляску и надежно в ней закрыт. По бокам имелись, конечно, отверстия для воздуха – в мои планы не входила смерть Мориса от удушья. А потом Дигби выпил полбутылки виски и занялся своим алиби. Мы не могли знать заранее, когда оно понадобится, что нас тревожило. Жаль, если бы Морис умер слишком рано. Но то, что он умрет, и умрет в мучениях, сомнения не вызывало. Вопрос заключался в том, как долго продлятся мучения и когда начнутся. Тем не менее я велела Дигби постараться, чтобы его арестовали, как только он отойдет на безопасное расстояние от дома.

Следующим утром, как только Дигби отпустили, он покатил на мотоцикле с коляской на Монксмир. На тело даже не взглянул. Я велела ему не открывать коляску, но сомневаюсь, чтобы у него возник подобный соблазн. Он все еще жил в комфортабельном воображаемом мире замысла, который я для него придумала. Предвидеть, как Дигби отреагирует, когда ему надоест верить, я не могла. Но, тихо покидая тем утром «Каррингтонские конюшни», он все еще находился в образе невинного школьника, считающего, что его розыгрыш удался. Поездка прошла без происшествий. Черный мотоциклетный костюм из пластика и очки оказались прекрасной маскировкой. У Дигби был билет до Саксмундхэма от станции «Ливерпуль-стрит», и перед тем, как покинуть Уэст-Энд, он отправил по почте мое описание клуба «Кортес». Излишне говорить, что манеру печатания подделать легко, а вот саму машинку – нет. Я настучала текст несколькими неделями раньше на машинке Мориса, надев на правую руку перчатку и забинтовав пальцы на левой. Отрывок про изуродованное тело в лодке напечатал сам Морис, я изъяла его из бумаг. Его использование было одним из приятных маленьких ухищрений, которые я включила в свой план, узнав о предложенном мисс Колтроп Морису эффектном начале новой книги. Это было во всех смыслах подарком мне, а не только Морису. В значительной степени это задало всю конфигурацию задуманного убийства, но требовалось еще и блестящее исполнение, что и стало моей задачей.

Есть важная часть замысла, о какой я пока не упоминала. Странно, но именно она, которую я предполагала наиболее трудной, оказалась самой простой. Я должна была заставить Дигби Сетона жениться на мне. Думала, что потребуются недели сложных уговоров – недели, которых у меня не было. Все планирование следовало осуществить в те редкие выходные, которые он проводил на Монксмире. Я позволяла ему писать мне, потому что была уверена, что письма сгорят, но сама ему не писала, и мы никогда не созванивались. Уговорить Дигби по почте пойти на эту неприятную, но неотъемлемую часть всего плана не получилось бы. Я даже опасалась: не послужит ли это тем рифом, о который разобьется весь замысел? Но я в нем ошиблась. Не такой уж Дигби был глупец. Будь он глупцом, я бы не рискнула сделать его партнером в деле уничтожения его самого. Он умел смиряться с неизбежным. К тому же это было в его собственных интересах. Чтобы завладеть деньгами, он был обязан жениться. Никакой другой жены Дигби не желал. Ему была ни к чему жена, которая стала бы вмешиваться в его жизнь, предъявлять требования, захотела бы, чего доброго, с ним спать. И он знал о существовании главной, доминирующей причины женитьбы на мне. Никто бы не смог доказать, что мы убили Мориса, если бы ни один из нас не проговорился. А жену нельзя заставить свидетельствовать против мужа. Мы, конечно, договорились развестись через определенное время, и я проявила великодушие по части брачного соглашения. Не чрезмерное, чтобы не вызвать подозрений, а в пределах благоразумия. Я могла себе это позволить. Ему приходилось на мне жениться, чтобы купить мое молчание и забрать деньги. А я должна была выйти за него замуж, потому что хотела всех денег. Как его вдова.

Мы обвенчались без церковного оглашения 15 марта в Лондоне. Дигби взял напрокат автомобиль и рано заехал за мной. Никто нас не видел. Да и некому было: Селия Колтроп находилась в отъезде, и ее визита мы не опасались. Оливер Лэтэм и Джастин Брайс были в Лондоне. Дома ли Джейн Дэлглиш, меня не интересовало. Я позвонила Морису и сказала, что заболела и работать не буду. Он разозлился, но поскольку мое состояние его не волновало, можно было не бояться, что он заедет проведать меня. Морис ненавидел болезни. Когда его собаку рвало, он беспокоился, но не более. Морис мог бы выжить, если бы проявил каплю сострадания, заглянул в тот день в коттедж «Дубильщик» и удивился, куда я пропала и зачем ему солгала…

Но время на исходе, пленка тоже. Я свела счеты с Морисом Сетоном. Это мой триумф, а не оправдание, а рассказать надо еще о многом.

Дигби прикатил в коттедж «Дубильщик» на мотоцикле с коляской в среду к шести часам. Темнело, вокруг ни души. Так всегда бывает на побережье после наступления темноты. Морис был уже, конечно, мертв. Дигби, совершенно бледный, снял шлем и откинул кожух коляски. Думаю, он ожидал увидеть искаженное ужасом лицо, осуждение в глазах мертвеца. В отличие от меня Дигби не читал учебников судебной медицины – настольных книг Мориса. Не знал о расслаблении мускулов после смерти. Спокойное лицо, такое обыкновенное, без всякого выражения, не способное ни напугать, ни вызвать жалость, как будто ободрило его. Но я забыла рассказать ему о трупном окоченении. Дигби не ожидал, что нам придется сражаться с несгибаемыми коленями Мориса, чтобы усадить тело в мое кресло на колесах и спустить к воде. Особенности этого занятия оказались ему не по нутру. До сих пор слышу его нервный хихикающий тенор и вижу худые ноги Мориса в идиотских штанах, торчащие прямо, как у пугала. Дигби принялся бить по ним кулаком, и ноги повисли и стали болтаться, как у ребенка. Это насилие над трупом повлияло на Дигби. Я была готова сама рубить руки и уже хотела взмахнуть топориком, но он отнял его у меня и молча дождался, пока я положу руки мертвеца на банку шлюпки. У меня эта работа получилась бы чище. Но вряд ли она доставила бы мне больше удовольствия, чем ему. Потом я забрала у него отрубленные кисти и положила в пластиковый пакет от плаща. Дигби придумал для них применение: он решил послать их Льюкеру. Но сначала я сама должна была потрудиться над ними в своей темной комнате, одна. Я повесила пакет себе на шею и испытала удовольствие от ощущения рук мертвеца, ползущих по моей коже.

Наконец Дигби вошел в море, оттолкнул шлюпку, и ее подхватил отлив. Пятна крови меня не волновали. Кровь из мертвецов течет медленно, если течет вообще. Пятна на велосипедном костюме смыло бы море. Дигби вернулся ко мне из темноты, мокрый и блестящий, со сцепленными над головой ладонями, как после ритуального омовения. Толкая меня в кресле назад к дому, он помалкивал. Я уже говорила, что в каком-то смысле недооценивала его, и только теперь, на обратном пути, на узкой дорожке, сообразила, что от него может исходить опасность.

Остальная работа той ночью была самой простой. Согласно плану, Дигби следовало с максимальной скоростью помчаться в Ипсвич. По пути остановиться в безлюдном месте у Сейзуэллского шлюза, отцепить коляску от мотоцикла и утопить ее там, где поглубже. В Ипсвиче он должен был снять с мотоцикла номерные знаки и бросить его где-нибудь в тупике. Вряд ли кто-то стал бы разыскивать владельца старого драндулета. Даже если бы выяснилось, что последним на нем ездил Дигби, даже если бы выудили коляску, у нас имелась в запасе вторая линия защиты: рассказ про эксперимент с похищением Мориса, невинное пари с трагическим исходом. Нашу версию подтвердила бы Лили Кумбс.

Я четко проинструктировала Дигби. Сначала избавиться от мотоцикла, затем отправить по почте рукопись Мориса с описанием безрукого тела, принесенного морем. Потом, не снимая комбинезона, ехать на станцию и приобрести билет на перрон. Нельзя, чтобы билетный контролер обратил внимание на пассажира, садящегося на поезд в Ипсвиче с билетом, купленным в Лондоне. Дигби было сказано смешаться с толпой, сесть на поезд до Саксмундхэма, переодеться в туалете, убрать комбинезон в небольшую сумку и в 8.30 сойти в Саксмундхэме. Оттуда ехать в такси в «Сетон-Хаус», а там, в темноте, его буду ждать я, чтобы проверить, все ли прошло по плану, и дать инструкции на будущее.

Как я говорила, это была простейшая часть намеченной на ночь работы, и я не ждала никаких проблем. Но Дигби уже ощутил свою силу. Он сделал две глупости. Во-первых, поддался соблазну и, отцепив коляску, промчался на максимальной скорости по деревне, даже показался на глаза Брайсу. А во-вторых, попросил Элизабет Марли встретить его в Саксмундхэме. Первое было не более чем ребяческой показухой, но второе могло оказаться смертельно опасным. Я очень устала физически и была морально не готова к подобному непослушанию. Когда я услышала шум подъезжающей машины мисс Марли и увидела их двоих из-за шторы, зазвонил телефон. Теперь я знаю, что это был всего лишь Плант с обычным вопросом про Сетона. Но тогда я испугалась. Два непредвиденных события одновременно застали меня врасплох. Будь у меня время взять себя в руки, я бы лучше справилась с ситуацией. А так у нас с Дигби вышла ужасная ссора. Лучше не тратить времени на пересказ того, что мы друг другу наговорили, но закончилось все тем, что Дигби со зла укатил в ночь, заявив, что возвращается в Лондон. Я ему не поверила: слишком он во всем этом увяз. Это была всего лишь еще одна ребяческая выходка, доказательство своей независимости, вызванное ссорой и имевшее целью напугать меня.

Я до глубокой ночи прождала возвращения «воксхолла», сидя в темноте, потому что не смела зажечь свет, и гадая, сможет ли одна недомолвка перечеркнуть все мои выверенные планы. Еще я старалась сообразить, как помочь делу. Только в два часа я отправилась домой. С утра пораньше я вернулась в «Сетон-Хаус». Машины все еще не было. Только вечером в четверг благодаря телефонному звонку в «Пентландс» я узнала, что произошло. Но к тому времени мне уже не нужно было разыгрывать потрясение. Приятно знать, что скоро Дигби Сетон заплатит за то, что он со мной сделал за те сутки. Признаться, он проявил удивительную смекалку. Его рассказ про фальшивый телефонный звонок был умным ходом. Так объяснялись любые его проговорки о смерти Мориса, которые он мог допустить, пока находился в полубессознательном состоянии. Алиби Дигби от этого только укрепилось, а положение жителей Монксмира, наоборот, ухудшилось. Мне оставалось восхищаться его изобретательностью. И гадать, сколько времени пройдет, прежде чем он решит избавиться от меня.

Добавить к уже сказанному остается немного. Вернуть топорик Джейн Дэлглиш оказалось не труднее, чем похитить. Полиэтиленовый велосипедный костюм, порезанный на тонкие лоскуты, отправился в плавание в отлив. Я убрала мясо с костяшек пальцев Мориса кислотой из чулана, и Дигби отослал свою посылку. Все это было просто, в соответствии с планом. Осталось одно небольшое добавление. Пройдет несколько дней, и я вернусь к этой диктовке. Дигби не вызывает у меня ненависти. Я буду рада, когда он умрет, мне нравится представлять его агонию, но желание наблюдать ее отсутствует. Меня не было в момент смерти Мориса Сетона – вот о чем я жалею.

Я вспомнила, что не объяснила последнюю важную деталь. Почему меня не устраивало, чтобы его труп остался в Лондоне и валялся в паддингтонской канаве грудой мертвой плоти в тряпках? Причина проста: мы должны были отрубить ему руки. Руки выдали бы тайну: он до кости ободрал себе костяшки пальцев, колотясь изнутри в крышку своего «гроба».

Голос стих, но пленка шуршала еще несколько секунд, пока Реклесс не потянулся к магнитофону и не нажал кнопку «стоп». Потом он выдернул штепсель из сети. Джейн Дэлглиш встала, что-то шепнула Лэтэму и ушла в кухню. Адам услышал плеск воды и звяканье крышки чайника. Чем она там занялась? Собралась готовить обед? Варит гостям кофе? Что у нее на уме? Теперь, когда все позади, интересен ли ей этот вихрь ненависти, уничтоживший столько жизней и грозящий испортить еще больше, в том числе ее собственную жизнь? Ясно было одно: если тетя Джейн впредь обмолвится о Сильвии Кедж, то без сантиментов вроде: «Ах, если бы мы только знали! Если бы смогли ей помочь!» Джейн Дэлглиш видела людей такими, какими они были. Раз попытки изменить их бесполезны, то жалость к ним неуместна. Никогда еще безразличие тети Джейн не производило на племянника такого сильного впечатления, как сейчас, никогда не казалось ему столь пугающим.

Лэтэм медленно отошел от камина и опустился в кресло.

– Бедняга! – выдавил он с натужным смешком. – Погибнуть из-за неудачного выбора ночного белья! Или дело в выборе спальни?

Инспектор не ответил, аккуратно смотал шнур магнитофона и взял его под мышку. Уже от двери он сообщил Дэлглишу:

– Мы вытащили коляску. Она находилась менее чем в двадцати ярдах от указанного вами места. Еще одна удачная догадка, мистер Дэлглиш!

Адам представил всю сцену: приятное утро, солнышко, безлюдье, шлюз, тишину нарушает только отдаленный шум с шоссе, плеск воды, потом голоса людей, тянущих за веревки, чавканье грязи под ногами пятящихся на берег. Наконец из водяного плена появляется кабачок-переросток, весь в водорослях, покрытый блестящей на солнце тиной. Он знал, что находка казалась подтащившим ее к берегу полицейским совсем маленькой. Впрочем, Морис Сетон тоже был недомерком.

После ухода Реклесса Лэтэм воскликнул:

– Должен поблагодарить вас за спасение моей жизни!

– Какое там! По-моему, все было наоборот: это вы сбросили ее с крыши.

– Случайность! Я не думал, что она упадет.

А как же, усмехнулся Дэлглиш. Случайность, пусть не сомневается! Лэтэму было бы совершенно невозможно жить с мыслью, что он убил женщину, даже в порядке самообороны. Что ж, если он предпочитает запомнить случившееся именно так, то пусть лучше начинает прямо сейчас, потом будет труднее. Да и какая, собственно, разница? Адаму хотелось, чтобы Лэтэм поскорее ушел. Мысль об обмене благодарностями казалась нелепой, да и боль и смятение были слишком велики, чтобы предаваться светской утренней беседе. Но кое-что все же следовало выяснить.

– Зачем вы отправились вчера вечером в коттедж «Дубильщик»? – спросил Дэлглиш. – Наверняка вы видели их – Дигби и Кедж?

Два квадратных конверта, лежавших рядом друг с другом, белели на фоне серого каменного камина. Письмо Деборы ему вскоре придется открыть. Адам поймал себя на поразительном, унизительном побуждении – бросить его в огонь, не читая, будто одним решительным движением можно предать огню все прошлое…

– Конечно, – донесся до него голос Лэтэма. – В первый вечер, когда приехал. Насчет времени я, между прочим, наврал. Я прикатил сюда в шесть часов. Вскоре вышел прогуляться на обрыв, гляжу – две фигуры с лодкой. Сильвию я узнал, мужчину принял за Сетона, хотя мог и обознаться. В темноте трудно было разобрать, чем они заняты, но я понял, что они сталкивают шлюпку в море. Что лежало в шлюпке, я не видел, а потом догадался… Но не встревожился. На мой взгляд, Морис заслуживал такого конца. Вы, как я погляжу, сами догадались, что Дороти переслала мне то его последнее письмо к ней. Наверное, надеялась, что я отомщу за нее. Боюсь, она во мне ошибалась. Я слишком навидался второсортных актеров, выставляющих себя на посмешище в подобной роли, чтобы польститься на нее самому. Хотя не возражал, чтобы кто-то сделал неприятную работу за меня. А когда убили Дигби, я подумал: пора узнать, что затевает Кедж. Селия сказала нам, что сегодня утром Сильвия собиралась встретиться с Реклессом, и осторожность требовала, чтобы я побывал у нее до того.

Что толку говорить, что Лэтэм мог бы спасти Дигби, если бы все выложил раньше? Да и мог ли? У убийц была наготове своя версия: пари с Сетоном, эксперимент, завершившийся трагедией; паника, охватившая их при обнаружении мертвого Мориса; решение отрубить ободранные кисти, чтобы, как говорится, спрятать концы в воду… Разве удалось бы, не располагая ничьими признательными показаниями, доказать, что Морис Сетон не умер естественной смертью?

Адам прижал письмо Деборы большим пальцем к туго забинтованной ладони и попытался вскрыть его пальцами правой руки, но толстая бумага не поддавалась.

– Я помогу! – не выдержал Лэтэм и своими длинными, желтыми от никотина ногтями открыл конверт. Протянув его Дэлглишу, он бросил: – Читайте, не обращайте на меня внимания!

– Ничего, – произнес Дэлглиш, – пусть подождет, я знаю, о чем оно.

Он развернул страницу. Строчек было всего восемь. Дебора избегала многословия даже в своих любовных письмах, но эти финальные фразы в ритме стаккато отдавали жестокой экономностью. Но почему бы и нет? Они оба стояли перед важной жизненной дилеммой. Можно прожить вместе жизнь, тщательно ее изучая, а можно разделаться с ней в восьми строчках. Адам поймал себя на том, что вновь и вновь считает их, подсчитывает количество слов, с необычным интересом разглядывает разлет строк, особенности почерка. Дебора решила принять предложение работы в американском представительстве фирмы. К тому времени, когда Адам получит письмо, она уже будет в Нью-Йорке. Она больше не могла себе позволить оставаться на периферии его жизни, без конца ждать, пока он решится. Дебора писала, что они вряд ли теперь увидятся. Так лучше для обоих. Фразы были стандартные, почти избитые. Это было прощание без рисовки, оригинальности, почти без попытки сохранить достоинство. Если она писала, испытывая боль, то уверенная рука этого не выдала.

Адам слышал краем уха надменный высокий голос Лэтэма, что-то насчет рентгена черепа в больнице Ипсвича. Он звал с собой Дэлглиша, чтобы тому осмотрели руку, злорадно прикидывал расходы Селии на адвоката перед тем, как она наложит лапу на состояние Сетона, снова с мальчишеской неуклюжестью отводил от себя вину в гибели Сильвии Кедж. Дэлглиш, отвернувшись от него, взял с камина свое письмо, сложил два конверта вместе и стал нетерпеливо рвать их. Но задачка оказалась ему не по силам, пришлось бросить письма целыми в огонь.

Они горели долго, каждый лист обугливался и сворачивался, чернила тускнели. Под конец Адам увидел, как обвинение себе, собственное стихотворение – серебро строк на чернеющем листе, – упрямо отказывалось умирать, и даже не смог удержать в руках кочергу, чтобы растолочь его в пыль.