Текст книги "Призовая лошадь"

Автор книги: Фернандо Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– А если нагрянет полиция? – услышал я шепота Хулиана, обращенный к Куате.

– Какая полиция! Здесь полиции не бывает, а если она и зашла бы сюда, ее немедленно бы купили, чтобы она никому не мешала… Смотри на доску. Ну и страна! Гляди, там выписаны все результаты со дня основания ипподромов во всех частях света. Если хочешь, можешь поставить на лошадь, которая бежит в Конго.

– В Конго нет скачек… А что, если полиция все-таки нагрянет сюда в грузовиках, с сиренами и фотоаппаратами, как показывают в кино? Ведь это же запрещается. Нас всех заберут… меня не схватят, я сумею улизнуть.

От касс неслось:

– Гонсалес, седьмой заезд в «Танфоране», пятнадцать долларов на победителя, пятнадцать долларов на…

– Гонсалес, седьмой заезд в…

Гонсалес, Гонсалес, Гонсалес. Имя повторялось как боевой клич. Подошла очередь Ковбоя.

– Гонсалес, седьмой заезд в «Танфоране», пятьсот долларов на победителя…

Голос Ковбоя, который резонировал так, как он может резонировать только у людей молчаливых, не умеющих им управлять, привлек всеобщее внимание. Воцарилось необычное молчание. Слышно было, как царапает мел по доске и сопит репродуктор. Я ощущал, что в эту минуту на нас с беспокойством уставились все эти размытые густым табачным дымом человеческие тени, терявшиеся в загадках, сбитые с толку неожиданным поворотом событий.

– Как? – переспросил кассир.

– Гонсалес, седьмой заезд в «Танфоране», пятьсот долларов на победителя, – повторил Ковбой, подтвердив свою ставку поистине слоновьим рыганием.

Произошло всеобщее замешательство: шарканье ног, шелест бумаг, выкрики, ругательства, кашель, жалобы. К окошкам ринулась толпа.

– Идиот! – прикрикнул на Ковбоя Идальго. – Кто просил тебя так громко выкрикивать свою ставку? Видишь, как все набежали? Теперь будут ставить только на Гонсалеса.

У касс началось настоящее столпотворение. Гангстеры низшей категории, делавшие ставки, исчезли и возвратились в сопровождении своих шефов.

– Something is cooking^[37], – жужжали они. – Что происходит? Что происходит? Гонсалес? Что это за Гонсалес?

Очередь двигалась, неизменно требуя: Гонсалес, седьмой заезд в «Танфоране»… Перекрывая все шумы, под сводами слышалось только: «Гонсалес». Метались тени, разбегались по углам, собирали деньги, словно мыши крупу. А у касс по-прежнему общим припевом гремело: «Гонсалес, седьмой заезд…» Подошла моя очередь.

– Гонсалес… – начал я.

– Знаю, знаю. Сколько?

– Двадцать долларов на победителя и двадцать долларов на «пласе».

Кассир записал ставку в большую приходную книгу, пометил мои инициалы, продолжая бесстрастно жевать. При выходе, когда мы собирались уже сесть в машину, пять гангстеров окружили мистера Гамбургера. Не успели мы и глазом моргнуть, как он исчез за плотным – занавесом густого дыма…

– Не волнуйтесь, ребята, – сказал Ковбой, – они всего-навсего желают знать, что происходит. Эти молодчики никогда не встревают в грязное дело, в дело, не обещающее настоящих денег, хочу я сказать.

И правда, мистер Гамбургер вскоре вернулся. Его безмятежная круглая физиономия светилась блаженством. Он сел за руль, включил зажигание, ловко сманеврировал и медленно выехал из гаража. Человек в белом пиджаке провожал нас взглядом убийцы.

– В чем дело? – спросил Куате. – Им не понравился Гонсалес?

– Мы оставили им хороший кусок, – ответил мистер Гамбургер, – кажется, там нет никого, кто не поставил бы на Гонсалеса.

– А если выдача будет плохой? – спросил Хулиан.

– Спокойствие! – ответил Гамбургер. – Прежде всего мы сами не знаем, выиграет или не выиграет Гонсалес. Если проиграет, жучки сделают себе состояние, а нас всех оберут до нитки.

– Допустим. Ну, а если выиграет? Они проглотят свои потери? Боюсь, что сильно осерчают…

– Эти люди привыкли платить. На них можно положиться больше, чем на Лондонский банк.

– Так ли?

– Мокрых дел они не любят. Полиция дает им жить, пока они ей платят и не завязывают перестрелок, мешающих соседям. Они не хотят ссор ни с полицией, ни с кем-либо еще. А потому предпочитают платить. Но при этом они никогда не остаются внакладе.

– Как так?

– Очень просто. Они получат деньги, которые мы здесь положили, и поставят их на Гонсалеса.

– Стало быть, нам ничего не даст то, что мы ставили в Серрито: выдача понизится в любом случае.

– Совершенно справедливо, – сказал Гамбургер, – к несчастью, мы сами стали причиной слишком большого внимания. Они понесут деньги в «Танфоран». Если Гонсалес проиграет, дело для них обернется отлично. Если Гонсалес выиграет, они проиграют ипподромные деньги, не свои. В этом случае они ничего не выигрывают, но и ничего не проигрывают. Это своего рода чрезвычайная мера, на случай вроде сегодняшнего. Они сбиты с толку и не знают, чего им держаться. Единственное, что они хотели знать: кто хозяин и что он собирается делать. Я вынужден был сказать, что хозяевами являемся мы. Они немедленно отправились в «Танфоран» для проверки. Но это еще не все. Там они наверняка поставят и на других лошадей. Так, для гарантии.

По прибытии в «Танфоран» мы направились прямо в конюшню. Гонсалес отдыхал. Мы сели возле загона. Куате и Хулиан прямо на землю, мы с Идальго и мистером Гамбургером на перевернутые ведра. Ковбой сидел на корточках. Вскоре к нам подошли любопытные: ученики, служители, несколько тренеров. Разговор шел как в раздевалке боксера перед выходом на ринг.

– Как чувствует себя коняга? – спросил один незнакомец.

– Как нельзя лучше, – ответил мистер Гамбургер, – готов к бою.

– Значит, выиграет?

– Кто знает? У него сильные соперники, но на стороне нашего выносливость.

– Стало быть, можно поставить пару долларов на победителя?

– Мы ставим. Впрочем, сами знаете, чего только не случается на скачках.

– Клянусь! – воскликнул Идальго. – Теперь или никогда! Если не сейчас, то все летит к черту. – Он схватил мою руку и яростно сжал.

– Спокойно, дружище! Оставь свой пыл для Гонсалеса.

В характере Идальго сочетались два непримиримых свойства: рассудительность и внутренняя, сжигающая, мучительная тоска. Он курил сигарету за сигаретой, мял каблуками податливую землю, сплевывал. Затем застывал, отрешенно глядя куда-то вдаль, потом лицо его постепенно разглаживалось, начинало лучисто светиться…

– Землячок, – обратился он ко мне, – помнишь, однажды мы говорили о небольшой бухточке в Мехильонесе или Токопилье, где я собираюсь заняться рыбной ловлей и где я любил валяться, вдыхая запах песка и воды?.. Вот об этом я сейчас и думаю. Теперь там, должно быть, весна. Сухо, жарко, в небе ни облачка. Ты лезешь в море, пена щекочет тебе бедра, грудь и подмышки! Вода ледяная, но чертовски приятная: будто кусает тебя, смазывает йодом и солью, стискивает тело. Кругом ни души. В худшем случае какая-нибудь собачонка. Я один, совершенно один сижу в море, будто палец, засунутый в зеленую бутылку. Представляешь себе? Абсолютная пустота, тишина, спокойствие. Небо над головой, на шее и на руках нежные водоросли. Вдруг в физиономию бьет волна, как если б тебе выплеснули в лицо кувшин крюшона со всем содержащимся там ледяным красным вином и замороженными фруктами. Нет, на словах не объяснишь! – Он кусал ногти, вздыхал, жмурился, бледный, сосредоточенный. – А ты о чем думал в этот момент?

«О том, что победит Гонсалес», – чуть не вырвалось у меня. Видя, однако, что Идальго изо всех сил старается отвлечься от предстоящих состязаний, я не сказал этого.

– В подобных случаях лучше вовсе не думать, – ответил я ему. – Когда мне нужно идти на рискованное дело, какого бы сорта оно ни было, я стараюсь о нем не думать. Встречаю опасность лицом к лицу, собравшись, но не рассуждая. И это никогда меня не подводит. Безразлично, имеешь ли ты дело с тузами в картах или победителями на скачках. Если начнешь рассуждать – наверняка провал. Надо врезаться в судьбу наудачу, как шпага, по самую рукоятку, не раздумывая.

Помолчав, Идальго спросил:

– А сейчас? Мы выиграем, по-твоему?

По правде сказать, в этом шестом чувстве игрока, которым наградил меня господь бог, было что-то смутное и непонятное. Я чувствовал, что выиграть мы должны. В этом я не сомневался. Но возьмем ли мы первое место – я не был уверен. Какой-то червячок сомнения в меня заполз.

– Знаешь, не буду тебе врать, – ответил я. – У меня так: если я чувствую что-нибудь… не знаю, сумею ли объяснить тебе… это вопрос…

– А чем мы с тобой не ясновидцы! – воскликнул Идальго.

– Вот-вот! Об этом-то и идет речь. Такая вещь, как скачки, созданы именно для ясновидцев, вроде нас. Кто еще может столковаться с лошадьми?

Наступили решающие минуты. Идальго отправился в комнату для жокеев переодеваться. Мистер Гамбургер вывел Гонсалеса из денника и приказал Хулиану отвести его в паддок. Я распрощался с Куате и Ковбоем и пошел вместе с мистером Гамбургером к ограде. Ноги у меня подкашивались, и в горле пересохло до того, что я не смог бы слова выдавить из себя. Что касается Гонсалеса, то он выглядел даже слишком спокойным. Мистер Гамбургер, угадавший мои опасения, заметил:

– Лошади обманчивы. Одни идиоты полагают, что нервные лошади могут побеждать в заездах. Я, например, видел столь непоседливых лошадей, что можно было подумать, будто это сама энергия, а на поверку, после четверти мили, им бы костыли были впору. Дело не в этом. Увидишь, как поведет себя Гонсалес, когда начнется бег.

Конь, глубоко погрузив все четыре ноги в рыхлую землю, казалось, вот-вот заснет; лишь время от времени он подымал голову и косо посматривал на меня. Иногда почти подмигивал, как бы подбадривая. Один мускул на ноге пульсировал, мелкой быстрой дрожью подергивалась шкура возле крупа, словно гладкая водная поверхность, возмущенная крыльями овода. Вот он взмахнул хвостом. За несколько минут до испытания огнем, с нашей и своей судьбой на чаше весов, под взглядами двадцати тысяч человек, которые держали его за взбалмошного придурка, Гонсалес словно проснулся и, весь собравшись, приготовился к схватке. Возможно ли? Неужели он и вправду чемпион, настоящий чемпион? Вымытый, с тщательно расчесанной блестящей шерстью, с белым пушистым хвостом, с горящими глазами и поднятыми прямой антенной ушами, Гонсалес горделиво наслаждался своим креольским великолепием. Ему решительно нечего было завидовать рыжим и черным асам, бежавшим с ним в заезде. Мало-помалу эта его уверенность, молчаливое сознание своего превосходства стали заражать и меня, и я без паники мог погрузиться в размышления о перспективах предстоящего заезда.

Джонни Лонгден, знаменитый Джонни Лонгден, вошел детскими шажками, со своей собачьей мордочкой в мелких морщинках, презрительно-снисходительный, уверенный в себе, помнящий, что за ним миллионное состояние. Следом, беззаботно улыбаясь, в шапочке, сбитой на затылок, жуя резинку, шествовал Глиссон; далее Вестроуп, широкоротый, похожий на паяца, с двусмысленным взглядом; Шумейкер, по прозвищу Молчун, с приоткрытым зубастым, как у щелкунчика, ртом, щелками восточных глаз, весь будто литой из стали; Адамс, большеголовый крепыш, похожий на карлика из волшебной сказки; Вилли Фрай, миниатюрный индеец, словно проглотивший аршин, с вогнутыми внутрь носками ног; Невес, португалец, всегда безумно сосредоточенный и непроницаемый, однажды умерший, свалившись с лошади, и через несколько часов воскресший. Идальго в черно-красном костюме, с глубоким шрамом через всю щеку и сверкающими глазами ничуть не выбивался из этого пышного ансамбля. С момента, как он вошел в паддок, он не раскрыл рта. Он весь был сила и решимость и видел перед собой только Гонсалеса.

Распорядитель подал сигнал, и жокеи повскакали в седла и строем выехали на дорожку.

– С богом, дружище, – крикнул я Идальго. – Успеха тебе!

– Успеха! – прокричал мистер Гамбургер.

Идальго даже не обернулся на наши крики. Я видел по его глазам, что он уже оставил наш мир и целиком переключился на тот, другой, исполненный жестокой, яростной борьбы.

– Не тушуйся, приятель! – крикнул ему Куате откуда-то из толпы.

За пределами скакового круга, перед таблицей со ставками, мистер Гамбургер сказал мне:

– Тридцать против одного! Невероятно! Впрочем, я так и думал; никто не верит в его шансы. На него поставили только разочарованные, чилийская колония и жучки из Серрито. А денег у земляков, прямо скажем, маловато.

– Тридцать против одного! Если он победит – мы разбогатеем.

Гонсалес вспомнил все свои причуды и позы которые его так прославили на ипподроме. Очнувшись, он решил воспользоваться своим правом полностью: он начал выписывать мамбо и румбы, с королевским величием обмахиваться пышным хвостом, кивать головой в сторону игроков, наблюдавших за ним с трибун, и, уж само собой, как бы призывать их: «Пожалуйста, ставьте на меня, прошу вас! Разве вы не видите, что я приду первым?» Но старания его были напрасны. Здесь его знали слишком хорошо! Никто не обращал на него внимания. Игроки оставались глухими ко всем его призывам, их помыслы были направлены на скакунов более элегантных и обещающих, на жокеев с большей славой, чем безвестный чилиец. Гонсалес вылетел на дорожку как зазнайка и не менял поведения, покуда его не поместили в специальный стартовый бокс.

От волнения я еле дышал; бинокль многократного увеличения дрожал в моих руках, ударяя меня по лбу и по носу. Я никак не мог навести его; вдруг за моей спиной раздался жуткий вопль: «Пошли!» В эти секунды я должен был непременно поседеть и покрыться морщинами, и если этого не случилось, то только благодаря тому, что так бывает в одних лишь сказках. Гонсалес бежал под номером три.

Я видел, как резко начал он бег, с какой ловкостью прижимался к ограде. Проходя перед трибунами в первый раз, Гонсалес был последним, отставая от лидера приблизительно корпусов на двенадцать. Но ни конь, ни жокей, казалось, нимало не были этим обеспокоены. В бинокль я уловил на лице Идальго нечеловеческую решимость. Красная шапочка, надвинутая на лоб, выделялась кровавым пятном на его бледном лице. Гонсалес бежал отлично, свободно и грациозно, плотная земля превращалась под его копытами в столб пыли. Его окутывало золотистое облако, сотканное из света, которое так поэтично оттеняло белизну его корпуса. Голова – от натянутых поводьев, которыми Идальго сдерживал Гонсалеса, – была чуть скособочена. На дальней прямой Идальго, чтобы полностью подчинить себе Гонсалеса, перенес весь свой вес на стремена, почти запрокинувшись назад. Сам он походил при этом на упорного упрямого зверька, вставшего на задние лапы.

– Идальго ведет его словно в танце, – заметил я, не скрывая восхищения и веры.

– Да, он цепко держит его, – ответил мистер Гамбургер, – но этого еще мало. Укротить Гонсалеса задача не такая уж сложная. Но заставить его бежать, когда начинается настоящий заезд, – дело другое…

Фэр Тракл, рыжая кобыла с тонкими изящными ногами и мощным крупом, управляемая опытными руками Лонгдена, шла очень резво. Она опережала Гонсалеса на два корпуса. Легкие лошади, как бы созданные для коротких дистанций, но записанные в классический заезд вместе с Гонсалесом, боролись за лидерство недолго. Они быстро начали сдавать и, в сущности, выбыли из борьбы. Фэр Тракл обходила их одним рывком, словно отмахиваясь от них хвостом, как от назойливых, но не опасных мух. Это не удивляло меня. Кобыла была одна из самых быстрых в Калифорнии. Но при выходе на прямую она непременно должна сдать. Нельзя было выдерживать столь быстрый темп на протяжении всего заезда, выдерживать постоянное давление со стороны нескольких не менее быстрых претендентов, поочередно дающих бой лидеру. Единственное, что смущало меня, это то, что жокеем был многоопытный Лонгден. В жизни своей я не видел жокея, который мог бы в случае необходимости быть столь виртуозным, прибегать к самым неожиданным, почти чудодейственным приемам. Никогда преждевременно он не теснился к ограде; выходя на финишную прямую, Лонгден, замечая, что кто-то собирается его обойти по внутренней стороне, немедленно перекрывал ход, подставлял хвост своей лошади ноздре нахала; если его пытались обойти по внешней стороне, он отрывался чуть больше. Порой он позволял себя догнать, но перед самым финишем умудрялся выжать из лошади предельную скорость и пересекал линию на ноздрю впереди. Это был маг своего дела. Вот и сейчас, непрерывно оглядываясь, он опережал других на два корпуса. Его преследовали по пятам Он Траст, Адроге и Мафоста. Вино Фино и другие неудачники бежали в хвосте. Прошли полмили, и жокеи включились в борьбу за стратегические позиции перед выходом на финишную прямую. Один Идальго, казалось, ничего не хотел менять. Он позволил соперникам выбрать позицию и, только выходя на прямую, припустил Гонсалеса; резким ударом хлыста, звук которого, как мне почудилось, разнесся по всему ипподрому, перекрывая оглушающий рев многотысячной толпы фанатиков, он дал понять, что заезд для него только начинается и что дуэль будет не на жизнь, а на смерть.

Гонсалес присоединился к группе лидеров, состоящей из четырех или пяти лошадей. Сложилась довольно странная и нелепая ситуация. Сегодня я могу об этом рассказывать с полной объективностью и со всеми подробностями, так, словно события развивались несколько часов, а не несколько секунд, как на самом деле. Весь заезд длился одну минуту сорок четыре и три пятых секунды. Выходя на финишную прямую, Лонгден, по обыкновению, во избежание всяких неожиданностей прижался к ограде. Его почти уже доставали лошади, обычно начинавшие бег не торопясь: Мафоста и Вино Фино. Фаворит Он Траст со ста тридцатью фунтами лишнего веса, – что при таких обстоятельствах по меньшей мере равнялось тонне, – вышел из игры. Адроге не нашел в себе достаточно силы, чтобы сделать свой классический финальный рывок, и безнадежно отстал. Гонсалес был прикрыт Фэр Тракл, Мафостой и Вино Фино. Он шел не рядом с ними, а именно позади. Положение сложилось драматическое, хотя и было очевидно, что у Гонсалеса сохраняется напор для выигрыша. Но как преодолеть этот живой барьер из лошадей? Никто не хотел уступить ни одного миллиметра. Мистер Гамбургер, бледный, скрипя зубами, вцепился в мою руку. Впервые я ощутил все безумие нашей затеи. Ничтожные секунды определяли нашу судьбу. Тот, кто не держал фортуну за хвост, никогда не сможет понять моего волнения в этот момент! Вот она, гротескная и абсурдная природа денег!

В таком случае счастливая развязка была бы почти чудом. А может быть, это было и в самом деле чудо? В игре в кегли иногда случается, что брошенный шар проходит сквозь строй кеглей, как будто не задевая их, и вот когда уже кажется, что шар пущен мимо, кегли вдруг начинают падать, как если бы легкий ветерок, вызванный движением шара, повалил их. Шар вонзается в пустоту, а позади – полный разгром. Понятно, что в глубине души игрок отлично понимает, что кегли сбил вовсе не ветерок. Но как в этом убедиться? Такие вещи происходят в мгновение ока. Так случилось и в этом заезде.

Яростно работая хлыстом, Идальго заставлял Гонсалеса вклиниться в ряд бегущих впереди лошадей. Тот, казалось, нюхом учуял опасность и сердцем ощутил отчаянье своего хозяина. Гонсалес, закусив удила и теснясь к барьеру, как гром, обрушился на своих соперников. Затаив дыхание я смотрел на его маневр, потом в страхе закрыл глаза. Открыл я их тогда, когда толпа взревела от ужаса. Вино Фино вздрогнул, у него подкосились передние ноги и, пригнув голову, с отчаянным, душераздирающим ржанием он рухнул на землю. Чтобы не раздавить упавших, жокей Мафосты рванул лошадь в сторону, а Лонгден, стремясь не упасть, прижался к ограде, сбился с темпа, затем снова выскочил на середину дорожки и продолжал скачку. Но было поздно. Гонсалес подобно урагану несся по финишной прямой к заветной черте. В каком удивительном ритме работали его ноги! Это был пепельно-белый Пегас, одержимый сверхъестественным стремлением, сметавший все на своем пути. Зрители следили за перипетиями борьбы, затаив дыхание. Когда Фэр Тракл снова припустила в надежде наверстать упущенное, на трибунах раздался грохот, вскоре перешедший в некое подобие стона, – Гонсалес, нещадно подстегиваемый Идальго, пересек финишную черту. Заезд кончился. Гонсалес стал победителем.

Мистер Гамбургер бросился мне на шею плача. На трибунах царила полнейшая растерянность. Всякий раз, когда происходит подобная неожиданность, большинство публики начинает протестовать, рвать билеты, осыпать проклятьями не только сильных мира сего, но и мира того, потустороннего, разносить на все корки своего жокея, виня его в проигрыше; но в конце концов все успокаивается, зрители сосредоточиваются на следующем заезде, погружаются в изучение «Рейсинг форм» и навсегда забывают происшедшее. На этот раз возбуждение не проходило долго. Неслись возгласы: «Foul! Foul!»^[38] Группки игроков в вылезших из штанов рубахах, без шляп, с вылупленными, ошалелыми глазами носились взад и вперед, крича и потрясая в воздухе газетами и программками. Они требовали пересмотра заезда и наказания. «Foul!» – орали они, осаждая судейскую трибуну. Там, сдерживаемые решетками и нарядами полицейских, они вздымали кулаки и продолжали выкрикивать проклятия и угрозы. Кто-то стал бить бутылки и ломать стулья. Другие сгребали вороха бумаг и поджигали их. Полиция приступила к активным действиям.

Лошади возвращались в паддок. Публика свистела. Спешивались жокеи. Гонсалес, галопируя с презрительной элегантностью, приближался к кругу для победителей. Его приветствовали оглушающим свистом. Казалось, что в зрителей вселился бес, что они вот-вот ринутся с трибун, вылетят на скаковую дорожку и линчуют и моего коня, и Идальго в придачу. Внезапно протестующий свист сменился ревом удовлетворения.

– Что случилось? – спросил я мистера Гамбургера.

Публика бешено зааплодировала.

– Ничего особенного. Просто нас хотят лишить победы в заезде. Вот и все. Смотри, – сказал он, показывая на светящееся табло.

Там большими желтыми буквами было написано: «Inquiry», что значит: «Опротестовано». Голос диктора, перекрывая гул толпы, возвестил:

– Внимание… Внимание… Жокеи Вино Фино и Фэр Тракл опротестовали победу Гонсалеса. Просьба к публике сохранять приобретенные билеты. Судьи удаляются для изучения пленки, на которую отснят заезд. Пока не будет вынесено окончательного решения, результат заезда аннулируется.

Теперь уже веселились пострадавшие, дружески похлопывая друг друга по плечу в ожидании благоприятного сообщения. Они не сомневались в исходе судейской экспертизы. Какие тут могут быть сомнения! Протест был представлен Лонгденом, самым уважаемым жокеем Калифорнии, шедшим на фаворите. Стало быть, судьи должны положить на одну чашу весов слово Лонгдена, на другую – Идальго, иностранца, едва разумевшего по-английски, подозрительное лицо которого к тому же не говорило в его пользу. Мало того, Идальго представлял интересы иностранца, столь же неизвестного, как и он сам, да еще сопровождаемого тренером, который, по мнению ипподромных завсегдатаев, скорее походил на греховода, чем на коневода. Хорошенькое акционерное общество! Да, вряд ли у нас был шанс выиграть эту тяжбу!

Спешившись, Идальго подошел к нам. Удивление и негодование живо изображались на его лице. Он не понимал того, что случилось. Он видел только сотни грозивших ему рук, видел непристойные жесты в свой адрес, слышал оскорбительные выкрики и яростные проклятия.

– Что случилось? – спросил он. – Что происходит с этими психами?

Мистер Гамбургер положил ему руку на плечо и отвел к решетке, ограждавшей судейскую ложу.

– Говорят, что ты допустил foul. На этом основании хотят лишить нас победы…

Разинув рот, Идальго с недоумением уставился на нас.

– Нет, друзья мои, объясните им, что ничего подобного не было, объясните, пожалуйста. Никакого foul тут не было. Скажите им прямо.

– Я ничего не имею права объяснять, – ответил мистер Гамбургер. – Все это ты должен будешь сам объяснить судьям.

– Но ведь вы лучше сможете сказать это по-английски. Из моих объяснений они не поймут ни слова. Вы же знаете мой английский. У нас могут отнять победу! Не допускайте этого, умоляю; поговорите с ними, объясните…

– Ты должен сам предстать перед судьями и сделать заявление. Они просмотрят кинопленку, и если никакого foul не было, победу они отнять не смогут. Дело простое. Объясни им точно, что произошло.

– Но как им могло взбрести в голову, что я сбросил жокея? Что я, убийца, что ли? Нет, клянусь вам, ничего подобного не было.

Яростное негодование уступило во мне место отчаянью, ибо я твердо понял, что Идальго убедить не сможет. Да и кого смог бы он убедить на своем чудовищном английском, при своей шепелявости и писклявости, да еще при такой подозрительной физиономии? Он уже не был тем маленьким железным божком, с эпической силой повелевавшим крылатым конем. С его лица сбежало выражение зловещей значительности. Морщины смешались со шрамом, пот струйками стекал по вискам и по лбу, руки тряслись. Прежде чем его вызвали в судейскую ложу, я улучил момент поговорить с ним с глазу на глаз. Пока он шел с седлом взвешиваться, я спросил:

– Мне плевать, что нас могут лишить победы. Мне важно знать одно: Гонсалес и вправду выиграл заезд? И верно ли, что ты подтолкнул двух своих соперников? Скажи мне правду, дружище.

Идальго окинул меня взглядом, в котором читались гнев, бессилие и горечь; голос его дрожал, и сквозь душившие его слезы он ответил:

– Нет, клянусь тебе, Фэр Тракл сбилась прежде, – чем я обошел ее… клянусь…

Конечно, все это было весьма странно, но я чувствовал, что Идальго говорит правду. Любому другому жокею, конечно, поверили бы, но ему не поверят, даже если он будет клясться, стоя одной ногой в могиле. Мы с мистером Гамбургером сели на ступеньку лестницы в ожидании решения судейской коллегии. Публика продолжала обсуждать событие. Опытные болельщики утверждали ничтоже сумняшеся, будто «сами видели», как Идальго толкнул соперников.

– Задел грудью своей лошади, – сказал один.

– Нет, боком… а потом толкнул Лонгдена…

– Он стал толкаться с самого начала… – присовокупил какой-то пьянчуга.

С самого начала! И это когда Гонсалес отставал от соперников на целых двенадцать корпусов!

– Его обязательно засчитают последним, вот увидите. Пусть не нагличает…

Мало-помалу к нам подтягивались друзья. Куате потирал руки и жмурил глаза; он походил на вибрирующую струну, которая вот-вот лопнет. Бледное лицо, заросшее щетиной, кривилось в нервных гримасах. То он присаживался на корточки, то вскакивал и принимался бегать. Потом возвращался, хлопая себя по ляжкам.

– Чего эти мерзавцы тянут? Эх, только бы они решили по справедливости! Ведь я поставил все свои деньги, маэстро…

– Молись, Куате.

– Уже помолился. Смугляночка, дева Мария из Гуадалупе, не оставив меня своей милостью; я готов сколько угодно поставить ей свечей… хоть на спину. Даю слово, что в случае, если у нас не отнимут первого места, я проползу на коленях от Тихуаны до самой столицы.

– Да не покарает тебя провидение за лисьи твои посулы!

– Нет, начальник, я всерьез говорю. Я дал обет, правда не этот, другой, но очень и очень серьезный.

Все стремились хоть немного нас утешить. Понятно, конечно, что, утешая нас, они тем самым утешали себя, поскольку решительно все поставили на Гонсалеса, причем вытряхнулись до последнего цента. Помалкивал один Ковбой. Он стоял, покачиваясь с пятки на носок и с носка на пятку, возвышаясь над толпой, с апоплексической усталой и морщинистой физиономией; только серые глаза его очень живо постреливали на светящееся табло. Я подошел к Ковбою, подтолкнул локтем и спросил:

– Как ты думаешь, лишат нас победы или нет?

Он молча продолжал смотреть вдаль. Затем, наклонившись ко мне и дохнув перегаром, ответил:

– Чепуха! Совершеннейшая чепуха! Идальго не допустил никакого foul. Если что и произошло, то только между Лонгденом и Вестроупом, которые шли впереди. Да и то думаю, что это просто несчастный случай. Гонсалес тут не виноват. Вот увидишь.

«Ты в самом деле так считаешь? Не с пьяных глаз?» – подумал я про себя.

– Да, но если Гонсалес вклинился между ними…

– Вклинился он после того, как Вино Фино споткнулся. Я это видел. От меня не ускользает ни одна мелочь. Если по отношению к кому и был допущен foul, то это по отношению к Гонсалесу. Он никому не мешал. Уверяю тебя. Впрочем, ты сам в этом убедишься.

А тем временем в паддоке Хулиан прогуливал Гонсалеса в ожидании решения судейской коллегии. Рядом прогуливали Фэр Тракл. Другие лошади, включая Вино Фино, уже исчезли. Жокей отделался пустяковыми царапинами. Гонсалес не обращал никакого внимания на происходящее. Похоже, он знал точно, что является победителем, и наслаждался своей победой посреди полной неопределенности, так волновавшей толпу. Я смотрел на Гонсалеса, когда вдруг в громкоговорителях раздался голос диктора:

– Внимание! Внимание! Прошу внимания!

На ипподроме воцарилась непривычная тишина, затишье перед грозой. Так застывает волна перед тем, как обрушиться на берег.

– После тщательного и всестороннего рассмотрения кинопленки забега, – продолжал диктор, – и после опроса жокеев судейская коллегия постановляет: для протеста нет никаких оснований. Гонсалес и жокей в foul не виноваты. Результат заезда считать официальным…

Рядом со мной началось бурное веселье. Куате и остальные скакали, как обезьяны. Зрители, глядя на столь детское проявление радости с нашей стороны, тоже присоединились к нам, посмеиваясь над нами, – поддерживая криками и свистками, удвоившими наши радостные излияния. Мистер Гамбургер схватил меня за руку и бегом потащил к кругу победителей.

– Фотографа сюда, фотографа! – кричал он на ходу. – Получим премию и снимемся все вместе.

С него свалилась шляпа, которую он не стал поднимать. В порванной куртке и растерзанной на груди рубахе, галстуке на боку, с растрепанными волосами я мчался за ним, испуская непонятные вопли, которые толпа встречала смехом. Мы подбежали к кругу как раз против трибун.

– Дружище, – взволнованно крикнул Идальго, крепко обнимая меня, – ты должен был мне поверить. Мы выиграли чисто.

Я взволнованно ответил на его объятие. Обнимая своего друга, я заметил слезы в его глазах, выражение которых, впрочем, не потеряло обычной жесткости и настороженности.

Идальго сел на Гонсалеса, и мы снялись всей группой. Старая крашеная блондинка, одетая в роскошное меховое манто, вручила нам премию: чек на двадцать тысяч сто пятьдесят долларов; красотка помоложе, с наштукатуренным лицом, зелеными ресницами, фиолетовыми губами и русыми волосами, поднесла Идальго букет красных роз и звонко чмокнула в щеку. Идальго с подобающим христианину смирением подставил вторую, и красотка влепила ему еще один поцелуй. Гонсалес в торжестве не участвовал. Он посматривал то на одних, то на других, мотая головой и помахивая хвостом, как бы в нетерпении ожидая, когда же наконец его уведут в денник. Но кому-то взбрела в голову шальная мысль нацепить ему на шею венок из живых цветов. И тогда, казалось, до него как бы разом дошло все значение этого празднества. Почувствовав себя в центре всеобщего внимания, чемпион проснулся и стал отвечать на любезности собравшихся.