Текст книги "Призовая лошадь"

Автор книги: Фернандо Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Идальго пользуется в конюшне хорошей репутацией. Говори он прилично по-английски и обладай более представительной внешностью, он наверняка был бы тренером, потому что знает все необходимое для этой должности. Но поскольку по-английски он почти не говорит и выглядит гномом из сказки о Белоснежке, его используют как простого конюха. Он купает лошадей, чистит их, прогуливает, кормит, занимается мелким лечением и, наконец, в день состязаний отводит лошадей в паддок. Иногда к нему обращаются тренеры за советом, как, например, заставить такую-то лошадь прибавить в скорости или отучить такую-то сбивать в галопе ноги. На ломаном английском Идальго высказывает свое мнение, и обычно совет его оказывается дельным. Иногда он сам садится на лошадь и проводит утреннюю выездку. Но это не так часто. В конюшне укрепилось мнение, что рука у Идальго грубая и что он не делает различия между выездкой и состязанием: он обращается с лошадьми с такой суровой требовательностью, что не оставляет у них сил на самые состязания и выпускает на скачки перетренированными.

В тот день я повстречал Идальго в момент, когда он заканчивал возиться с молодой кобылой, которая должна была бежать в пробном заезде.

– Видал красавицу? Погляди на ее грудь, – показал он мне. – Смотри, как скроена: полненькая, но не толстячка; гляди, сколько места для сердца. А сердце на скачках решает все.

Я подошел, чтобы погладить лошадь по голове.

– Осторожно, лучше не подходи. Это она с виду тихоня, а на деле куда как норовиста… Погляди, как здорово посажены глаза… А форма головы? Прямо восторг. Шикарная лошадь. Уверен, что она сама прекрасно знает себе цену. И очень строптива. Ребятишки, что смотрят за ней, боятся ее как огня. Она сбросила с себя не меньше полдюжины этих пареньков. Сегодня на ней поедет Эрб. Знаешь его?

– По имени.

– Выбрали его только за цепкость, да еще за вес, благодаря которому ему удается иногда добраться до финиша. Ну, как тебе кажется?

– А выиграет?

– Кто? Кобыла? Ты что, рехнулся? Прежде всего, все знают, что она сбросит жокея еще на полпути. А коли не сбросит, то он будет так трусить, что жокеем окажется она, а не он. Нет, для победы тут нужно чудо! Кроме того, патрон вовсе не хочет, чтобы ради победы трехлеток так загоняли. Для сердца это очень вредно. Лучше дать ей еще побегать в разных плохоньких заездах.

Покамест Идальго все это рассказывал, кобыла мотала головой и била копытами о землю, посыпанную опилками. Я терпеливо ждал, пока мой земляк дойдет до своего таинственного совета. Сидя на перевернутом ведре под палящим солнцем, я вдыхал запах ячменя, клевера и резкий запах лошадей, попон, каких-то конских снадобий. Прошла лошадь, которую вел в поводу служитель. Мы проследили за ними взглядом: я с любопытством неофита, Идальго – оценивающе и критически. На служителе была рубашка с короткими рукавами и ковбойские брюки в обтяжку. Он приноравливал свой шаг к поступи лошади; смуглая нервная рука, подобно когтистой лапе, сжимала повод. На коротком расстоянии за ним следовал другой служитель, ведя лошадь, прикрытую синей попоной.

– Как поживаешь, приятель? – приветствовал он на ходу Идальго.

Мне бросилась в глаза его белобрысая шевелюра, странно сочетавшаяся с темным, морщинистым, как печеное яблоко, лицом.

Подошел парень и, ни слова не сказав, взял кобылу и повел ее вслед за прочими лошадьми.

– Good bye, baby^[24], – сказал Идальго, похлопав кобылу по заду и внимательно следя за нею взглядом. Кобыла затрусила, покачивая лоснящимися стройными боками и кокетливо помахивая хвостом, забранным пурпурной лентой и походившим на пышный пучок светлокудрой красавицы. – Прощай, золотце мое, – напутствовал ее Идальго, – пусть другие ставят на тебя! Я же тебя знаю, капризница… Пошли, – прибавил он уже другим тоном. – Пошли посмотрим то, что тебя заинтересует.

Я последовал за ним по извилинам конюшен. Солнце припекало. В небе ни облачка. Кони и конюхи принюхивались к легкому весеннему воздуху. Среди служителей преобладали коротышки, почти карлики.

В их манере одеваться и держать себя читалось очевидное самолюбование. Нарядные, с припомаженными густыми волосами, скрестив руки на груди, они разглядывали проходивших лошадей, словно то был парад красоток. Их рубашки с гавайскими, мексиканскими и шотландскими рисунками горели в лучах послеполуденного солнца. Сидя на корточках, какой-то старик в желтой шапочке курил толстенную гаванскую сигару. С ним рядом белесый парнишка, почти альбинос, наигрывал на губной гармошке ковбойскую песню. Лошади внимательно слушали музыку, прядая поочередно то одним, то другим ухом, кося в сторону испуганными и сердитыми, как у безумцев, глазами. Хлипкий старик прямо посреди проезда мыл щеткой коня. По конским бокам на землю стекала вода, пенистая и пахучая. Мы прошли дальше. Дошли до конца конюшен. Проехал роскошный автофургон, все окошки которого были обклеены рекламой гостиниц и купальных заведений. Мы остановились перед неказистой конюшней. Нижняя часть двери в денник была заперта; в верхнюю, распахнутую часть мы увидели в тени силуэт лошади. Она стояла спокойно, может быть, даже спала. А может, о чем-то размышляла. Идальго приоткрыл дверь соседней пристройки, служившей спаленкой. На детской по размеру кровати спал человек в рубашке и брюках, с босыми ногами. На полу, возле кровати, стояли башмаки, заляпанные грязью и сухим навозом. Включенная электроплитка мягко нагревала воздух и, казалось, поджаривала неясные запахи. Идальго подошел к парнишке и прокричал ему.

– Хулиан, Хулиан…

Тот даже не шевельнулся. Идальго нагнулся и снова прокричал его имя несколько раз прямо в ухо. Опять никакой реакции.

– Да что, этот мерзавец подох, что ли?

– А чего ему подыхать? Просто крепкий сон у молодца. Посмотрим…

Идальго еще раз прокричал имя и звонко шлепнул парня по заду. Хулиан слегка приподнял голову и посмотрел на нас осоловелым взглядом.

– Знаешь, пошел ты… – произнес он детским голосом с явно мексиканским акцентом и снова опустил голову на руку.

Идальго перевернул его, потрепал за волосы. Затем схватил под мышки и встряхнул, словно куклу. Хулиан заправил рубашку в штаны и, протерев глаза, наконец очнулся.

– Привет!.. – произнес он заспанным голосом. – В чем дело, шеф?

– Привет! Ну и дрыхнешь же ты, любезный! Ведь этак и лошадь могли увести вместе с тобой в придачу, а ты бы и ухом не повел.

– Ерунда! Тут у нас не воруют.

У него была приятная улыбка и в черных глазах выражение едкой насмешливости. Волосы длинной челкой нависали над смуглым лбом. Как у всех карликов, возраст его был неопределенным; тело тренированное и мускулистое, как у молодого, а выражение глаз – как у человека многоопытного, пожившего.

– Это, – сказал Идальго, показывая на меня, – мой приятель, почти родич. Познакомьтесь.

– Понятно, – буркнул тот, исподтишка разглядывая меня.

– Как чувствует себя земляк?

– Белый?.. Как ангел. За исключением того, что ленится бегать.

– Взглянем на него?

– Одну минутку. Сейчас он спит свою сьесту.

Идальго весело рассмеялся.

– Ах, сукин сын, да он у тебя барином живет. Видал, приятель? Этот упрямый коняга живет здесь, в Калифорнии, будто на курорте. Говорят, что сперва его привезли в Нью-Йорк, но, поскольку он бегал там плохо, решили перевезти сюда в надежде на климат. А здесь он прижился, освоился и, кроме как есть и пить, знать ничего не знает. Первым он не приходит даже случайно. Его штрафовали уже два раза, не так ли, Хулиан?

– Три, – поправил малый. – Сейчас он идет за три тысячи долларов, но завтра пойдет уже за тысячу шестьсот.

А потом?

– А потом пойдет на колбасу. Пойдет на килограммы.

– Что же все-таки с ним такое?

– А то, – сказал Хулиан, – что это не беговая лошадь. Для цирка, может, она и годится, но не для ипподрома.

– Ему бы хлеб развозить!

– Нет, это уж ты хватил! У него есть свои достоинства. Для цирка очень подходит, или, например, чтоб на нем гарцевали изящные дамочки из конно-спортивных клубов…

– Правильно! Вот это понравилось бы мерзавцу: таскать на своем крупе белокурых красоток.

– Если бы он пожелал бежать, – продолжал Хулиан, – он мог бы сделать это недурно. Однако уперся, хоть тресни! Редкостный, необыкновенный экземплярчик! Прямо личность. Знаете, стоит показаться какой-нибудь кобыле, как он начинает бить копытами и брыкаться. Будто хочет сожрать ее живьем. А посмотрите на него во время выездки! Воображает себя звездой, единственным чемпионом. Вышагивает с такой важной торжественностью, что публика просто подыхает со смеху. Уверяют, что этому он обучился в Голливуде. Тренируется только в одиночку, проклятый. Если мы не выпускаем его поутру, он начинает так носиться по конюшне, что кажется, вот-вот рухнет постройка. Хозяева других лошадей протестуют и, понятно, не позволяют ему прогуливаться по главной дорожке. Приходится выводить его закоулками, чтобы он не перебудоражил весь ипподром.

– Но когда он бежит!..

– Нет, это не называется бегать. В скачке он не выкладывается. Чего нет, того нет. Он слишком самоуверен, чтобы выкладываться, хотя и мог бы. Все дело в том, что, когда он бежит, голова его занята чем угодно, только не скачкой. Ему безразлично… как если бы всё это было простой игрой. Когда же начинается настоящее состязание и другие лошади настигают его, он галантно уступает им дорогу, пристраивается в хвост и спокойно наблюдает, как соперники завоевывают не заслуженные ими места. С финиша в конюшню он возвращается величественным шагом с видом по меньшей мере победителя «Гандикапа святой Аниты». Хозяину это в конце концов осточертело.

– Пойдем взглянем на него.

– Сколько времени?

– Что-то около часу.

– Отлично, будите этого соню. Хватит ему спать, пора кончать сьесту. В четыре часа он должен быть в паддоке. Бежит в последнем заезде.

– На милю с четвертью?

– Да в рекламном заезде на три тысячи долларов.

Знаю, однако, что хозяин продает его за тысячу шестьсот.

Хулиан отворил дверь, и я впервые увидел этого редкостного скакуна, привезенного с моей родины, о котором шло столько разговоров. Помню, меня поразили его полуоткрытые глаза, налитые кровью. Глаза полуночника. Сивая челка падала на лоб. Когда мы открыли дверь, он принялся звонко и долго мочиться. Словно пьяница на стену вокзала. Я уставился на короткие ноги и грузный живот. Такой объемистый, что поначалу мне показалось, что это не конь, а кобыла, да еще жеребая. Но, приглядевшись вблизи, я понял, что то, что я посчитал брюхом, было на самом деле сильно развитой мускулистой грудью. Костяк ног выглядел невероятно тонким. Быть может, вследствие оптического обмана, по контрасту с мощной грудью и развитыми мускулами.

– Делали прижигание? – заметил я.

– Это ничего. На левой ноге появился накостник, и пришлось прижечь обе. – Хулиан нагнулся и большим и указательным пальцами обхватил бабку. – Нежнее и тоньше женской ножки, – прибавил он, весело подмигивая. – Но на ногах стоит крепко.

На пепельно-белой шкуре виднелся опаленный участок и шов от иглы. Конь был большеголовым, что сразу же располагало к нему, хотя, понятно, придирчивый знаток счел бы это за досадный изъян. Нам этот изъян был, напротив, очень симпатичен, ибо мы хорошо знали подобную породу людей у нас дома. Конь был таким же чилийцем, как Идальго или я. Тут уж никаких сомнений! Оно и за милю было видно. Для полного опознания друг друга скакуну не хватало только заговорить. Головастый, коротконогий, грудастый, да еще этот грязно-белый цвет, цвет деревенской мазанки, все это плюс то, что нарассказал нам Хулиан, могло произрасти только на нашей многотрудной чилийской земле. Иные скажут: чепуха, сантименты! Но я узнавал в этом скакуне своего земляка и с радостью пожал бы ему руку, когда б не угадал в пьяных его глазах какие-то недобрые, ехидные огоньки, предвещавшие удар копытом вместо рукопожатия. Как если бы животное хотело сказать: «Хватит, насмотрелся на меня, иди, губошлеп…» И тем не менее оно милостиво кивнуло мне пару раз головой, и я счел это за приветствие. Время от времени конь ударял копытом о землю или взмахивал хвостом.

– Как тебя зовут, подкидыш? – спросил я.

– Гонсалесом, – ответил Идальго.

Я воззрился на него с разинутым ртом и хихикнул:

– Брось голову морочить…

– Я не морочу. Так его прозвали: Гонсалес.

– Перестань! Как это лошадь могут прозвать Гонсалесом?

– Его еще в Чили так окрестили, – прервал мексиканец, – хозяин записал его под кличкой Сеньор Гонсалес. Разве ты не заметил, что есть еще один Гонсалес на скачках?

– Ну и ну! Стало быть, тебя прозвали Гонсалесом?

– Между прочим, это не такая уж редкость. Ты не помнишь Олаверри? В Чили много людей носят эту фамилию. Отличная фамилия…

Меня снова разобрал смех.

– …чистокровные баски и очень хорошего рода.

– Ну, этот-то, должно быть, из средней буржуазии.

– Ошибаешься, любезный, этот лопух наш, из простонародья. Взгляни на масть! Ему не хватает только заговорить по-нашенски, по-деревенски.

И в самом деле, достаточно было взглянуть на Гонсалеса, чтобы сразу признать в нем голодранца, этакая характерная смесь вкрадчивости и строптивости, наглости и застенчивости.

– Хозяин утверждает, – продолжал Хулиан, – что в Чили Гонсалес выиграл множество заездов.

– Ничего удивительного! Я это отлично помню, – сказал Идальго. – Он бежал длинные дистанции и держался молодцом. Там он звался Поликарпо Гонсалес… Ну, чего тут смешного? – спросил Идальго, слегка раздосадованный моим смехом. – Ничего странного: лошадей часто называют по именам родственников или друзей хозяина.

– Но ведь тут сразу имя и фамилия.

– Ну и что? Полностью, как зовут, так и зовут. Особой красоты тут нет, но дело обычное.

Распрощавшись с Хулианом, мы с Идальго направились к ипподрому.

– Как тебе показался Гонсалес?

– Насколько смог понять, славное животное… а что, впрочем, должно было мне показаться? Конь как конь. За исключением того, что его следовало бы назвать доном Гонсалесом, раз уж у него такое человеческое имя.

– Нет, кроме шуток. Ты не находишь, что в нем есть что-то настоящее?

– Что я могу сказать? Надо посмотреть его в деле. Почему ты меня спрашиваешь? Хочешь, чтобы сегодня я на него поставил?

– Вовсе нет. Не потому я тебе показал Гонсалеса. Дело не в этом. Выслушай меня внимательно.

Не идущая обстоятельствам чрезвычайная серьезность Идальго настраивала меня на смешливый лад, но его глаза, колючие, как острие кинжала, удерживали от смеха. Разговаривая со мной, он тянул шею и приподымался на цыпочках.

– Ты уже отложил с выигрышей кое-что и как будто бы намерен выигрывать и дальше. Тебе везет. Не буду спрашивать почему. Ты родился в рубашке. Ставишь и выигрываешь. Прекрасно. Плохо другое: ты не умеешь распоряжаться деньгами. Пусть даже они шальные. Если хочешь разбогатеть, деньги нужно во что-то вкладывать. Милостивую судьбу надо уметь эксплуатировать.

«Эге, – подумал я с некоторым раздражением, – уж не собираются ли меня облапошить?»

– А при чем тут Гонсалес? – спросил я с невинным видом.

– Обожди, скоро поймешь. Гонсалес так скверно сейчас бегает, что еще немного – и хозяин, отчаявшись, с радостью отдаст его задаром. Заруби себе это на носу. Он продаст его за сущие гроши. Вот когда хозяин будет его продавать, и надо вмешаться. За тысячу с небольшим долларов ты сможешь его купить. И ты купишь его, черт побери. А я натренирую и сам поеду на нем.

Должно быть, недоумение так явно выразилось на моем лице, что Идальго остановился и схватил меня за руку.

– Разве я не сказал тебе, что этот конь самая настоящая золотоносная жила? Ты этого не понял? Когда-нибудь Гонсалес должен непременно выиграть. Я сам видел, как он побеждал на ипподроме в Чили. Выиграв на нем в одном только заезде, мы наверстаем все потери; выиграв два раза, мы получаем состояние и возвращаемся в Чили.

– Купить коня? Я? А откуда деньги на его содержание? Где мы будем его держать? В «Испанском пансионе»?

– Все заботы я беру на себя, – отрезал Идальго. – Приобретем коня и поместим его в конюшне одного знакомого тренера-немца. За все про все он возьмет с нас не больше десяти долларов в сутки: корм, тренаж, денник и прочие мелочи. Понятно, если конь заболеет, то придется платить еще за лекарства и по счету ветеринару. Но Гонсалес животное закаленное. Он не должен болеть. Кроме того, хозяин-немец сделает нам скидку потому, что я сам буду ухаживать за Гонсалесом, буду «работать» его и натаскивать. Стало быть, платить нужно будет только за фураж и конюшню. На круг выйдет что-нибудь около двухсот долларов в месяц. Если я возьмусь за подготовку, то гарантирую, что меньше чем через месяц Гонсалес выиграет скачку. Одной выдачи нам достанет на целый год…

Идальго говорил прямо-таки с мистическим восторгом, сплевывая на сторону, захлебываясь словами, потирая руки, подпрыгивая и притопывая. Проходившие мимо тренеры и жокеи с удивлением на нас поглядывали. Возможно, они принимали нас за злоумышленников, только что совершивших преступление. Мне лично проект Идальго казался чистым безумием. Но он настаивал, приводя все новые и новые резоны. Воздействовал он не столько логикой, сколько эмоциями и красноречием. Он вовлекал меня в свою сеть, словно паук в паутину, утягивал на дно подобно спруту. Шутка превратилась в искус, потом в наваждение. Я-то принимал этого маленького человечка за безобидного шутника, а он на глазах превратился в дьявола-искусителя! Он обезоруживал меня. Несмотря на то что разглагольствования Идальго казались мне сущей нелепостью, я чувствовал, как его замысел меня захватывает, туманит воображение волшебными картинами. «Таково, наверное, обаяние шулеров», – твердил я себе. В самом деле, как часто мы знаем, что нас обманывают, увлекают к погибели, чувствуем, что доводы противника слабее наших собственных, и тем не менее умолкаем в ослеплении, словно зачарованные. «Нет», которое было так возможно вначале, теперь уже кажется невозможным, и я вдруг начинаю думать, что Идальго и в самом деле прав; что, в сущности, он явился, чтобы спасти меня прикосновением волшебной палочки, раскрыв передо мной захватывающие дух просторы. Но и против дьявола-искусителя находятся силы, и эти силы, прежде чем иссякнуть, вспыхивают, пытаясь оказать последнее отчаянное сопротивление.

– Но разве не ты уговаривал меня бросить скачки, призывал копить деньги, чтобы по твоему примеру вернуться потом в Чили?

– Верно, но тут совсем другое дело, дружище. Речь, идет не об игре. Я предлагаю торговое дело, к тому же очень серьезное. Гонсалес будет нашим капиталом.

– Нашим? – спросил я, придравшись к слову. – Почему ты говоришь «нашим капиталом», если деньги вкладываю я? Стало быть, сам ты ничем не рискуешь?

Идальго задумался. Я обезоружил его? Он нервно уставился в землю, почесал за ухом, поскреб в затылке.

– Черт возьми, – выдавил он наконец, – если ты дашь половину, другую дам я. Купим лошадь пополам.

– Э, да ты, я вижу, соглашатель! А ведь ты сам недавно убеждал меня, что скачки штука грязная и идиотичная; что свои деньги ты отложил на рыбачьи лодки да на смугляночку. Ведь если этот несчастный битюг не выиграет, ты потеряешь все. И тогда прощай Чили, прощайте накопления! Ты останешься здесь на всю жизнь вычищать навоз. Добро еще, если мы задолжаем и нас посадят в тюрьму. Хорошенькую пару составим мы с тобой в «Сен-Кэнтэне»!

Некоторое время Идальго шел молча, потом остановился и, посмотрев мне в глаза, сказал:

– Клянусь богом, не думал, что ты такой слюнтяй… Но если дело тебя не интересует, отлично; будем считать, что разговора не было.

– Не горячись, – ответил я, – и не торопи меня.

Я не сказал, что дело меня не интересует. Я сказал только, что вчера ты утверждал обратное.

– Вчера, вчера! Вчера, сегодня, всегда я утверждаю одно: те, кто играет на скачках, – болваны, которые ставят вслепую, ни бельмеса не смысля; что же касается хозяев, тренеров, жокеев, лошадей – то это дело другое. Мы с тобой переходим в разряд хозяев…

Выпалив это, Идальго застыл в трансе. Блаженная улыбка раздвинула его губы. Шрам на щеке куда-то исчез, а глаза зажглись детской веселостью. Мы подошли к загону. Публика спешила к билетным кассам. По дорожке дефилировали лошади, участники первого заезда; цвета – синий, красный, золотой, зеленый, черный. Жокеи, почти стоя на подтянутых стременах, маневрировали, чтобы выстроиться за лидером в красной куртке и черной шапочке, который должен был повести их на старт. Мы с Идальго смотрели, как они проезжают. В моих глазах это было шествие-гала, парад игрушек в весеннем размыве глянцево-зеленых лугов и улыбчиво мерцающих маков; все казалось сплошной невинной шуткой, красочным мгновением, порожденным веселым бризом и тут же растопленным нежными лучами солнца. Для Идальго это было поле битвы, жестокое единоборство жокеев, утонченное соперничество лошадей, трагический наворот случайностей и неизбежностей. Мы молча наблюдали. У меня не было иных помыслов, кроме жажды увидеть свою судьбу, написанную конскими копытами; я чувствовал, что за этой блестящей кавалькадой вьются вплетенные в цепочку конского навоза наши с Идальго надежды.

Ждем заезда с участием Гонсалеса: я – делая сложные свои выкладки, Идальго – просто наблюдая. Не сговариваясь, направляемся к всегдашнему нашему месту сбора: к углу трибун сразу за финишем. Там застаем Ковбоя, Куате, Хулиана и многих других, среди них оборванного безрукого паренька, так без рук и родившегося, имени которого я никогда не знал; ему надо было всовывать сигарету в рот, давать прикуривать и поить пивом, словно сосунка. Все они были погружены в собственные мысли и расчеты; лица одних выражали тревогу, других – спокойную уверенность, третьих – покорность судьбе и одновременно – загадочность. Куате, в голубом блестящем костюмчике, не находил себе места. Я смотрел на него с удивлением и любопытством. Перед заездом он стремглав мчался в паддок; когда лошади выходили на скаковой круг, он снова начинал суетиться, бегать в самых неожиданных направлениях: рыскал по трибунам и ложам, заглядывал в уборную, подбегал к кассам выплаты или билетным кассам. Он казался муравьем, внезапно сбившимся с пути и потерявшим своих сотоварищей. Пробегая мимо, он не замечал нас, несмотря на то что мы громко поддразнивали его или свистели. Он бегал рысью, носился галопом, стройненький, нарядный, прижимая локтями развевающуюся на бегу куртку, выкрикивая что-то несвязное. В один из заездов мне удалось остановить его:

– Куда ты?

– Некогда, маэстро, спешу поставить все свое состояние на беспроигрышную лошадь.

– На какую?

– Пошли, – крикнул он в ответ, лихорадочно сверкая глазами, – бежим быстрее!

И он опрометью бросился дальше. Я за ним. Так, случайно, я стал напарником Куате в его бегах. Мы оказались в нескольких шагах от группы игроков, которая двигалась, словно табун жеребят за кобылой. Группа протискивалась сквозь толпу, откатывалась назад, останавливалась, устремлялась то к скаковой дорожке, то к кассам. Бежали кучно, локоть к локтю. Я не знал, что мы делали, за кем спешили, почему и зачем.

– Куда мы, Куате?

– Молчи, балда. Следуй за мной и не спрашивай.

Мало-помалу я стал понимать, что группа эта вовсе не случайная, что в ней есть свой порядок, своя логика. Всего нас было человек тридцать. Большинство – голодранцы. Во главе шествовал какой-то субъект крепкого сложения, румяный, улыбающийся, весьма самоуверенного вида; одет он был в шотландскую куртку, на голове тирольская шляпа, на шее бинокль многократного увеличения. Когда он подносил бинокль к глазам, пальцы его, отягощенные множеством перстней, искрились молниями. С ним рядом шла сеньора средних лет, чуть седоватая, маленького роста, почти красивая. Единственным ее украшением была меховая накидка. По меньшей мере из горностая. По пятам за этой парочкой следовали еще четыре субъекта с физиономиями гангстеров. А потом уже все мы. Останавливалась парочка – останавливались гангстеры, останавливались мы. Парочка поворачивала направо – поворачивали гангстеры, поворачивали и мы. Парочка подымалась в свою ложу – подымались гангстеры, подымались мы и замирали на почтительном расстоянии. Парочка спускалась – спускались гангстеры, за ними мы. Парочка шла к таблице ставок – мы следом. Останавливалась – останавливались мы.

– Сколько можно! – взмолился я, устав до бесчувствия. – Какого черта мы бегаем за ними?

– Заткнись, несчастный, это очень важно, – прошипел Куате.

Внезапно приятель мой побледнел. Мужчина в тирольке вытащил бумажник и извлек из него несколько пачек кредитных билетов. По пачке вручил гангстерам. Взяв деньги, те мигом разбрелись. Субъект двинулся в одну сторону, его спутница – в другую. Куате застонал, будто раненый зверь. Голодранцы в отчаянье заметались, одни ринулись за гангстерами, другие – за сеньорой, третьи – за субъектом. Табун распался. Совершенно потеряв голову, Куате, положившись на инстинкт, попробовал было следовать за тирольской шляпой, но толпа преградила нам путь. Несмотря на энергичные наши старания, пробиться не удалось. Тирольская шляпа застряла в море голов.

– За бабой, за бабой! – завопил Куате и бросился в противоположную сторону.

Я посильно следовал за ним. Работая локтями, спотыкаясь и падая, ввинчиваясь в толпу, мы следовали за ускользавшей от нас меховой накидкой на расстоянии двадцати – тридцати метров. Наконец накидка остановилась у очереди в кассы. Куате нахально пролез к окошечку, к которому стояла в очереди сеньора, и тут, словно по волшебству, словно из-под земли или с неба, возникли с десяток, а то и более преследователей. Они образовали что-то вроде живой изгороди. Полицейский, не вмешиваясь, внимательно наблюдал за ними. В окошечке продавались билеты по пятьдесят и сто долларов. Подошла очередь меховой накидки, отчетливо прозвучал голос ее владелицы:

– Number five!^[25]

В окошечке стопкой легли стодолларовые бумажки. Когда я поднял взгляд на Куате, его и след простыл. Исчезли и другие преследователи. Все произошло молниеносно. Я, чтобы не пропали зря мои труды, подошел к кассе двухдолларовых билетов и тоже поставил на пятый номер. Затем вернулся на наш сборный пункт, где застал всех членов нашего лошадиного братства, сидевших на земле и сосредоточенно перечитывавших библию игроков – «Рёйсинг форм». Один Куате был бледен и явно нервничал.

– Ну и работенку же ты задал мне, Куате!

– Ничего, начальник, потерпи. Вот посмотришь, работенка себя оправдает.

И в самом деле. В пробном заезде выиграла пятерка.

– Видал, маэстро? – воскликнул Куате с вспыхнувшим от радости лицом. Впрочем, несмотря на эту вспышку, лицо его продолжало напоминать блеклый кладбищенский-цветок. – Пятерка не могла проиграть, мне сказали ребята из конюшни, она должна была выиграть. Вот это ход! Вот это ход!

Ход, правда, не был уж столь эффектным, так как на этот номер поставило слишком много народу и выдача составила всего три доллара. Но Куате, который обычно подбирал с земли брошенные билеты в поисках выигрышного, это казалось блистательной победой.

– За кем мы охотились, Куате?

– За хозяином, балда. А за кем же еще? Я охочусь только за хозяином; есть чудаки, которые бегают за тренером или его супругой. Я же всегда поспешаю за хозяином.

Хулиан уставился на него со смехом.

– Есть такие, кто бегает за хозяином, – сказал он, – кто бегает за супругой хозяина, кто бегает за тренером или его приятелем; но Куате бегает за всеми… Ха, ха, уж не того ли ты, часом?

– Заткнись, бездельник, ты просто завидуешь моему везению. Сам-то ты на кого ставил?

– Я? – переспросил Хулиан. – На Колиту. Хочешь знать почему? Ночью мне приснился сон. Мне снилось, что бежали «Кентуки Дерби» и что, выходя на прямую, две лошади продолжали борьбу. Знаешь, какие именно? Колита и чемпион Сайтэйшн. Не более и не менее! Колита бежит рядом, нога в ногу, быть может, чуть впереди. Когда они были уже у финиша, Сайтэйшн обошел Колиту, но вдруг обернулся и вежливо сказал: «После вас, Колита, пожалуйста, проходите первой». И что же, ты думаешь, произошло? Колита обошла его на ноздрю.

– А что сейчас случилось с Колитой?

– Все было как в прошлый раз. Правда, я проснулся чуть-чуть раньше финиша. Потому и проиграл. Сны не обманывают, малыш.

Прозвучал гонг, возвестивший последний заезд. Лошади вышли на скаковой круг, и мы, как подобает служителям культа, все поднялись, чтобы полюбоваться проходом белого красавца Гонсалеса. На нем сидел Мелвин Рок, этакая свинцовая чушка, самый глупый жокей Калифорнии. Как только конь появился на дорожке, среди публики поднялся восторженный ропот. Вот это красавец! Ритмической воинской поступью шел Гонсалес, пристыжая своих невзрачных соперников. Он рыл землю копытами, крутил крупной белой головой, размахивал в золотистом предвечернем свете своим густым сверкающим хвостом. Его короткое ржание, казалось, говорило: «Оставьте, оставьте, не держите меня, я проглочу эту дорожку одним духом». Жокей едва сдерживал коня, делая невероятные усилия, чтобы не вылететь из седла. Все неофиты, приезжие и туристы спрашивали друг друга взволнованными голосами: «Это что за конь? Вон тот, белый, белый? Как его зовут?» И казалось, Гонсалес слышал эти восклицания, ибо еще подбавил форсу. Проходя мимо лож, он стал высоко вскидывать передние ноги. Толпа огласилась восторженными криками. В знак приветствия Гонсалес поднялся на дыбы и, как бы отмахиваясь от докучливых мух, вздрогнул всем телом и пустился вскачь. Бедняга жокей, бледный, полумертвый от страха, вцепился в него руками и ногами. Перед заездом Гонсалес галопировал туда и сюда, брыкался, ржал, рыл землю, как дикий бык. Наивные зрители опрометью бежали к кассам, чтобы немедленно поставить на это белое чудо. «Белый! Белый! Белый!» – неслось отовсюду.

Уже вечерело, когда был дан старт этому заезду. На холмах Сан-Бруно завывал ледяной ветер. Куате потирал руки. Идальго переминался с ноги на ногу, Ковбой становился все более лиловым, под стать сумеречному свету, как если бы выпитое за день бросилось ему в голову. Начался заезд! Мы видели, как лошади рванулись со старта, промчались мимо трибун, прошли первый раз финишную линию. Бежали милю с четвертью, в два круга. Перед нами пронесся Гонсалес. На темно-зеленом фоне ипподрома бежал чилийский конь, сотворенный не то из пепла, не то из серебра, рассекая воздух, как томагавк, абсолютный хозяин этой салатной страны, источавшей в знак приветствия свои самые сладостные ароматы. Свистел ветер, а нам, захваченным великолепным бегом, казалось, что это не ветер, а шуршание крылатого коня о сгущавшиеся сумерки. На первом повороте я увидел его мощный круп и задние ноги, сокращаемые и выбрасываемые с такой стремительностью и экспрессией, будто они обрушивали на захудалое стадо, следовавшее за ним, все презрение их обладателя.