Текст книги "Неестественные причины. Тайна Найтингейла"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)

На противоположной стороне комнаты стояли две стеклянные витрины, представлявшие собой небольшой музей убийств. Поскольку экспонаты дарились и завещались членами клуба на протяжении многих лет и принимались с одной и той же некритичной признательностью, они сильно разнились по интересу и, как определил Дэлглиш, по подлинности. Попыток хронологической классификации не предпринималось, таблички грешили по части точности, а размещение экспонатов свидетельствовало о стремлении к изяществу подачи, а не к соблюдению логики. Взять хотя бы фитильный дуэльный пистолет с дулом на серебряном ложе, с золочеными затворами, принадлежащий, если верить табличке, преподобному Джеймсу Хэкману, казненному в Тимбурне в 1779 году за убийство Маргарет Рэй, любовницы графа Сэндвича. Дэлглиш счел это сомнительным: на его взгляд, пистолет изготовили лет на пятнадцать позже. Но он поверил, что у этой красивой блестящей штуковины была зловещая судьба. Зато повода усомниться в подлинности соседнего экспоната не нашлось. Это было побуревшее, готовое рассыпаться от дряхлости письмо Мэри Блэнди к возлюбленному с благодарностью за подарок – «порошок для чистки шотландских камешков-агатов», то есть мышьяк, с помощью которого данная особа умертвила собственного отца и завершила жизнь на эшафоте. В той же витрине красовались Библия с надписью «Констанс Кент»[6]6
  Обвинялась в середине XIX в. в убийстве мальчика.


[Закрыть] на форзаце, обрывки пижамы, якобы обматывавшие тело миссис Криппен, маленькая матерчатая перчатка, принадлежавшая, как утверждалось, Мадлен Смит, и флакон с белым порошком – «мышьяком, найденным у майора Герберта Армстронга». Если принимать последнее за чистую монету, то обедающим в столовой грозили судороги и смерть, ведь витрины не удосуживались запирать.

Плант, улыбаясь, объяснил:

– Это не мышьяк, сэр. Сэр Чарльз Уинкуорт сказал девять месяцев назад то же, что и вы: «Плант, если это мышьяк, то надо от него избавиться или по крайней мере все тут запереть». Мы взяли образец и потихоньку отправили на анализ. Оказалось, что это всего лишь бикарбонат натрия. Я не говорю, что майор Армстронг не имеет к этому отношения, и не отрицаю, что его жену убила не сода. Но данный порошок безвреден. Мы оставили его тут и ничего никому не сказали. Раз порошок в последние тридцать лет фигурировал как мышьяк, то пусть мышьяком и остается. Как сказал сэр Чарльз, если слишком тщательно приглядываться к музейным экспонатам, то у нас не останется музеев. А теперь, сэр, прошу меня извинить, мне пора в столовую. Если, конечно, вы не попросите показать вам что-нибудь еще.

Дэлглиш поблагодарил его и отпустил, но сам провел в библиотеке несколько минут. Его не отпускало иррациональное ощущение, будто совсем недавно ему где-то уже попался на глаза ключ к разгадке смерти Сетона, легкий намек, который уловило его подсознание, но упорно отверг рассудок. Такое происходило с ним не первый раз в жизни. Как любой хороший сыщик, Адам давно познакомился с этим чувством. Бывало, именно оно приводило к тому внешне интуитивному успеху, на каком отчасти зиждилась его репутация. Но чаще мимолетное впечатление не выдерживало анализа и отвергалось. Однако подсознание есть подсознание: силе оно не подвластно. Если ключ существовал, пока что он ему не давался. Тем временем бой часов над камином напомнил, что Адама ждет друг.

Камин в столовой клуба, казалось, почти погас – такой эффект вызвал косой луч осеннего солнца на столах и на ковре. Помещение было простое и удобное, предназначенное для серьезного занятия – еды. Прочные столы расставлены не тесно, цветов на них не было, льняные скатерти слепили глаза белизной. Стены были увешаны оригиналами иллюстраций Физа[7]7
  Прозвище Х. Н. Брауна, английского художника XIX века.


[Закрыть] к «Мартину Чезлвиту» – видимо, это был недавний дар кого-то из членов клуба. Дэлглиш решил, что лучше эти картинки, чем сцены старого Тайберна[8]8
  С 1196 по 1783 год являлся местом проведения казней.


[Закрыть], висевшие на этих стенах раньше, хотя комитет, приверженный былому, наверняка испытывал сожаление, меняя оформление.

На обед и на ужин в клубе «Кадавр» всегда подавалось какое-то одно блюдо: миссис Плант исходила из того, что при ограниченном персонале совершенство несовместимо с разнообразием. Желающие могли довольствоваться салатом и холодным мясом, тем же, кто отвергал и их, и главное блюдо, оставалось попытать счастья в другом месте. Сегодня, согласно меню на доске объявлений клуба, голодным предлагались дыня, пудинг с говядиной и почками и лимонное суфле. В столовую уже вносили первые порции пудинга.

Макс Герни ждал Дэлглиша за угловым столиком, обсуждая с Плантом выбор вина. При виде Адама он приподнял пухлую руку в епископальном приветствии, будто одновременно с приветствием своего гостя благословлял еду. При виде его Дэлглиш обрадовался. Макс Герни неизменно вызывал у него именно это чувство, будучи человеком, чье общество очень редко оказывалось некстати. Учтивый, культурный и великодушный, он источал довольство жизнью и людьми – заразительное свойство натуры. Крупный человек, Макс Герни производил впечатление легкости, передвигался вприпрыжку, руки у него порхали, черные глаза под очками в толстой роговой оправе сияли.

– Я так рад, Адам! – воскликнул он. – Мы с Плантом пришли к выводу, что Johannisberger Auslese 1959 года будет в самый раз, если вы не предпочтете что-нибудь полегче. Терпеть не могу обсуждать вино дольше, чем это необходимо. Иначе мне начинает казаться, будто я уподобляюсь досточтимому Мартину Каррутерсу.

Герни рассказал Дэлглишу, что Сетон знал толк в винах.

– Нет, сам бедный Морис в винах не очень разбирался и был к ним равнодушен. Считал, что спиртное вредно для его сердца. Подробности он черпал из книг. Следовательно, у его Каррутерса был плачевно традиционный вкус. Отлично выглядите, Адам! Я боялся, что необходимость наблюдать за чужим расследованием выбьет вас из колеи.

Дэлглиш серьезно ответил, что пострадало не столько его здоровье, сколько гордость, хотя напряжение дает о себе знать. Обед с Максом, как обычно, должен был принести ему облегчение.

Следующие двадцать минут смерть Сетона за столом не упоминалась: для обоих все затмила еда. Но после того как подали пудинг и налили вино, Макс не вытерпел:

– Перейдем к истории с Морисом Сетоном, Адам. Признаться, весть о его гибели шокировала меня и… – он выбрал кусок говядины посочнее и присовокупил к нему гриб и половину почки, – разозлила. В нашей компании все со мной согласны. Мы против того, чтобы лишаться таким скандальным образом наших авторов.

– Однако это подстегивает продажи, – усмехнулся Дэлглиш.

– Если бы, дружище! Это распространенное заблуждение. Даже если бы смерть Сетона была рекламным трюком, что, согласитесь, предполагало бы чрезмерное усердие со стороны бедняги Мориса, она вряд ли привела бы к продаже хотя бы одного лишнего экземпляра. Пара десятков пожилых леди добавят его последнюю книгу к своему библиотечному списку, но это все же не то. Кстати, вы читали его последний опус? Называется «Чертик из горшка», посвящен отравлению мышьяком на гончарном производстве. В апреле Сетон три месяца учился гончарному делу, чтобы написать книгу. Он всегда был очень добросовестным. Но нет, вы вряд ли принадлежите к читателям детективной литературы.

– Я не изображаю знатока и кое в чем завидую книжным сыщикам, – сказал Дэлглиш. – Они производят арест и добиваются полного признания на основании улик, которых мне не хватило бы даже для получения ордера на обыск. Хотелось бы мне, чтобы настоящие убийцы так легко поддавались панике! И еще одна мелочь: книжные сыщики, похоже, не слышали о «правилах судей»…

– О, достопочтенный Мартин – безупречный джентльмен, у него многому можно научиться. У него всегда наготове уместная цитата, он умел обращаться с женщинами. При всей его респектабельности женщинам не терпится прыгнуть к нему в постель. Бедный Морис! Думаю, это то, чего недоставало в жизни ему самому.

– Как насчет стиля? – поинтересовался Дэлглиш, уже решивший, что напрасно ограничивал себя в чтении.

– Напыщенный, но правильный. Кто я такой, чтобы в наши дни, когда любая малограмотная дебютантка мнит себя романисткой, судить о его стиле? Как я понимаю, он писал с Фаулером[9]9
  Английский историк.


[Закрыть] по левую руку и Роджетом[10]10
  Автор толкового словаря английского языка.


[Закрыть] по правую. Это было избито, плоско и в конце концов, увы, перестало продаваться. Я не хотел его печатать, когда он пять лет назад расстался с издательством «Максвелл Доусон», но остался в меньшинстве. Сетон уже тогда почти совсем исписался. Но в нашем списке всегда есть парочка авторов криминальных романов, и вот мы его и купили. Обе стороны, полагаю, сожалели об этом, но наши дорожки не успели разойтись.

– Каким он был человеком? – спросил Дэлглиш.

– Трудным. Очень трудным! Педантичный, самонадеянный, нервный человечек, вечно тревожившийся из-за продаж своих книг, рекламы, обложек. Сетон переоценивал свой талант и недооценивал чужие, а это не очень совместимо с популярностью.

– То есть он являлся, в сущности, типичным писателем?

– Не вредничайте, Адам. Вы же сам писатель, не предавайте свою братию. Вам отлично известно, что эта публика такая же работящая, симпатичная и талантливая, как любая другая, что с того, что многим место в психбольнице? Нет, типичным его не назовешь. Сетон был несчастливее и беспокойнее многих. Иногда я жалел его, но в его обществе побуждение к милосердию длилось не более десяти минут.

Дэлглиш осведомился, упоминал ли Сетон о своем намерении сменить жанр.

– Да. В нашу последнюю встречу, два с половиной месяца назад, мне пришлось слушать неизбежное обличение падения стандартов и эксплуатации секса и садизма, после чего Сетон заявил, что намерен написать триллер. Теоретически мне следовало бы приветствовать подобное изменение, но не верилось, что у него получится. Он не владел соответствующим жаргоном и не имел опыта. Это высокопрофессиональная игра, а Сетон терялся всякий раз, когда выходил из узкого круга собственного опыта.

– Видимо, для автора детективов это большой недостаток?

– Насколько мне известно, до убийства он не дошел – во всяком случае, с литературными целями. Но Сетон был привержен знакомым персонажам и антуражу. Ну, вы же знаете: уютная английская деревушка или маленький городок… Местные персонажи перемещаются по шахматной доске в строгом соответствии с рангом и положением. Удобная иллюзия исключительности насилия, честности всех полицейских, неизменности английской классовой системы в последние двадцать лет и того, что убийцы – не джентльмены. При этом Сетон был чрезвычайно придирчив к подробностям. Убийства при помощи огнестрельного оружия вы у него не найдете, потому что он совершенно не разбирался в данном вопросе. Другое дело – токсикология, судебная медицина. Сетон подробно описывал трупное окоченение и прочее. Его раздражало, что рецензенты этого не замечали, а читателям было безразлично.

– Вы виделись два с половиной месяца назад, – произнес Дэлглиш. – При каких обстоятельствах?

– Он прислал письмо с просьбой встретиться. Специально приехал в Лондон и навестил меня в офисе после шести пятнадцати, когда большинство сотрудников уже разошлись. Потом мы пришли сюда и поужинали. Об этом я и собирался вам рассказать, Адам. Сетон хотел изменить свое завещание. В письме объясняется почему.

Макс Герни вынул из бумажника сложенный лист бумаги и протянул Дэлглишу. Вверху листа было написано: «“Сетон-Хаус”, Монксмир, Суффолк». Письмо, датированное 30 июля, было напечатано на машинке, достаточно аккуратно, но неумело: пробелы между словами и переносы свидетельствовали о том, что работал непрофессионал. Дэлглиш сразу понял, что недавно видел текст, отпечатанный той же самой рукой. Он стал читать:

«Дорогой Герни!

Я все время думаю о нашем разговоре в прошлую пятницу – здесь я должен сделать отступление и снова поблагодарить вас за замечательный ужин – и пришел к заключению, что мое первое побуждение было верным. Нет ни малейшего смысла останавливаться на полпути. Если литературная премия имени Мориса Сетона будет служить той цели, какую я предполагаю, то необходимо позаботиться о расходах, чтобы денежное наполнение премии соответствовало ее важности, причем навсегда. У меня нет иждивенцев с правом претендовать на мое наследство. Есть люди, могущие вообразить, будто у них есть подобное право, но это разные вещи. Единственному моему живущему родственнику перейдет сумма, которая может быть умножена трудом и осторожностью в случае, если он пожелает проявить эти достоинства. На большее я уже не готов. После выполнения этого и ряда более мелких обязательств на премию останется капитал порядка ста двадцати тысяч фунтов стерлингов. Я сообщаю это для того, чтобы дать вам представление о своих намерениях. Как вам известно, у меня слабое здоровье, и хотя я вполне могу прожить много лет, мне хочется поскорее запустить процесс. Вы знаете мои взгляды. Премия должна присуждаться раз в два года за крупное беллетристическое произведение. Специального интереса к поощрению молодежи у меня нет. Мы достаточно пострадали в последние годы из-за чувствительности незрелого читателя и его жалости к себе. Реализм я тоже недолюбливаю. Роман должен быть произведением мастера с воображением, а не скучным материалом из папки социального работника. Награждаться может не только детективная литература, потому что то, что я называю детективной литературой, больше не пишется.

Вероятно, вы обдумаете мое предложение и сообщите о своем решении. Нам, конечно, понадобятся попечители, я буду консультироваться с юристами об условиях моего нового завещания. Однако пока я ничего никому не говорю и надеюсь на ваше понимание и осторожность. Когда станут известны подробности, шума будет не избежать, но я бы очень не хотел преждевременной огласки. Я, как всегда, проведу последние две недели октября в клубе «Кадавр», предлагаю вам связаться со мной там.

Искренне ваш,

Морис Сетон».

Читая, Дэлглиш чувствовал на себе пристальный взгляд Герни. Закончив, он вернул письмо со словами:

– Получается, Сетон многого от вас ожидал. Что имело бы от этого издательство?

– Ничего, дорогой Адам, одну возню и лишнее беспокойство – и все ради вящей славы Мориса Сетона. Он даже не пожелал ограничить число претендентов нашим списком авторов. Честно говоря, это было бы неразумно. Сетон хотел привлечь обладателей по-настоящему громких имен. Главная его тревога состояла в том, захотят ли они сами претендовать на премию. Я посоветовал ему увеличить ее размер, чтобы соблазнить их. Но сто двадцать тысяч! Не думал, что Сетон так богат!

– У его жены были деньги… Вам известно, говорил ли он о своем плане кому-либо еще, кроме вас?

– Нет, он же запретил. Прямо как школьник: потребовал от меня страшной клятвы соблюдать тайну, даже не звонить ему на эту тему! Понимаете мою проблему: ставить в известность полицию или нет?

– Разумеется. Дело ведет инспектор Реклесс из уголовной полиции Суффолка. Я дам вам его адрес, а вы заблаговременно позвоните ему и предупредите, что́ он скоро получит по почте.

– Я знал, что вы это скажете. Все так очевидно! Но мешает безотчетный страх. Мне ничего не известно о его теперешнем наследнике. Боюсь, письмо может оказаться искомым мотивом убийства.

– Лучше не придумаешь! Но у нас нет доказательств, что его наследник знал об этом плане. Если это вас успокоит, то человек, имевший наибольшие денежные мотивы, располагает самым надежным алиби: когда Морис Сетон умер, он находился под арестом.

– Ловко придумано! Наверное, я не могу просто отдать письмо вам, Адам?

– Лучше не надо, Макс, извините.

Герни вздохнул, спрятал письмо в бумажник и снова уделил внимание еде. До конца обеда они не вспоминали о Сетоне. Позднее, надев огромный черный плащ, с которым он не расставался с октября по май и который делал его похожим на фокусника-любителя, видавшего лучшие дни, Макс пожаловался:

– Мне придется поторопиться, не то опоздаю на редакционное совещание. Бал правят процедура и эффективность, Адам. Решения должны приниматься полным редакторским составом. А все новое помещение! В былые времена мы сидели по своим пыльным конурам и принимали решения самостоятельно. Это не придавало ясности нашей издательской политике, но я не уверен, что это плохо. Куда вас подбросить? Что вы станете расследовать теперь?

– Спасибо, я пройдусь пешком. В Сохо, поболтать с убийцей.

– Это не убийца Сетона? – удивленно воскликнул Макс. – Я думал, что вы и полиция Суффолка в тупике. То есть я зря сражаюсь со своей совестью?

– Нет, Сетона этот преступник не убивал, хотя вряд ли у него были бы какие-то моральные трудности, если бы до этого дошло… Просто кому-то хочется убедить полицию, что он замешан в данном деле. Л. Дж. Льюкер, помните?

– Он застрелил на Пиккадилли делового партнера и вышел сухим из воды?

– Да. Уголовный апелляционный суд отменил вердикт по причине ошибки судьи при инструктировании присяжных. Судья Бротуик почему-то взял и предположил, обращаясь к присяжным, что человек, ничего не отвечающий при предъявлении обвинения, наверняка что-то скрывает. Видимо, судья осознал последствия своей выходки, лишь только эти слова сорвались у него с языка. Но слово, как известно, не воробей… В итоге Льюкер вышел на свободу, как и обещал.

– Какая же связь между ним и Морисом Сетоном? Не могу представить других двух столь же далеких друг от друга людей…

– Именно это я и надеюсь выяснить, – ответил Дэлглиш.

2

Дэлглиш шел по Сохо в направлении клуба «Кортес». Все еще пребывая в благостном настроении, созданном чистыми просторами Суффолка, он находил здешние улицы-каньоны, даже при их дневном безлюдье, тоскливее обычного. Странно, что когда-то ему нравилось бывать в этом районе. Теперь даже месячного отсутствия было достаточно, чтобы на каждом шагу морщить нос и закатывать глаза. Все дело в настроении, потому что район мог предоставить что угодно кому угодно, обеспечить за деньги удовлетворение любых потребностей, имелись бы деньги. Каждый находит здесь то, что хочет: кто – приятное место, чтобы утолить голод; кто – космополитический вертеп на задворках Пиккадилли со своей собственной загадочной жизнью; кто – одно из лучших в Лондоне мест для покупок еды; кто – самый отвратительный в Европе, грязный рассадник преступности. Даже журналисты, пишущие о путешествиях, в силу этой неопределенности не могут решить, как относиться к Сохо. Минуя стриптиз-клубы, замусоренные лестницы в подвалы, не глядя на силуэты скучающих девиц в окнах верхних этажей, Дэлглиш думал о том, что у любого, ежедневно бывающего на этих уродливых улицах, возникает желание провести остаток жизни в монастыре, причем не от сексуального отвращения, а от невыносимой скуки, одинаковости, безрадостности похоти.

Клуб «Кортес» был не хуже и не лучше заведений по соседству. Снаружи были вывешены обычные фотографии, разглядываемые с нарочитым отсутствием интереса неизбежной тоскливой группой мужчин средних лет. Заведение еще не открылось, но дверь поддалась толчку. В маленьком киоске при входе было пусто. Дэлглиш спустился вниз по узкой лестнице, застеленной неряшливым красным ковром, и раздвинул занавеску из бусин, отделявшую ресторан от прохода.

Все осталось таким, как он запомнил. Клуб «Кортес», как и его владелец, обладал завидной способностью к выживанию. Кое-что, впрочем, изменилось к лучшему, хотя дневной свет обнажал безвкусность псевдоиспанского декора и засаленность стен. Столики, такие маленькие, что за ними могло поместиться всего по одному посетителю, были расставлены очень тесно. Впрочем, сюда приходили не для семейных обедов и вообще не для того, чтобы поесть.

У дальней стены ресторана располагалась маленькая сцена с единственным стулом и тростниковой ширмой. Слева от сцены стояло пианино, заваленное сверху писчей бумагой. Худой молодой человек в брюках и свитере, не садясь, наигрывал левой рукой мелодию, а правой записывал ноты. Несмотря на позу и на скучающий вид, он был полностью поглощен своим занятием. Бросив взгляд на Дэлглиша, продолжил монотонное тыканье пальцем в клавиши.

Кроме него, в зале находился выходец из Западной Африки, без всякого усердия возивший шваброй по полу.

– Мы пока не открылись, сэр, – тихо сообщил он. – Начало обслуживания в шесть тридцать.

– Меня не надо обслуживать, благодарю. Мистер Льюкер на месте?

– Пойду узнаю, сэр.

– Сделайте одолжение. Еще я хотел бы повидать мисс Кумбс.

– Не уверен, что она тут.

– Думаю, вы ее найдете. Будьте добры, передайте, что с ней хочет потолковать Адам Дэлглиш.

Африканец исчез. Пианист продолжал импровизировать, не поднимая головы. Адам уселся за столик у самой двери и приготовился скучать десять минут – столько, как он рассудил, заставит его прождать Льюкер. Это время он решил посвятить размышлениям о человеке наверху.

Льюкер заявил, что убьет своего партнера, – и убил. Сказал, что избежит виселицы, – и избежал. Поскольку он вряд ли мог рассчитывать на сообщничество судьи Бротуика, его предсказание демонстрировало либо необычайное предвидение, либо поразительную веру в свою удачу. С тех пор вокруг того процесса возникали многочисленные истории, но отрекаться от них было не в его правилах. Он был известен и принят в кругах профессиональных преступников, но сам к ним не принадлежал. Благодаря им пользовался благоговейным уважением среди людей, понимавших цену риска для того, кто одним непоправимым поступком вырвался за все пределы. Любого, кто хотя бы приближается к такой черте, даже не переходя ее, окружает суеверный страх. Дэлглиш с раздражением отмечал, что этот страх настигает даже полицию. Полицейским было трудно поверить, что Льюкер, совершивший убийство с целью сведения личных счетов, доволен тем, что управляет сетью второсортных ночных клубов, не замахиваясь на большее. От него ожидали более вопиющих злодеяний, чем нарушение законов о лицензировании, жульничество с подоходным налогом и предоставление эротических услуг среднего уровня возмутительности понурой клиентуре, норовящей расплатиться за сомнительное удовольствие казенными средствами. Однако если у него и имелись другие занятия, пока что о них ничего не было известно. Возможно, там попросту нечего было знать. Вероятно, пределом его устремлений действительно являлась полуреспектабельная зажиточность, фальшивая репутация, свобода жизни на ничейной земле между двумя мирами.

Ровно через десять минут африканец вернулся с сообщением, что Льюкер ждет Дэлглиша. Тот сам поднялся на два этажа и вошел в большой кабинет, из которого Льюкер управлял не только «Кортесом», но и остальными своими клубами. Здесь было душно, мебели многовато, вентиляция оставляла желать лучшего. Посередине громоздился письменный стол, у одной стены стоял картотечный шкаф, слева от газового камина помещался сейф, а также диван, телевизор и три кресла. В углу находился маленький умывальник. Комната задумывалась одновременно как кабинет и гостиная, но толком не была ни тем ни другим. Дэлглиша ждали трое: сам Льюкер, его главный подручный в «Кортесе» Сид Мартелли и Лили Кумбс. Сид, засучив рукава, грел себе на кольце сбоку камина блюдечко молока со своим обычным выражением на лице – смирения с несчастьем. Мисс Кумбс, уже в черном вечернем платье, покрывала лаком ногти, устроившись перед камином на пуфе. При виде Дэлглиша она помахала ему рукой и широко, беззаботно улыбнулась. Он подумал, что в рукописи, кто бы ни являлся ее автором, она была описана достоверно. Адам не обнаруживал в ней намека на кровь русской аристократки, что вряд ли должно было удивлять, поскольку он знал, что зачатие Лили произошло не восточнее Уайтчепел-роуд. Она была здоровой на вид блондинкой с сильными зубами и толстой бледной кожей, успешно противостоявшей возрасту, лет сорока. За пять лет, с тех пор как Дэлглиш увидел ее впервые, она совсем не изменилась. Оставалось предположить, что и в следующие пять лет изменений не произойдет.

Зато Льюкер со времени их прошлой встречи растолстел. Дорогой пиджак был готов треснуть на плечах, шея лежала на безупречном воротнике жирными складками. Лицо у него было сильное, но неприятное, гладкая кожа блестела, как отполированная. Глаза удивительные: радужная оболочка, собравшаяся точно в центре белков, походила на маленькие серые камешки, и этот безжизненный взгляд деформировал все лицо. Густые темные волосы, образовывавшие треугольник низко на лбу, придавали лицу неуместную женственность. Льюкер коротко стригся, и волосы тоже блестели, как жесткая ухоженная собачья шерсть. Вид, можно сказать, выдавал его сущность, манера говорить – происхождение: семья викария в маленьком городке, претензия на аристократизм, частная школа не из лучших.

– Старший инспектор Дэлглиш! Приятная встреча! Боюсь, сегодня у нас аншлаг, но Майкл постарается найти для вас столик. Вас интересует наше шоу?

– Благодарю, но я пришел не ради шоу и даже не ради ужина. Моему знакомому, отведавшему в последний раз ваше угощение, оно не пошло на пользу. А что до женщин, то я люблю, когда они похожи именно на женщин, а не на кормящих грудью самок гиппопотама. Где вы таких добываете?

– Нам ничего не приходится добывать. Милые девушки сознают свои, так сказать, естественные достоинства и приходят к нам. Не будьте придирчивым, старший инспектор! У всех нас есть свои сексуальные фантазии. То, что ваши здесь не представлены, еще не означает, что их у вас нет. Помните поговорку насчет соринки в чужом глазу? Я все-таки сын священника, как и вы. Правда, дальнейшие наши пути сильно разошлись… – Он помолчал, словно размышляя о разнице их представлений о прекрасном, а потом весело продолжил: – Мы со старшим инспектором товарищи по несчастью, Сид: наши отцы были священниками. Неважный старт в жизни для мальчика! Если такой папаша искренен, ты презираешь его как глупца, если нет, то записываешь в лицемеры. В любом случае воспитатель из него никудышный.

Сид, отпрыск бармена-киприота и умственно отсталой служанки, закивал в знак одобрения.

– Я хотел потолковать с вами и с мисс Кумбс о Морисе Сетоне, – произнес Дэлглиш. – Дело расследую не я, так что вы не обязаны говорить, если не хотите. Вы и сами это знаете.

– Да. Но вдруг я в хорошем расположении духа и настроен помочь? Попробуйте!

– Вы знакомы с Дигби Сетоном?

Дэлглиш был готов поклясться, что этого вопроса Льюкер не ожидал. Его тусклые глаза блеснули.

– Дигби работал здесь несколько месяцев в прошлом году, когда я лишился прежнего пианиста. Незадолго до этого его собственный клуб разорился. Я одолжил ему немного денег и позволил попробовать, однако дело не пошло. Дигби сделан не из того теста. Но пианист он неплохой.

– Когда он был тут в последний раз?

Льюкер развел руками и повернулся к своим помощникам.

– Он поработал у нас неделю в мае, когда Рики Карлис переборщил с дозой, кажется? С тех пор мы его не видели.

– Он заглядывал еще разок-другой, Л. Дж., – припомнила Лили Кумбс. – Ты как раз отсутствовал. – Сотрудники Льюкера всегда обращались к нему по инициалам. Дэлглиш не знал, для чего: то ли чтобы подчеркнуть, что они с ним на короткой ноге, то ли чтобы Льюкер мог воображать себя американским теневым воротилой. – Не помнишь, Сид, а не был он у нас с компанией летом?

Сид изобразил мрачные раздумья.

– Только не летом, Лили. Скорее в конце весны. Разве не с Мэвис Маннинг и ее бандой, после того, как в мае прогорело ее шоу?

– Это был Рики, Сид. Ты путаешь с Рики. Дигби Сетон никогда не имел отношения к Мэвис.

Дэлглиш отметил, что они говорят, как в хорошо отрепетированном номере.

Льюкер сладко улыбнулся:

– При чем тут Дигби? Это не убийство, но даже если бы оказалось убийство, он не при делах. Вспомните факты. У Дигби был богатый брат. У брата шалило сердце, оно могло подвести его в любой момент. Его можно было пожалеть, а Дигби опять-таки поздравить. В один несчастливый день сердце его все-таки подвело. Естественные причины, старший инспектор, если в этом выражении есть хоть какой-то смысл. Считается, что кто-то отвез тело обратно в Суффолк и там отправил в плавание. Я слышал, что перед этим с телом поступили очень некрасиво. Сдается мне, бедняга Сетон не пользовался популярностью у кого-то из своих пишущих соседей. Удивлен, старший инспектор, что вашей тетушке нравится жить в таком окружении, да еще оставлять топорик на виду у потенциальных убийц.

– А вы неплохо информированы, – усмехнулся Дэлглиш. «И как быстро! – мысленно добавил он. – Любопытно, кто снабжает его информацией?»

Льюкер пожал плечами.

– В этом нет ничего противозаконного. Мало ли что мне расскажут друзья? Они знают, что я любопытен.

– Особенно когда они получают в наследство двести тысяч?

– Послушайте, старший инспектор. Если мне нужны деньги, я могу заработать, причем не нарушая закона. Сделать состояние, нарушая закон, сумеет любой дурак. Чтобы все оставалось в рамках закона, в наши дни нужен ум. Дигби Сетон может вернуть мне, если пожелает, полторы тысячи, которые я ему одолжил, когда он пытался спасти «Золотой фазан». Я его не тороплю.

Сид устремил взгляд своих лемурьих глаз на босса. Преданность в этом взгляде была почти неприличной.

– Вечером, прежде чем умереть, Морис Сетон ужинал здесь, – напомнил Адам. – Дигби Сетон тоже связан с данным местом. Теперь он получит в наследство двести тысяч фунтов. Вы не можете осуждать тех, кто задает в связи с этим вопросы, тем более что мисс Кумбс была последней, кто видел Мориса живым.

Льюкер повернулся к Лили:

– Советую держать язык за зубами! А лучше найми адвоката. Я позвоню Берни.

– На кой черт мне Берни? Один раз я уже все выложила ему, когда приходил тот тип из уголовной полиции. Майкл и другие парни видели, как он подозвал меня к своему столику и как мы сидели вдвоем до девяти тридцати, пока не ушли вместе. Я вернулась в половине одиннадцатого. Меня видел и ты, Сид, и весь этот проклятый клуб.

– Так и есть, старший инспектор. Лили вернулась в половине одиннадцатого.

– Напрасно она вообще покинула клуб, – промолвил Льюкер с деланым безразличием. – Но это моя забота, а не ваша.

Мисс Кумбс проявила высокомерное безразличие, к неудовольствию Льюкера. Как все его работники, она точно знала, что ей позволено, а что нет. Правил было немного, все простые и понятные. Покинуть клуб на часок в вечер, когда клиентов немного, было простительно. Убийство при определенных, понятных сторонам обстоятельствах тоже было, вероятно, простительным. Но если кто-то на Монксмире вздумал повесить это преступление на Льюкера, то закончиться это могло лишь разочарованием. Льюкер был не из тех, кто убивает для чужой выгоды, но своих следов он не заметал. Когда Льюкер убивал, то не возражал оставить на месте преступления свою визитную карточку.