Текст книги "Призовая лошадь"
Автор книги: Фернандо Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
– Посмотрим, – проговорил Ковбой. – В первом заезде бегут восемь лошадей. – И он показал мне страницу, испещренную именами, номерами и еще какими-то диковинными знаками. – Бегут милю. Слушай внимательно. Милю. Из всех, кто участвует в заезде, только Вегас Хайджекер, Бальбоа Бой и Папагос уже бегали эту дистанцию. Три лошади. Выдача за любую из них – две тысячи долларов. В этом году ни одна из них не приходила первой. Папагос слишком горяч, Бальбоа Бой бежит грамотно, но не больше. Третья бегает только ровным галопом, не обладая ни настоящей скоростью, ни рывком. Среди других лошадей только эта, эта и эта бегут ровно. Эта тоже слишком горяча, и выдача поменьше. Вот этот жеребец, Поур Бой, стоит куда большего, хотя такой дистанции никогда не бежал и вообще боится бежать первым. У него комплекс. В сущности, это мул, а не лошадь. Пожалуй, все они мулы, но так или иначе, кто-то из них должен победить. Это неизбежно. Стало быть, надо сделать выбор. Скажи, кто, по-твоему, победит?
– Я-то почем знаю? Немногие разы, что я играл, я ставил наугад. Просто мне нравилось то или другое лошадиное имя, масть или повадка.
Ковбой еще раз глотнул, из бутылки и жирно отчеркнул имя Поур Боя. Это показалось мне глупым. Разве это не та лошадь, которая, по словам самого Ковбоя, никогда не приходила первой? Разве Ковбой не обозвал ее мулом? Разве не у нее он находил комплекс неполноценности?
– Класс, – повторял Ковбой, – класс. Главное в скачках – класс.
Выпалив это, он мрачно на меня взглянул, будто не понимая, как я тут очутился и что тут делаю.
– Какого черта ты здесь торчишь? – воскликнул он резким голосищем. – Неужто на кухне нет работы?
Я повернулся и, ни слова не сказав, вышел. Тон его не был оскорбительным, всего лишь раздосадованным. В сущности, Ковбой был прав. В самом деле, какого дьявола я вторгся в его дыру? Спускаясь по лестнице, я услышал за собой поспешные шаги.
– Обожди!
Я остановился и взглянул наверх. В фигуре Ковбоя на фоне белесой, залитой солнцем крыши было что-то карнавальное. Его пропитая физиономия, подобно неоновой рекламе, лучилась багрово-красными и фиолетовыми тонами. Белый костюм на гигантском теле придавал ему вид не то патриарха, не то рыбачьего парусника. Зеленые глазки за стеклами очков в хитрых морщинках вокруг были влажны от слез.
– Послушай, сынок, возьми и поставь на кого хочешь, – сказал он, протягивая мне две долларовые бумажки. – Плюнь на все, что я говорил! Забудь мои слова! Забудь! Бери!
– Э… нет, – сказал я, – оставь деньги себе. Я на скачках не играю. А тебе они будут очень к делу.
Ковбой хрипло промурлыкал:
– Ну, хорошо, хорошо, я не знал, что ты не играешь. Но, видишь ли, Поур Бой… Попробуй. Это чистокровная лошадь, настоящий класс.
На этом мы расстались. Вздыхая и протирая глаза, Ковбой вернулся в свою каморку. В полдень, когда Веласкес, итальянец Анчове и я расположились позавтракать, Ковбой появился на кухне в своей техасской шляпе и, подмигнув, сказал мне:
– Давай закругляйся, у нас мало времени.
Я с удивлением посмотрел на него. Ковбой явно протрезвел. Оставались лишь легкие следы недавнего опьянения.
– Зачем мне закругляться? Мы что, идем куда-нибудь? – спросил я.
– Пошли, пошли, и не рассуждай.
В голосе его было столько решимости, что я поднялся, снял фартук, надел куртку и покорно последовал за ним. Стоит ли говорить, что мысль увильнуть от работы улыбалась мне, а тут еще элемент загадочности! Но, конечно, больше всего меня подкупало дружеское расположение Ковбоя и ощущение какой-то магической притягательности, исходившее от его темперамента игрока. Вот что значит, думалось мне, быть истинным техасцем: игроком на скачках. Человеком просвещенным. Мистиком. И в довершение еще и пьяницей. Стало быть, в моих глазах Ковбой относился к категории избранных. Люди с такими сильными наклонностями вторгаются в чужую жизнь подобно несчастному случаю. Нет способов избегнуть их, нет возможности предусмотреть последствия их вторжения в твою жизнь. Думаю, что в данном случае Ковбой должен был испытывать чувства, схожие с теми, что испытывает спирит, нашедший удобного медиума. Теперь я сознаю, что родился для ипподрома. Не было только подходящей компании, первоначального толчка.
Словом, я отправился с Ковбоем на скачки, подобно ребенку, который впервые отправляется в школу столь же исполненным радости, сколь и смущения, предвкушая удовольствие с застенчивой молчаливостью. «Танфоран», как и все ипподромы Запада, был оборудован наполовину крытыми трибунами. Здание выкрашено в белую и зеленую краску, в середине скакового круга – зеленая лужайка, засеянная маками. Такого рода ипподром – в сущности, современный вариант загона для выездки животных, который есть в любом скотоводческом поселке Запада. Но если в поселках трибунами служат ряды деревянных скамей вдоль земляной дорожки, открытые всем ветрам, то здесь трибуны железобетонные; имеются стойки, где продается еда и напитки, и билетные кассы, оборудованные электроаппаратурой. «Танфоран» расположен поблизости от дороги под названием «Камино-Реаль», в городке Сан-Бруно, окруженном огромными пустырями, отведенными под стоянки автомашин.
Нас обгоняли группы нетерпеливых зрителей. Они шли молча, с выпученными глазами, конвульсивно сжимая в руках газеты. У некоторых на шее болтались бинокли. Из этой спешившей на ипподром толпы отделился подросток-негр, предлагавший зрителям последние выпуски газет и специальные талоны, дающие право на скидку за входные билеты. По шоссе на большой скорости мчались переполненные пассажирами автомашины. На полпути нам повстречалась целая шеренга каких-то личностей, на груди которых сверкали надписи: «Ставьте на Герцога», «Ставьте на. Джека», «Ставьте на Монаха». Они яростно размахивали зелеными и желтыми листовками. Это были продавцы «данных». За два доллара они предлагали тебе сразу восемь победителей; за пять долларов – одного, но зато такого, который позволит разом огрести фантастическую сумму. Автомобили пролетали рядом с ними, вплотную, почти задевая их крыльями, но продавцы продолжали стоять в облаках клубившейся над ними пыли, что-то выкрикивая хриплыми голосами и размахивая разноцветными листовками. Игроки смотрели на них с мрачной подозрительностью. То были, несомненно, апостолы конгрегации, неисправимые святые, которые во весь голос торговали доверенными им секретами: лица, иссеченные медно-красными шрамами, глаза, горящие лихорадочным зеленым огнем, с ног до головы в пыли, с хоругвями листовок, колышимых ветром.
Мы вошли. Пройдя ограждение, я обратил внимание на то, что публика вдруг куда-то устремилась. Сначала все бежали по просторному открытому двору, находившемуся рядом со скаковой дорожкой; затем ринулись в огромные коридоры под трибуной, отпихивая друг друга локтями, пытаясь первыми пробиться к билетным кассам. Всеобщее волнение объяснялось тем, что первый заезд должен был вот-вот начаться. Ковбой испуганно оглянулся, потом, как мореплаватель, завидевший долгожданную землю, бросился в гущу толпы. Я чувствовал себя потерянным. Что касается Ковбоя, то при его росте он, казалось, – не разрезает толпу, а шагает по ней. Вот он замаячил впереди, что-то выкрикивая и размахивая над головой двумя долларовыми билетами. Толпа поглотила его. Мимо меня проплывали типы самые необыкновенные: какой-то старый паралитик с билетами, зажатыми в скрюченных пальцах; безрукий мальчишка с билетом в зубах; две пышные дамы, своими неимоверными задами наглухо закупорившие проход. Попадались гиганты всех мастей, преимущественно негры. Тысячи карликов, в большинстве своем китайцы и японцы. В изобилии представлены были странные филиппинцы, одетые с неслыханной элегантностью: они не бежали, а каким-то образом просачивались в любые образовывавшиеся пустоты. Перекрывая многоголосицу, перекрывая жалобы и ругательства, звучала адская какофония свистков и призывных рожков, отмечавших, к вящему возбуждению публики, минуты и секунды, остающиеся до начала заезда. Вдруг раздался устрашающий гонг и перезвон колокольчиков, сопровождаемый одним-единственным, резким, лихорадочным звонком. Заезд начался! Тысячи игроков, не успевших сделать ставки, отхлынули от касс назад и с тем же напором устремились к скаковой дорожке, некоторые в слезах, другие бледнее смерти, чуть дыша, не в силах побороть волнение. Со своего места я увидел Ковбоя. Его техасская шляпа плыла над толпой, торчала, как буй над поверхностью моря. Я бросился за ним. Мне передалось общее безумие, и я почувствовал, что, если не догоню его и не заговорю, все погибло. Меня пихали, лупили кулаками. Передо мной упала женщина, и я вместе с теми, кто был позади, без малейшего сострадания пронесся по ней. Толпа неистовствовала; из громкоговорителя лился голос, комментировавший ход заезда. Я рвался к шляпе Ковбоя, которая теперь маячила у самого ограждения скаковой дорожки. Бежали секунды; шум нарастал. Когда я добрался наконец до своего приятеля, то с трудом сумел протиснуть голову, чтобы взглянуть на заезд. Из-под чьей-то подмышки я смог буквально на секунду, на долю секунды, ухватить магическое мгновение: мелькнувших и растаявших как дым лошадей. Сотни кулаков и локтей обрушились на меня, я думал, что потеряю сознание. Рядом со мной билась в истерике негритянка, испускавшая истошные крики; я заметил, что ее вопли, такие поначалу отчаянно личные, быстро слились с другими подобными же воплями. То были вопли выигравших. Заезд кончился. Точно бурный порыв ветра, который налетает с яростной силой и потом беспомощно мчится дальше, проскакал отряд отбегавших заезд лошадей, взметнув в воздух пыль и опилки, теперь оседавшие в глотках толпы. По ипподрому пронесся ропот, все реже перебиваемый радостными криками победителей.
– Видал? – сдавленным голосом бросил мне Ковбой. – Видал? – От волнения он весь трясся; сведенное судорогой лицо его то озарялось краской стыда и гнева, то белело, словно угасшие уголья. – Проклятое невезение! Видал лошадь, которая первой пришла?
– Ничего, кроме мелькания ног, я не видел!
– Как? Ты не заметил номера?
Ковбой так это крикнул, что можно было подумать, будто он вот-вот бросится на меня с кулаками. Зрители с интересом на нас поглядывали.
– Номер? Номер той, что шла первой? Обожди, обожди, сейчас припомню… – Сделав над собой, невероятное усилие, призвав на помощь всю свою зрительную память, я вспомнил большую черную двойку на белом фоне. – Кажется, номер два.
– Ему кажется, что номер два… Нет, вы только послушайте его, люди… Ему кажется, что это был номер два… Будь ты проклят. Двойка выиграла, мать твою так!
Ковбой словно винил меня в том, что двойка выиграла.
– Поур Бой! Разве сегодня утром я тебе не говорил, что выиграет Поур Бой? Не говорил я тебе, что это лучшая лошадь заезда? Не говорил, что на нее нужно ставить?
– Сам виноват, не надо было опаздывать.
– Опаздывать? Говоришь, не надо опаздывать? Ты, верно, рехнулся. Это ты опоздал. Я поставил. Будь ты проклят. Я успел поставить.
– Так какого же черта ты жалуешься? Разве ты поставил не на Поур Боя?
– Я хотел на него поставить, а потом передумал, – заверещал он, словно раненый зверь. – Передумал, дьявол меня забодай, и поставил на корову, которая вот и сейчас все еще бежит. Почему я на нее поставил? За каким чертом?
Победитель вернулся в паддок[18]. Несколько восторженных поклонников встретили его рукоплесканиями. Мигнула вспышка фотографа. На электрическом табло у финиша загорелись цифры выплат.
– Боже, если б я поставил на победителя! Шестнадцать с половиной долларов! Вот славное было б начало!
Рядом с Ковбоем я чувствовал себя как-то неловко. Не понимал причин его гнева. Я тайком взглянул на него: шляпа на затылке, с нижней выпяченной губы свисала сигарета. Казалось, что сейчас он полностью погружен в изучение «Рёйсинг форм». Его светлые глаза были устремлены в колонки цифр, которые он тщательно анализировал. Время от времени Ковбой делал какие-то таинственные пометки возле лошадиных кличек.
– На, подержи секунду, – сказал он, протягивая мне газету и, вытащив из одного кармана программку, он внимательно просмотрел ее, спрятал в другой, взамен извлек оттуда обрывки газеты. Что-то долго изучал, сравнивал, отмечал, зачеркивал, менял, перекладывал из кармана в карман. По лбу Ковбоя струился пот. Он поджаривался на солнце, как ягненок в вине. На лице была написана полная отрешенность. От гнева и следа не осталось. Ни тени сожаления. Ничего. В этот момент он являл собой совершеннейшее воплощение научного исследователя, абстрагировавшегося от всего и от всех и занятого исключительно отысканием истины. Интересно, какая сила произвела в нем столь резкую перемену? Как можно так внезапно все забыть, выкинуть из головы? «Какая замечательная стойкость, стоицизм в поражении, – подумал я, – какая способность превозмочь горечь и с новой силой возродиться к грядущим испытаниям!» Ковбой зашелся в кашле, плечи его сотрясались, он бил себя в грудь.
– Пойдем посмотрим лошадей мне плохо, когда я стою неподвижно.
Он рассовал по карманам бумажки, закурил новую сигарету и пошел, разрезая толпу, не оборачиваясь ко мне и не интересуясь, следую я за ним или нет. Его лицо было образцом спокойствия и уравновешенности. Мы проходили мимо людей с виду тоже вполне спокойных и даже счастливых. Две массивные женщины, одетые в кричащие платья, стояли, держа в одной руке газету, а в другой сосиску, намазанную горчицей. Несколько старух, тщательно завитых и намазанных, выстроились в уборную. Возле них – маленькие стойки, на которых были миски с горчицей, а по другую сторону – хвост мужчин, женщин и детей, терпеливо ждущих очереди, чтобы обмакнуть свою сосиску в эту горчицу. Поскольку единственным приспособлением для извлечения горчицы служила палочка, вроде тех, которыми пользуются врачи, чтобы прижать язык или взять мазок, то желто-зеленая горчичная масса была буквально повсюду: ею заляпали стойку, она стекала вниз по ножкам стола, липла к рукавам. Ковбой был в добром настроении и пригласил меня поесть. Выстояв очередь, мы купили два пива. Он двигался в толпе подобно рачительному хозяину, желающему оказать радушие всем приглашенным. Мы подошли к ограде, за которой прогуливались лошади.
– Эта лошадь гроша ломаного не стоит, – поучал Ковбой, прищурив глаза, – гляди, как попорчены у нее ноги! Видишь? Это пятно и шрамы от прижиганий. Значит, натруженные ноги. Ее надо вычеркнуть. – И он поставил красным карандашом крест в программке. – Взгляни еще вон на того жеребца. Он кусается. Потому-то на него надели специальное оголовье. Конь будет тянуть в одну сторону, жокей изо всех сил в другую. Если лошади побегут кучно, жеребцу конец. Он наверняка проиграет заезд. Теперь обрати внимание на шестой номер. Это Френдли Дог, фаворит. Похож на жеребую кобылу. Интересно, чем его обкормили?
Внимание мое привлек один филиппинец, который пытался убедить негра в достоинствах какой-то лошади. Негр терпеливо слушал его и только похохатывал. Его веселил выговор филиппинца и непристойные выражения, которыми тот пересыпал свою речь.
– Видал, как даются наставления жокею? – сказал Ковбой.
Я проследил за направлением взгляда моего друга. Прислонившись к барьеру, жокей выслушивал советы тренера – безразличного вида малыш, одетый в шелковый костюм, рассеянно поглядывал поверх толпы зрителей и соперников. Жокейская шапочка, сдвинутая на затылок, придавала его внешности какой-то беспечный, почти нахальный вид. Черты его лица могли бы принадлежать рыжеватому подростку, но подростку упрямому и, судя по квадратной челюсти и жестоким голубоватым глазам, злому. Он жевал резинку и время от времени сплевывал, кивая головой в знак согласия. Я посмотрел на его руки, тяжелые и жесткие, грозно поигрывающие хлыстиком.
– Эх, ребятки! – проговорил кто-то за моей спиной. Неужто вы думаете, что этот тип подсказывает жокею, как выиграть заезд? Он толкует о том, как удержать коня.
– Этого нечего удерживать, он сам себя удержит.
По загону взад и вперед прогуливали лошадей.
Служители водили их на коротком поводу. Иногда какая-нибудь лошадь останавливалась и, слегка расставив задние ноги, сбрасывала зеленоватые дымящиеся излишки пищи. Тут же мигом появлялся служитель и с помощью лопатки убирал неожиданный подарок. Некоторые лошади внезапно останавливались, словно отыскав среди зрителей знакомого, и внимательно вглядывались в него огромными глазами. Нетерпеливый служитель давал своему подопечному здоровенного тумака, и тогда упрямец, заржав и встряхивая головой, продолжал путь. В воздухе остро пахло смесью навоза и опилок. Один из судей нажал кнопку, и на табло зажглось слово «Up»[19]. С нервной поспешностью жокеи с помощью своих тренеров рассаживались по коням. Хозяева вполголоса давали последние наставления, и лошади направлялись к старту.
– Ну как, – спросил я Ковбоя, – выбрал, на кого поставить?
– В этом заезде шансы имеют три лошади, – ответил он, – а быть может, и только две. Да, всего две. Уверен, что борьба развернется между вот этой и этой. И он дважды ткнул в программку пальцем.
– На какую будешь ставить?
Ковбой сердито взглянул на меня.
– Учись вести себя на скачках. Во-первых, никогда не спрашивай, на какую я буду ставить. Все равно не скажу. Не мог бы сказать, даже если б хотел. Стоит сказать, и твоя лошадь непременно проиграет. – Затем, как бы желая подбодрить меня, прибавил: – Борьба развернется между этими двумя: Френдли Догом, фаворитом, и Дабл Флэшем. Впрочем, фаворит есть фаворит.
– Стало быть, надо ставить на фаворита, на Френдли Дога?
– Не так просто, дружище. Фаворит тоже может проиграть. За Дабл Флэша очень большая выплата; ставки тут четыре против одного. За Френдли Дога – шесть против пяти. По сути дела – пустяк. И тем не менее не понимаю, как он может проиграть.
Я остался при твердом убеждении, что Френдли Дог проиграть не может. Народ вокруг нас стал волноваться; с шумом морского прибоя накатывались волны людей и откатывались назад. И снова ко мне вернулось ощущение человека, затерянного среди океана и плывущего по воле волн. Ковбой грыз карандаш, читал и перечитывал «Рёйсинг форм» и программку. Казалось, он на что-то решался, потом передумывал, прикидывая время, дистанцию и вес лошади. Мы пробрались к барьеру, отделяющему скаковой круг от зрителей. Мой друг внимательно разглядывал лошадей, выходивших на старт. Он словно хотел пронзить их взглядом, угадать их самые сокровенные намерения. Тихо, почти про себя, сквернословил, улыбался, хмурился, вздрагивал, сплевывал в сторону, снова разглядывал лошадей и снова чертыхался.
– Дьявольски трудный заезд! Не понимаю, как может Френдли Дог проиграть.
Ковбой рассеянно взглянул на меня. Он был в трансе. Остатки опьянения улетучились. Лиловая краска на лице потускнела до пепельно-серой. Он явно нервничал. Это был тот глубокий кризис, который захватывал все его чувства. Словно на карту ставилось будущее. Лошади бежали по дальней прямой. Одни, казалось, бежали резвее, другие размереннее, ровнее, чуть скосив набок голову. Прозвучал удар гонга, потом другой. До начала оставалось две минуты. Толпа ринулась к кассам. Ковбой оставался на месте, уставившись в пространство, словно в экстазе; меня напугала его неподвижность и немота. В этот момент он походил на пророка, общающегося с небожителями, как бы в ожидании высшего откровения. И он дождался этого откровения. Вдруг он весь подобрался, просиял, улыбнулся; прищурился на лошадь, бежавшую последние метры разминки, глянул в программку и что-то пробормотал сквозь зубы. Затем опрометью бросился к кассам, расталкивая людей, наступая на ноги, чертыхаясь. Я последовал за ним, но добраться до кассира не смог. Мне показалось, что я расслышал бормотание Ковбоя: «…не понимаю, как может проиграть…»
Начался заезд. Три четверти мили. Выиграл Френдли Дог; выиграл почти шагом, с превосходством прямо-таки нелепым. Я повернулся к Ковбою, чтобы поздравить его. Но глаза его были устремлены куда-то вдаль. Вытащив из бумажника два билета по пять долларов, он резким движением порвал их и швырнул наземь. На них стоял одиннадцатый номер: Хомарохо.
– Хомарохо? Как? Разве не Френдли Дог должен был победить?
Ковбой не ответил. О Хомарохо он ни разу не заикался, не удостоил это имя ни одной пометкой ни в «Рейсинг форм», ни в программке. И тем не менее он поставил на Хомарохо. Почему? Что толкнуло его на этот шаг с такой неудержимой силой? Неужели то, что ему привиделось в последний момент перед заездом? Но что именно?
– Почему? Почему ты ставил на Хомарохо?
Ковбой яростно скривил рот.
– А потому… потому, что Хомарохо был лошадью этого заезда. Единственной. Он не мог проиграть.
– Но ведь проиграл.
– Проиграл потому, что жокей сопляк. Боже мой! Какой болван. Конь хочет вырваться на первом повороте и идти по внутренней дорожке, а этот идиот сдерживает его и идет по внешней! Его затирают при выходе на прямую, а он продолжает сдерживать. Этот конь пробежал на добрую милю больше остальных. Это же воровство, самое настоящее воровство!
Вечерело. Ковбой все болтал и болтал. Вдохновение его росло с каждым заездом.
– Если бы он начал подгонять раньше… нет, тут самое настоящее воровство… Это карманник, а не жокей. Как может быть жокеем человек, страдающий геморроем? Знаешь, как его называют? Sit-tight Peter[20]. Обрати внимание, как он сидит на лошади: он цепляется за нее ягодицами; когда-нибудь он обязательно проглотит невинное животное… Его затерли… Это не конь, это мул, хряк! Ты видел, это шелудивый пес… И все-таки бежит! Бежит, каналья, один… вот приходит вторым… Мать твою…
Солнце стало походить на слегка окисленный медальон. Небо окрасилось в красновато-сиреневые тона. Потянул вечерний бриз. Я чувствовал свежее и пахучее вторжение калифорнийской долины: запах недавно политых овощей, запах плодородной земли, запах салата, помидоров, лимона. На холмах Сан-Бруно свистел океанский ветер; в городском аэропорту, пробиваясь сквозь разноцветные вечерние облака, приземлялись самолеты. Ковбой болтал не переставая. Я его не слушал. Кристально чистый воздух удерживал меня в состоянии восторженного изумления, я радовался вечеру, предсумеречному свету, возбужденной толпе; я был охвачен тем сладостным, чуть грустным чувством, которое располагает ко всем и ко всему: к жокеям, лошадям, публичным девкам, полицейским, наркоманам, филиппинцам, неграм, итальянцам, баскам, мексиканцам, женщинам в мехах и женщинам в спортивных брюках и прозрачных блузках. Все смешалось в золотистой пыльце заходящего дня: запахи пота и пива, потерянные надежды, горечь во рту, грязные штаны, дружеские и братские взгляды, враждебные и завистливые.
Перед последним заездом Ковбой сунул мне две долларовые бумажки в руку и сказал:
– Поставь, поставь на какую хочешь, но поставь!
– Не хочу я ставить! Возьми свои деньги.
– Поставь, говорю я тебе, поставь на какую угодно.
Он просил, умоляла дрожащая его рука… Я перевел взгляд на лошадей. Ни одна из них ничем особо не выделялась. Мне захотелось, чтобы и меня посетило откровение. Ни черта! Все лошади казались одинаковыми. Разве что одна поупитаннее, другая постройнее. Вот та, почти бесхвостая; или вот та, с челкой на лбу, похожая на моего школьного товарища; или еще та, зубастая, с ногами в крапинку; у последней все ноги были забинтованы. Смешно, конечно, надеяться, чтобы эти носочки помогли ей выиграть заезд.
– Послушай, зачем зря выбрасывать деньги? На меня плохой расчет. Поставь лучше ты.
– Нет, ты! Новичкам всегда везет.
Ковбой стал хныкать.
– Ну, будь по-твоему, дай-ка мне программку… Двенадцать лошадей… Терремото… поставлю на него.
– На кого?
– На семерку, на Терремото.
Я поставил на семерку потому, что ее имя – Терремото[21] – напоминало мне мою родину, страну подземных толчков и бегства на рассвете, и еще потому, что жокея звали Браво, Хосе Браво. Ковбой сунулся в свою библию и неодобрительно взглянул на меня. Но только по этой причине, и никакой другой, Терремото выиграл. Поставившие на него получили по тридцать три доллара. Ковбой не выразил по этому поводу никаких эмоций. Он был заранее уверен в моей победе. Мало того, он не захотел взять ни одного цента, кроме тех двух долларов, которые выдал мне для игры. Он рассматривал их как долг.
Победа наполнила меня отравой радости; мне захотелось соответствовать широте и великодушию Ковбоя, и я предложил ему отыскать моего земляка Идальго и втроем спрыснуть выигрыш. Ковбой знал все закоулки местных конюшен и без труда нашел конюшню Мольтера. Мы застали там моего друга сидящим на ведре и терпеливо наблюдающим за белым жеребцом, которого служитель прогуливал по большому кругу. Я представил его Ковбою и рассказал о своем успехе. Идальго выслушал меня, не сказав ни слова, но приглашение принял с благодарностью. Я опасался сперва, что Ковбой и Идальго не понравятся друг другу: величественный, огромный Ковбой и маленький, от земли два вершка, мой друг. Однако я ошибся. Между ними сразу же установилась какая-то телепатическая связь: родственные души, связанные лошадиным хвостом. Оттого, что оба они молчали, я вдруг с испугом обратил внимание на собственную свою болтливость. В ослеплении я рассказывал им о Мерседес; говорил о ней как о расчудеснейшей моей невесте, с которой мои друзья непременно должны познакомиться; говорил так, как если бы она меня не бросила, не променяла на какого-то безликого проходимца.
Танго
Мы вернулись в пансион, когда все уже сидели за столом. Я вошел с опаской, боясь встретиться взглядом с Мерседес. Нам дали место, и началась церемония передачи супницы и хлеба. Мои друзья ели молча, сосредоточенно. Краешком глаза я огляделся вокруг. Мерседес сидела рядом с отцом и наблюдала за мной. Когда глаза наши встретились, она нежно улыбнулась. Я, проглотив слюну, несколько мгновений выдерживал ее взгляд. В ее нежности сквозило что-то грустное, обиженное. Мне ужасно захотелось обхватить ладонями ее лицо и поцеловать. Я отвел взгляд, но ощущение зеленых ее глаз, таких глубоких и таких проницательных, преследовало меня. Сидевший рядом со мной Идальго ел вдумчиво, ложка за ложкой, тщательно прожевывая. Его голова и плечи едва возвышались над столом. Руки походили на когти кондора, а ложка в правой руке здорово смахивала на боевое оружие. По другую сторону от меня сидел техасец, по сравнению с Идальго это был настоящий небоскреб, этакая рыжая громадина. Он ел мало, как бы нехотя, но вино пил с жадностью.
– Суп превосходный, хозяин! Отличный суп, – заключил Идальго, проглотив последнюю ложку, и откинулся назад в нетерпеливом ожидании очередного блюда. С конца стола до нас стал долетать, подобно порывам бури, голос разъяренного испанца. Он громогласно вопрошал, имели ли Соединенные Штаты право выдворить из страны Гарри Бриджеса, лидера профсоюза портовых грузчиков, только за то, что он не приглянулся властям.
– Черта ли в том, что Бриджес приглянулся или не приглянулся властям, – ответил какой-то тщедушный человечек, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и выпученными глазами, – его обвиняют в том, что он коммунист и что профсоюз контролируется коммунистами.
– Дело вовсе не в этом, – вмешался Безголосый шепотом, рвущимся словно из железной бочки. – Его обвиняют в лжесвидетельстве: на вопрос, принадлежит ли он к коммунистической партии, он ответил «нет», а на самом деле, кажется, принадлежит.
– Кажется! Кажется! Болтаешь черт-те что! Откуда ты знаешь, коммунист он или не коммунист? Ты видел, как ему выдавали партийный билет? Или, быть может, он сам тебе сказал об этом? – У говорившего был полон рот бобов, и похоже было, что он вот-вот лопнет от натуги.
– Нет, дело в другом! Вы не понимаете сути, – начал отец Мерседес. Я слушал внимательно, разглядывая суровое и упрямое лицо. – Суть в том, что Бриджес покончил с господством гангстеров в профсоюзах моряков, а компаниям это не по нутру. Он объединил портовых рабочих, и это единство позволяет им диктовать свои условия труда, добиваться лучшей оплаты, противостоять несправедливым договорам. Компании уже не могут навязывать свою волю с помощью наемных убийц, которые терроризировали рабочих.
– Но Бриджес коммунист, а правительство не желает терпеть коммунистов ни в порту, ни на судах.
– Ты-то откуда знаешь, что он коммунист?
– А если и коммунист, так что с того?
Последняя реплика вызвала целую бурю. Многие, а быть может, и большинство здешних испанцев были неоанархистами; меньшинство – социалистами и буквально несколько человек либеральными беспартийными. В глубине души все были синдикалистами и легко понимали друг друга.
– Бриджес не коммунист, – раздался голос, – он католик.
Утверждение это было встречено раскатами хохота. Голос принадлежал толстяку, с лицом, изрытым оспой, почти слепому, говорившему с явным аргентинским акцентом. Толстяк вскинулся, как ужаленный:
– Чего смеетесь, кретины? Я говорю, что Бриджес католик! Он и есть католик. Прочитайте сегодняшнюю «Кроникл»! Вы что, не обратили внимания, кто выступил в его защиту на суде? Священник, приходский священник. К тому же ирландец. Он заявил, что Бриджес в течение многих лет был его прихожанином. Понятно, что к мессе или там на исповедь он не ходит, но он католик.
– Оно и в самом деле так, – подтвердил Марсель. – Сегодня утром я был на заседании суда. Священник сказал, что Бриджес хороший человек и очень честный. И знаете, что ему ответил судья? Он имел бесстыдство спросить священника, часом не сумасшедший ли он. Священник побледнел, адвокаты Бриджеса запротестовали. Судья продолжал настаивать на своем вопросе. Любопытнее же всего то, что священник заявил, будто он не сумасшедший, но на учете в психиатрическом диспансере состоял около года. Судья не дал ему договорить. Священник хотел добавить что-то еще, но его лишили слова, и он вынужден был сесть.
– Черт знает что такое! И зачем они это делают?
– Спрашиваешь зачем? А вот пусть добрые люди думают, будто одни только ненормальные священники вроде этого могут потворствовать Гарри Бриджесу.
– Его хотят погубить любой ценой.
– Судья тоже католик.
– Верно, католик, что не мешает ему быть бандитом.
– Прежде всего он бандит.
– Вот именно.
Я и мои друзья слушали эти споры молча, не встревая в них. Идальго незаметно опорожнил стоявшую перед ним бутылку вина. Техасец смачно потягивал из своей; казалось, ему было решительно наплевать и на самый спор, а быть может, и на предмет спора. На меня выкрики спорящих накатывались волнами. Имя Бриджеса произносилось то с благоговением, то с ненавистью. Интересно, что это за Бриджес, думалось мне, который заставляет так неистовствовать этих и без того экзальтированных – испанцев, каков он из себя?
