Текст книги "Неестественные причины. Тайна Найтингейла"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 39 страниц)

VI

Десять минут спустя он вернулся в кабинет. Под мышкой у него был процедурный журнал и светло-желтая папка, на которой, проштампованное черными большими буквами, значилось предупреждение, что ее нельзя передавать пациенту, а также стояло название больницы и номер истории болезни Мартина Деттинджера. Он положил журнал на стол, а папку подал Дэлглишу.

– Спасибо. Получили без трудностей?

– Да, сэр, – ответил Мастерсон.

Он не счел нужным объяснять, что заведующего регистратурой не было на месте и он – частично уговорами, частично запугиванием – вынудил дежурную регистраторшу выдать ему папку на том основании, что правила, по которым истории болезни хранятся исключительно для служебного пользования, перестают действовать после смерти пациента (чему он сам ни минуты не верил) и что, когда старший инспектор Скотланд-Ярда просит о чем-то, он имеет право получить это без лишних слов и проволочек. Они вместе принялись изучать папку. Дэлглиш произнес:

– Мартин Деттинджер. Сорока шести лет. Дал адрес своего лондонского клуба. Протестант. Ближайший родственник – мать, миссис Луиз Деттинджер, проживающая по адресу: Сэвилл-Мэншнс, 23, Марилебон[26]26
  Марилебон – район Лондона.


[Закрыть]. Вам надо бы встретиться с этой женщиной, Мастерсон. Договоритесь на завтрашний вечер. Днем, пока я буду в городе, вы нужны мне здесь. И постарайтесь выяснить у нее как можно больше. Она, наверное, частенько навещала своего сына в больнице. А Пирс ухаживала только за ним. И наверняка они часто виделись. Что-то расстроило Пирс в последние дни ее жизни, когда она работала в платном отделении, и мне надо знать, что именно.

Он вернулся к истории болезни.

– Здесь очень много бумаг. Кажется, у бедняги было порядочно сложностей со здоровьем. В течение последних десяти лет он страдал колитом, а до этого записи говорят о длительных периодах плохого самочувствия с неустановленным диагнозом, следствием чего, возможно, явилось то состояние, которое убило его. За время службы в армии он три раза лежал в больнице, в том числе два месяца в военном госпитале в Каире в 1947 году. В 1952-м был демобилизован из армии по состоянию здоровья и эмигрировал в ЮАР. Но это, кажется, мало помогло ему. Здесь имеются выписки из больницы в Йоханнесбурге. Кортни-Бриггз посылал туда запрос: он определенно работает на совесть. Его собственные записи довольно подробны. Он взялся вести Деттинджера года два назад и был для него не только хирургом, но и чем-то вроде врача общего профиля. Примерно месяц назад колит обострился, и второго января, в пятницу, Кортни-Бриггз оперировал его, удалив часть толстой кишки. Деттинджер перенес операцию, хотя к этому времени был уже в довольно плохом состоянии, и понемногу пошел на поправку, но рано утром в понедельник пятого января его состояние резко ухудшилось. После этого он редко приходил в сознание, и то ненадолго, и девятого января, в пятницу, в пять тридцать вечера скончался.

– Пирс была при нем, когда он умер, – сказал Мастерсон.

– И очевидно, ухаживала за ним практически без посторонней помощи всю последнюю неделю, вплоть до его смерти. Интересно, что скажут нам записи в процедурном журнале.

Но процедурный журнал содержал гораздо меньше информации, чем история болезни. Своим аккуратным школьным почерком Пирс подробно записывала туда все изменения температуры, дыхания и пульса у своего пациента, его возбужденное состояние и короткие часы сна, а также лекарства и питание, которые ему назначались. С точки зрения тщательной записи медицинского ухода здесь не к чему было придраться. Но кроме этого – ничего, что могло представлять для них интерес.

Дэлглиш закрыл журнал.

– Пожалуй, верните его в отделение, а папку – туда, откуда взяли. Все, что могли, мы отсюда уже почерпнули. И тем не менее я нутром чую, что смерть Деттинджера имеет какое-то отношение к нашему расследованию.

Мастерсон не ответил. Как и все сыщики, которым доводилось работать с Дэлглишем, он испытывал большое уважение к интуиции шефа. Какими бы его предположения ни казались неудобоваримыми, ошибочными и притянутыми за уши, они слишком часто оказывались верными, чтобы можно было не обращать на них внимания. К тому же он вовсе не прочь был съездить вечером в Лондон. Завтра пятница. Судя по расписанию, висящему в холле, занятия в училище по пятницам кончаются рано. И после пяти ученицы будут свободны. Интересно, не захочет ли Джулия Пардоу прокатиться в город? А почему бы нет, в конце концов? Дэлглиш еще не вернется к тому времени, как он должен будет выехать. Все можно устроить незаметно. А с некоторыми подозреваемыми было бы положительно приятно побеседовать наедине.

VII

Примерно в половине пятого Дэлглиш, презрев условности и осторожность, пил чай наедине с сестрой Гиринг в ее комнате. Она встретила его, когда он случайно проходил по вестибюлю первого этажа в то время, как учащиеся выходили друг за другом из аудитории, где только что закончился последний на сегодня семинар. Приглашение прозвучало неожиданно и непринужденно, хотя, как заметил Дэлглиш, было адресовано ему одному, без сержанта Мастерсона. Он принял бы это приглашение, даже если б оно было вручено ему в письменном виде на розовой, пахнущей духами бумаге и сопровождалось самыми откровенными намеками. После утреннего официального допроса ему больше всего хотелось усесться поудобнее и послушать неторопливую безыскусную болтовню, откровенные и чуть-чуть злорадные сплетни; послушать на первый взгляд как бы умиротворенно, не задумываясь и даже чуть цинично посмеиваясь, но при этом насторожившись, точно хищник, нацелившийся на добычу. Из разговора за обедом он узнал о старших сестрах, живущих в Доме Найтингейла, гораздо больше, чем во время всех своих официальных собеседований, но не мог же он тратить все свое время, следуя по пятам за медсестрами и подбирая обрывки сплетен, словно оброненные носовые платки. Интересно, чего хотела сестра Гиринг: рассказать что-то или о чем-то спросить. В любом случае он надеялся, что час в ее обществе не будет потерян впустую.

Дэлглиш еще не был ни в одной из комнат на четвертом этаже, кроме квартиры главной сестры, и был поражен размером и приятными пропорциями комнаты сестры Гиринг. Отсюда даже зимой не было видно здания больницы, а сама комната дышала покоем, недосягаемым для сумасшедшей жизни палат и отделений. Дэлглиш подумал, что здесь должно быть очень приятно летом, когда одни лишь густые кроны деревьев заслоняют вид на далекие холмы. Но даже теперь, с задернутыми занавесками, отгородившими меркнущий свет за окном, и с веселым шипением газового камина, здесь было уютно и тепло. Возможно, стоящий в углу диван-кровать с кретоновой обивкой и аккуратно сложенной на нем горой подушек был приобретен администрацией больницы, так же как и два удобных кресла с той же обивкой и остальная невзрачная, но функциональная мебель. Однако сестра Гиринг сумела придать отпечаток индивидуальности убранству комнаты. На длинной полке вдоль дальней стены она расположила коллекцию кукол в разных национальных костюмах. На другой стене висела полка поменьше, на которой разместился набор фарфоровых кошек самых разнообразных пород и размеров. Там был один особенно отвратительный экземпляр: синий, в крапинку, кот с выпученными глазами, украшенный бантом из голубой ленточки; к нему была прислонена поздравительная открытка. На ней была изображена малиновка-мама (на принадлежность к женскому полу указывал фартук с оборками и шляпка с цветами), сидящая на ветке. А у ее ног малиновка-папа выкладывал червячками слова «Желаю удачи!». Дэлглиш поспешно отвел глаза от этого мерзкого зрелища и продолжил тактичный осмотр комнаты.

Стол у окна, вероятно, предназначался для работы, но штук шесть фотографий в серебряных рамках занимали большую часть поверхности. В углу стоял проигрыватель, рядом с ним застекленный шкафчик с пластинками, а на стене над ним приколот плакат с портретом очередного кумира поп-музыки. Еще здесь было огромное количество подушек всех цветов и размеров, три неказистых пуфика, коричнево-белый нейлоновый коврик, имитирующий тигровую шкуру, и кофейный столик, на котором сестра Гиринг приготовила все для чая. Но самым замечательным предметом в этой комнате, по мнению Дэлглиша, была высокая ваза с красивым букетом из листьев и хризантем, стоящая на тумбочке. Сестра Гиринг славилась своим умением составлять цветочные композиции, а этот букет отличался той простотой линий и цвета, на которой отдыхал глаз. Странно, подумал Дэлглиш, что женщина, наделенная природой таким вкусом к составлению букетов, может с удовольствием жить в этой загроможденной пошлыми вещами комнате. Это наводило на мысль, что сестра Гиринг, вероятно, более сложная личность, чем могло показаться. На первый взгляд ее характер легко угадывался. Это была женщина средних лет, старая дева, довольно неуравновешенная, не блещущая образованием или умом и скрывающая свои разочарования под напускной веселостью. Однако двадцать пять лет работы полицейским открыли ему, что нет на свете ни одного человека, в чьем характере не было бы своих сложностей и противоречий. Только очень молодые или очень самонадеянные люди воображают, что можно составить портрет-робот человеческого мышления.

Здесь, у себя дома, сестра Гиринг не так открыто кокетничала, как на людях. Правда, она надумала разливать чай, усевшись на подушке у его ног, но по количеству и разнообразию этих подушек, разбросанных по комнате, он догадался, что это вовсе не игривое приглашение присоединиться к ней, а просто ей так привычнее и удобнее. Чай был превосходный: горячий и свежезаваренный. А к нему – лепешки, щедро намазанные паштетом из анчоусов. Всякие там салфеточки и липкие пирожные отсутствовали, что привело его в восторг; и не надо было как-то выворачивать пальцы, чтобы ухватиться за ручку чашки. Ухаживая за ним, сестра Гиринг делала все спокойно и ловко. Дэлглиш подумал, что она из тех женщин, которые, оставаясь наедине с мужчиной, считают своим долгом всецело заботиться о его удобстве и льстить его самолюбию. Такое поведение может привести в бешенство менее преданных женщин, но нелепо ожидать возражений со стороны мужчины.

Расслабившись в тепле и уюте собственной комнаты и подбодрившись чаем, сестра Гиринг была явно в настроении поговорить. Дэлглиш не мешал ее болтовне, лишь изредка подкидывая какой-нибудь вопрос. Ни тот, ни другая не упоминали Ленарда Морриса. Простодушные признания, на которые надеялся Дэлглиш, вряд ли были бы возможны при смущении или скованности.

– Конечно, то, что случилось с бедняжкой Пирс, совершенно ужасно, независимо от причин. Да еще на глазах у всей группы! Удивляюсь, что это полностью не выбило их из колеи, хотя, впрочем, молодежь нынче довольно крепкая. И вдобавок они, кажется, недолюбливали ее. Но я не верю, что кто-то из них отравил молоко. В конце концов, они уже на третьем курсе. Они знают, что карболка, влитая непосредственно в желудок в такой концентрации, смертельна. Черт возьми, у них же была лекция о ядах во время предыдущего цикла занятий. И значит, это не могло быть просто неудавшейся шуткой.

– Тем не менее здесь все, кажется, придерживаются этой точки зрения.

– Ну, это естественно, как же еще? Никому не хочется верить, что Пирс убили. Если б это были первокурсницы, я, может, тоже думала бы как все. Кто-то из учениц мог бы разбавить смесь, поддавшись какому-то непонятному порыву, считая, возможно, что лизол – это рвотное средство и что наглядный урок пройдет веселее, если Пирс вырвет прямо на инспектора ГСМ. Странное представление о юморе, но ведь молодежь бывает довольно грубой. А что до этих девочек, они-то должны были знать, как подействует такая смесь на желудок.

– А что вы думаете о смерти Фэллон?

– О, я думаю, что это самоубийство. Все ж таки бедная девочка была беременна. Возможно, она находилась в сильной депрессии и не видела смысла жить дальше. Три года учебы псу под хвост, и никого из близких, кто мог бы помочь. Бедняжка Фэллон! Не думаю, чтоб она по характеру была склонна к самоубийству, но, возможно, это случилось под влиянием момента. Здесь многие упрекали доктора Снеллинга – это лечащий врач наших учащихся – за то, что разрешил ей так быстро вернуться к занятиям после гриппа. Но она не любила прогуливать, а практика в палатах уже закончилась. Зимой вообще никого не стоит отпускать домой долечиваться. Не все ли равно, где лежать: в общежитии или в лазарете. И все же грипп, вероятно, сыграл свою роль. После него она, наверно, чувствовала себя неважно. Это заболевание имеет иногда довольно противное последействие. Если б она хоть доверилась кому-нибудь. Страшно думать, что она покончила с собой вот так просто, рядом с людьми, которые были бы рады помочь, если б она только попросила об этом. Давайте налью еще чашечку. И попробуйте коржики. Это домашние. Моя замужняя сестра иногда присылает.

Дэлглиш взял один коржик из протянутой ему коробки и сказал, что некоторые думают, будто у Фэллон могли быть и другие причины для самоубийства, кроме беременности. Ведь это она могла отравить питательную смесь. Ее же определенно видели в Найтингейле в самый подходящий для этого момент.

Он высказал это предположение специально, чтобы увидеть ее реакцию. Конечно, для нее это не новость: наверное, всем в Доме Найтингейла такая мысль приходила в голову. Но Гиринг была слишком простодушна, чтобы удивиться тому, что старший инспектор так откровенно обсуждает с ней свое расследование, и слишком глупа, чтобы задаться вопросом, зачем он это делает.

Она фыркнула, отметая подобную версию.

– Только не Фэллон! Это было бы глупой выходкой, а Фэллон не была дурой. Я же сказала: любая третьекурсница наверняка знает, что это средство смертельно. А если вы предполагаете, что Фэллон намеренно убила Пирс – хотя с какой стати? – то уж мучиться угрызениями совести она бы не стала. Уж если Фэллон решилась бы на убийство, она не тратила бы времени на раскаяние в содеянном, не говоря уж о том, чтобы из-за угрызений совести сводить счеты с жизнью. Нет, смерть Фэллон вполне понятна. У нее была послегриппозная депрессия, и она не знала, что делать с ребенком.

– Значит, вы считаете, что они обе совершили самоубийство?

– Ну, насчет Пирс я не уверена. Надо быть совершенно ненормальной, чтобы выбрать себе такую мучительную смерть, а, на мой взгляд, Пирс была вполне в своем уме. Но такое объяснение возможно, разве нет? Не представляю себе, как вы сможете доказать что-либо другое, сколько бы вы здесь ни пробыли.

Уловив в ее голосе, как ему показалось, нотки самодовольного апломба, он бросил на нее быстрый взгляд. Но ее узкое лицо ничего не выражало, кроме обычного смутного недовольства. Она ела коржик, откусывая от него маленькие кусочки своими острыми белыми зубками. Слышно было, как они вгрызались в печенье.

– Когда объяснение невозможно, – продолжала она, – истиной становится невероятное. Кто-то сказал нечто в этом духе. Кажется, Честертон. Медсестры не убивают друг друга. И никого другого, если уж на то пошло.

– Была такая сестра Уоддингам, – сказал Дэлглиш.

– Кто это?

– Неприятная и не располагающая к себе особа, которая отравила морфием свою пациентку, некую мисс Бэгьюл. Мисс Бэгьюл опрометчиво завещала сестре Уоддингам все свои сбережения и имущество в обмен на пожизненное лечение в ее частной лечебнице. Сделка оказалась неудачной. А сестру Уоддингам повесили.

Сестра Гиринг с нарочитым отвращением передернула плечами.

– С какими ужасными людьми вам приходится иметь дело! Во всяком случае, она, наверно, была недипломированной сестрой. Не можете же вы сказать, что эта Уоддингам была зарегистрирована в Генеральном совете медсестер?

– Да нет, вряд ли. И я с ней не имел дело. Это все произошло в тысяча девятьсот пятом году.

– Ну вот видите, – сказала сестра Гиринг таким тоном, словно получила подтверждение своим словам.

Она потянулась, чтобы налить ему еще чаю, потом поудобнее уселась на своей подушке, прислонившись спиной к ручке его кресла, так что ее волосы касались его колена. Дэлглиш с удивлением и некоторым интересом уставился на полоску темных волос по обе стороны от пробора, там, где крашеные волосы уже немного отросли. В таком ракурсе ее лицо казалось более старым, а нос более острым. Глядя на нее сверху вниз, Дэлглиш увидел, что у нее уже намечаются мешки под глазами, а скулы испещрены багровыми прожилками лопнувших сосудов, лишь слегка прикрытыми гримом. Она была уже не молода, это он знал. И было еще очень много другого, что он узнал из ее личного дела. Сменив несколько бесперспективных и плохо оплачиваемых мест работы в конторах, она получила подготовку в ист-эндской больнице в Лондоне. В качестве медсестры ее тоже бросало с места на место, а отзывы о ней были подозрительно уклончивы. Имелись сомнения, насколько разумно посылать ее на курсы инструкторов по практике, а также предположения, что в этом случае ею двигает не столько желание преподавать, сколько надежда на более легкую, чем у старшей сестры отделения, работу. Он знал, что она тяжело переносила климакс. Он знал о ней больше, чем она думала; больше, чем, наверное, по ее мнению, имел право знать. Но он пока не знал, убийца она или нет. На минуту задумавшись о своем, он едва услышал ее слова:

– Странно, что вы поэт. У Фэллон ведь была последняя книжка ваших стихов, правда? Ролф мне сказала. А не трудно примирять поэзию с работой полицейского?

– Я как-то никогда не думал, что поэзия и работа в полиции нуждаются в примирении в общефилософском смысле.

Она застенчиво хихикнула.

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Это ведь как-то непривычно. Трудно представить себе полицейского поэтом.

Разумеется, он понимал, что она имеет в виду. Но не эту тему собирался обсуждать с ней.

– Полицейские все разные, так же как и люди других профессий, – сказал он. – В конце концов, даже между вами, тремя старшими сестрами, не так уж много общего. Вот вы, например, и сестра Брамфетт совершенно разные люди. Я не могу представить себе, чтобы сестра Брамфетт угощала меня лепешками с анчоусным паштетом и домашними коржиками.

Как он и предполагал, она тут же отреагировала:

– О, с Брамфетт все в порядке, когда узнаешь ее поближе. Правда, она на двадцать лет отстала от жизни. Как я уже сказала за обедом, молодежь нынче не согласна выслушивать всю эту ерунду насчет послушания, долга и призвания. Но она изумительная сестра. Я не потерплю ни слова против Брам. Года четыре назад мне здесь удалили аппендикс. Но что-то пошло не так, как надо, и рана открылась. А потом присоединилась вторичная инфекция, устойчивая к антибиотикам. В общем, кошмар. Ничего похожего на то, что обычно делает наш Кортни-Бриггз. Короче говоря, я уже собралась помирать. И вот однажды ночью я не могла заснуть от ужасной боли и была совершенно уверена, что не доживу до утра. Я испугалась. Я была просто в панике. Вот что такое страх смерти! В ту ночь я поняла, что это значит. А потом пришла Брамфетт. Она ухаживала за мной сама, не разрешала ученицам даже близко подходить ко мне, когда была на дежурстве. И я спросила у нее: «Я ведь не умру, нет?» Она посмотрела на меня сверху вниз. Не то чтобы велела мне не говорить глупости или стала утешать меня какими-то пустыми словами. Просто сказала своим обычным хриплым голосом: «Если это только в моих силах, то не умрете». И я тут же перестала паниковать. Я знала, что если Брамфетт сражается на моей стороне, то победа будет за мной. Конечно, это звучит как-то глупо и сентиментально, но именно так я тогда думала. Она всегда такая со всеми тяжелыми больными. Вот что такое уверенность! Брамфетт заставляет тебя почувствовать, что одной только силой воли оттащит тебя от края могилы, даже если все черти ада будут тянуть тебя в другую сторону, что в моем случае они, наверное, и делали. Такие сестры теперь большая редкость.

Дэлглиш промычал что-то уместно-одобрительное и немного помолчал, прежде чем завел разговор о мистере Кортни-Бриггзе. Потом спросил довольно наивно, много ли операций хирурга заканчивались так потрясающе неудачно. Сестра Гиринг рассмеялась:

– Боже мой, нет, конечно! Обычно операции Кортни-Бриггза проходят так, как он хочет. Это не значит, что они проходят так, как захотел бы пациент, знай он, что произойдет. К.-Б. из тех, кого называют героическим хирургом. Правда, на мой взгляд, большая часть героизма приходится на долю пациента. И все-таки он делает замечательные вещи. Он один из немногих оставшихся еще хирургов общего профиля. Берется за все подряд: чем более безнадежный случай, тем лучше. По-моему, хирурги чем-то похожи на адвокатов. Нельзя прославиться, оправдывая на суде того, кто явно невиновен. А чем больше вина, тем больше и слава.

– А что собой представляет миссис Кортни-Бриггз? Я полагаю, он женат. Она бывает в больнице?

– Не так чтобы часто, хотя она и член Общества друзей больницы. В прошлом году, когда принцесса в последний момент не смогла приехать, она вручала награды. Блондинка, очень хороша собой. Моложе, чем К.-Б., хотя начинает немного сдавать. А почему вы спрашиваете? Вряд ли вы подозреваете Мюриел Кортни-Бриггз. Ее даже не было в больнице в ту ночь, когда умерла Фэллон. Скорей всего она спокойно спала в своем уютном домике под Селборном. И уж конечно, у нее не было никаких причин убивать бедняжку Пирс.

Значит, у нее были причины избавиться от Фэллон. Любовная история мистера Кортни-Бриггза, вероятно, привлекла к себе больше внимания, чем он думал, Дэлглиша не удивило, что сестра Гиринг знает об этом. Ее длинный нос, должно быть, со знанием дела вынюхивал подобные скандальные истории.

– Я подумал: может, она ревновала?

Не сознавая, что именно она сказала, сестра Гиринг беззаботно продолжала:

– Не думаю, что она знала об этом. Обычно жены ничего не знают. Во всяком случае, К.-Б. не собирался ломать семью, чтобы жениться на Фэллон. Это не для него! У миссис К.-Б. полно своих денег. Она ведь единственная наследница фирмы «Прайс оф Прайс энд Максвелл», так что, учитывая доходы К.-Б. и папашины неправедные барыши, они живут очень обеспеченно. И пока он ведет себя прилично по отношению к ней и денежки продолжают поступать, Мюриел, по-моему, не очень-то беспокоится о том, что он делает. Я, например, не стала бы. И потом, если верить слухам, наша Мюриел тоже не совсем подходит для Союза непорочных.

– У нее кто-нибудь из здешних? – спросил Дэлглиш.

– Нет, ничего подобного. Просто она вращается в обществе избранных. Ее фотографии печатаются в каждом третьем номере журнала светской хроники. А еще они связаны с театральной богемой. У К.-Б. был брат-актер, Питер Кортни. Повесился года три назад. Вы, наверно, читали об этом.

Из-за своей работы Дэлглиш редко имел возможность сходить в театр, хотя это было одним из тех удовольствий в жизни, которых ему недоставало больше всего. Он видел игру Питера Кортни всего один раз, но эта постановка была не из тех, которые быстро забываются. Его Макбет был очень молод, так же чувствителен и самоуглублен, как Гамлет, и при этом – раб полового влечения к собственной жене, которая намного старше его, а его физическая отвага выражалась в истерии и хулиганских выходках. Это была извращенная, но интересная интерпретация, и она, пожалуй что, имела успех. Вспоминая сейчас эту постановку, Дэлглиш подумал, что может уловить сходство между двумя братьями, что-то такое в разрезе глаз, может быть. Хотя Питер был наверняка лет на двадцать моложе. Хотелось бы знать, что думали друг о друге эти два человека, столь сильно отличающиеся по возрасту и дарованиям.

– Пирс и Фэллон ладили между собой? – неожиданно спросил Дэлглиш без всякой связи с предыдущим.

– Нет. Фэллон презирала Пирс. Это не значит, что она ее ненавидела или могла бы обидеть, просто презирала.

– Для этого были какие-то особые причины?

– Пирс взялась доложить главной сестре, что Фэллон по ночам попивает виски. Маленькая ханжа. О, я знаю, что она умерла и мне не следует так говорить. Но в самом деле, ее ханжество бывало совершенно невыносимым. А случилось, по-видимому, вот что: недели за две до того, как эта группа вернулась на очередной цикл занятий в училище, Дайан Харпер (она теперь ушла от нас) сильно простудилась, и Фэллон приготовила ей горячее виски с лимоном. Пирс, кажется, уловила запах из коридора и заключила, что Фэллон уже пытается совратить своих младших подруг этим дьявольским зельем. И вот она явилась в подсобку – они тогда жили в главном сестринском корпусе – в халате, с раздутыми ноздрями, словно ангел мести, и пригрозила, что доложит обо всем главной сестре, если Фэллон чуть ли не на коленях не пообещает никогда в жизни больше не притрагиваться к этому зелью. Ну, Фэллон сказала ей, куда пойти и что там с собой сделать. Уж Фэллон умела цветисто выражаться, когда рассердится, это точно. Дэйкерс расплакалась, Харпер взорвалась, и общий шум привлек заведующую общежитием на место происшествия. Пирс, конечно, доложила обо всем главной сестре, но никто не знает, чем это кончилось, кроме того, что Фэллон стала хранить виски у себя в комнате. Однако это событие вызвало бурю страстей на третьем курсе. Фэллон-то никогда не пользовалась популярностью в группе, она была чересчур замкнута и остра на язык. А вот Пирс девочки стали заметно сторониться.

– А Пирс недолюбливала Фэллон?

– Ну, трудно сказать. Кажется, Пирс никогда не беспокоило, что о ней думают другие. Странная была девушка и какая-то бесчувственная. Например, она могла осуждать Фэллон за то, что та пьет виски, но это не мешало ей попросить у той же Фэллон ее читательский билет.

– Когда же это случилось?

Дэлглиш подался вперед и поставил свою чашку на поднос. Он говорил спокойным, равнодушным тоном. Но вновь почувствовал, как в нем нарастает возбуждение и ожидание, интуитивное ощущение того, что было произнесено нечто очень важное. Это было больше, чем подозрение: это была, как всегда, уверенность. Подобное ощущение могло, если повезет, возникнуть несколько раз за время одного расследования, а могло и не возникнуть вовсе. Дэлглиш не мог вызвать его волевым усилием и боялся глубоко исследовать причины его возникновения, подозревая, что нежный росток этого ощущения быстро завянет от дыхания логики.

– По-моему, как раз перед тем, как они вернулись на занятия. Должно быть, за неделю до смерти Пирс. В четверг, по-моему. Во всяком случае, они еще не перебрались в Дом Найтингейла. Это было сразу после ужина, в главной столовой. Фэллон и Пирс вместе выходили из столовой, а мы с Гудейл шли как раз за ними. Фэллон повернулась к Пирс и сказала: «Вот библиотечная карточка, которую я тебе обещала. Лучше возьми ее сейчас, а то утром мы можем не увидеться. И пожалуй, захвати с собой и читательский билет, а то они могут не дать тебе книгу». Пирс что-то пробормотала и, на мой взгляд, довольно невежливо схватила карточку, вот и все. А что? Разве это важно?

– Да нет, не думаю, – ответил Дэлглиш.