Текст книги "Призовая лошадь"
Автор книги: Фернандо Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Придавленный долгами, в постоянном страхе перед моим земляком, визитов коего я стал бояться не меньше чумы; преследуемый отцом и друзьями Мерседес, которые видели во мне верного ученика знаменитых испанских пикаро; в вечном беспокойстве за Мерседес, которая продолжала бредить Нью-Йорком и издеваться над моим помешательством, – издевка эта, впрочем) очень смахивала на презрение, – словом, я переживал тогда на редкость тяжелые дни. У меня начались кошмары. С каждой ночью они все усиливались, лишая меня покоя на весь следующий день. Я видел себя на ипподроме, который, в сущности, был не ипподромом, а кладбищем. На круг выходил Гонсалес, и в заезде, когда лошади, казалось, не скакали, а летели, как в замедленной съемке, по воздуху, мой белый конь выигрывал сто тысяч долларов и «Танфоран гандикап». В момент получения премии складывалась непонятная ситуация. Люди, которые производили выплату, начинали лихорадочно искать деньги; видно было, что они очень торопятся, но никак не могут их найти. Тогда появлялся улыбчивый толстяк с грустным взором, переворачивавшим душу, и, проложив дорогу среди странных, покойницкого вида людей, выплачивал мне выигрыш в гамбургских бифштексах. Сто тысяч бифштексов по-гамбургски. Я, в свою очередь, принимался их есть, сначала с большим аппетитом, потом со страхом и отвращением, ибо вдруг постигал ужасающую тайну: бифштексы были приготовлены из мистера Гамбургера.
Этот сон повторялся изо дня в день с небольшими, но всегда новыми чудовищными подробностями. Мои приятели замечали, что я пребываю в трансе, но с невозмутимым фатализмом, свойственным игрокам, ограничивались безмолвным наблюдением. Кафе на Рыночной улице и сейчас пробуждает во мне самые горькие воспоминания, но тогда ощущение безвыходности, одиночества и краха, постоянное беспокойство, причиняемое долговыми обязательствами, и моральные унижения явились суровой школой, которая помогла мне выработать в себе внутреннюю сопротивляемость и упорство, принесшие в конце концов спасение. Когда я готов был уже впасть в отчаяние и подумывал даже о бегстве на Восток, колесо фортуны внезапно повернулось на сто восемьдесят градусов, и из бездны мрака я вознесся сразу на седьмое небо.
Однажды вечером на квартиру, которую я снимал на улице Тэйлора, поблизости от отеля «Хантингтон», зашел Идальго. Услышав его шаги, я хотел было потушить свет и притаиться – настолько я возненавидел эти его посольства от имени мистера Гамбургера. Но несчастный не дал мне времени. Он вошел прежде, чем я успел пошевельнуться.
– Не волнуйся, малыш, я по другому делу, – сказал он, улыбаясь при виде моей испуганной физиономии. – Не бойся, не укушу.
– Садись, выкладывай, что у тебя там; бей, терзай, – шкура у меня дубленая.
– Нет, нет, не то! Пари держу, что ты даже не догадываешься о том, какую добрую весть я тебе принес.
– Умер мистер Гамбургер?
– Нет, Гамбургер жив-здоров, чего и тебе желает. Новость поважнее. Ладно, не буду тебя мучить: завтра бежит Гонсалес.
– Не может быть! Неужели правда? Наконец-то! А вдруг он проиграет? Тогда мы совсем увязнем… мы и так сидим по шею…
– Проиграет? А кто тебе сказал, что Гонсалес должен выиграть?
– Как? Ты в своем уме? Если Гонсалес не выиграет, – мы погибли. Откуда мы возьмем деньги для этого кровопийцы Гамбургера? Он обязан выиграть. Если Гонсалес завтра побежит, он должен быть первым. Ясно?
– Нет, дружище, не спеши. Легче на поворотах.
– Легче или не легче, но если он не выиграет – нам труба.
Идальго удобно расположился в кресле, вытащил сигарету и, согнувшись, словно над брасеро[35], сказал мне с неподражаемым спокойствием:
– Ты слишком нетерпелив; дело нужно вести разумно, без спешки. Вот послушай меня: прежде всего, со стороны мистера Гамбургера у тебя больше никогда не будет никаких беспокойств. С нашим последним взносом я все уладил. Мне удалось нащупать слабое место Гамбургера. Больше он плутовать не станет. Когда-нибудь потом я расскажу тебе об этом подробно. А пока можешь о нем забыть. Лучше давай подумаем, что нам делать. Нужно действовать с умом, не бросаясь очертя голову в омут. Завтра Гонсалес бежит в специальном испытании, в котором его не могут оштрафовать. Конечно, чтобы всунуть его в такой заезд, пришлось немало потрудиться. Он бежит с лошадьми стоимостью от десяти до двенадцати тысяч долларов. Если завтра Гонсалес победит – кончилась наша золотая жила. Пойми, что завтрашняя выдача будет пустяковой – каких-нибудь две тысячи долларов.
– И это ты называешь пустяком?
– Послушай, дружище, когда я пригласил тебя войти со мной в долю, я обещал тебе состояние, а не жалкую горстку долларов. Состояние! Ты понимаешь? Стало быть, нужно действовать так, чтобы получить это состояние. Наша цель высока. Рассчитывать будем не на завтрашний заезд, а на тот, что состоится через неделю. Гонсалес должен сорвать настоящий куш, который позволил бы нам послать здесь все к черту и вернуться в Чили, купаясь в деньгах. Понял? Завтра будет только легкая прикидка. Надо потренировать Гонсалеса на скорость. На будущей неделе мы включим его в «Класико Сан-Фелипе» с премией с десять тысяч долларов, а если выиграем там – то в «Танфоран гандикап» с премией в пятьдесят тысяч. И тогда – прощайте!
– Черта с два! Ты просто бредишь. Гонсалесу нипочем не выиграть классический заезд, даже если он будет бежать один. Если он не выиграет завтра, то нам не добиться победы никогда, пусть даже в единоборстве с мулами.
– Ты ошибаешься; хоть завтрашние лошади и не первой молодости, но вовсе и не мулы. При известном везении некоторые из них могут еще сказать свое слово в классическом заезде. Вот и с Гонсалесом так. Разве ты не видишь, что он стал снова таким, как прежде, каким я видел его на ипподроме в Чили? Всю эту неделю я засекал время, и если он пробежит так в «Класико Сан-Фелипе»…
– Увы, ты далеко не один, кто засекал его время. Прошлый раз на ипподроме рядом с нами стоял один тренер, который следил внимательно за тренировкой, а потом еще подошел к нам и спрашивал…
– Именно поэтому я и говорю, что завтра Гонсалес не будет первым. Завтра к нему станут присматриваться. Я это знаю. Я тоже заметил этих типов и знаю, что по конюшне пущен шепоток, будто завтра Гонсалес дает бой. На него будут ставить и поставят мимо. На будущей неделе на него уже никто не подумает ставить. Кроме, понятно, тебя, меня и еще нескольких наших друзей. Это будет ход, который сразу даст нам возможность здорово заработать…
Боже, как сверкали глаза моего земляка, когда он предавался мечтам об этом ударе! Лицо его лучилось, и даже шрам на щеке то бледнел, то краснел, словно световая реклама.
– Стало быть, ты хочешь его придержать. А если судьи заметят…
– Никто никого не собирается придерживать. Никто ничего не заметит, никто не будет оштрафован. Гонсалес – лошадь на марафонские дистанции, и не будет ничего удивительного, если он слегка поотстанет; завтра он бежит три четверти мили с очень быстрыми соперниками. Просто у него не будет времени выложиться полностью. Вот и все. На финиш мы выскочим с резвостью паровоза, но достать передних уже не сможем. Финишная прямая будет для нас коротковатой. Марафонцу требуется прямая подлиннее. Понял?
– Понял, но все же, если лошадь способна, почему не попытаться заработать хотя бы двести пятьдесят долларов, которые могли бы покрыть наши месячные расходы. Несколько маленьких ставок на «шоу».
– Ни в коем случае… Не жадничай… Этак ты можешь испортить всю музыку; наберись терпения и положись на меня.
Так все оно и произошло. Я целиком положился на Идальго и не пожалел об этом. Идальго смотрел на дело глубже и основательнее. Например, он сразу учел, что наше акционерное общество могло беспрепятственно записать Гонсалеса в классический заезд в силу того, что предварительная запись была оплачена еще в начале года предыдущим хозяином Гонсалеса, тем самым, который уверовал в него до того, что вывез из Чили в Нью-Йорк и из Нью-Йорка в Калифорнию, чтобы посостязаться с чемпионами. Благодаря вере этого человека мы имели теперь возможность записать Гонсалеса в столь почтенную компанию. Не будь этого, нашему коню нечего было бы и мечтать о борьбе за такие выдачи. Не рискуя ничем, кроме записи на последний заезд, мы теперь могли, в случае везения, заработать по нескольку десятков тысяч долларов.
– По нескольку десятков тысяч долларов, – повторял я, – какая чепуха!
Разве не смешно? Конечно, смешно до нелепости. Мы, два жалких авантюриста, можем выиграть по нескольку десятков тысяч долларов! Нет, это не иначе как чей-то злой розыгрыш, который наделает много шума и в котором мне с моим земляком отведена самая незавидная роль. Роль, всегда выпадающая беднякам вроде нас. А такими бедняками были именно мы, простодушные мечтатели. Я, по крайней мере. Возможно, что к Идальго это и не относилось. Но так или иначе я целиком вверился ему. Гонсалес пробежал, и все случилось в точности, как предсказывал Идальго.
Великое братство игроков на скачках пребывало в волнении. Гонсалес бежал во втором заезде, после полудня. Еще с утра я заметил возле нашей конюшни разного сорта подозрительных личностей, которые что-то вынюхивали. Иные подходили к нам с разговорами, но большинство держалось в стороне. Я видел их озабоченные лица, пристальные взгляды, раздувающиеся ноздри. Они готовы были ухватиться за любой намек на то, что может случиться в предстоящих заездах. Идальго вел себя загадочно. Разговаривал только со мной, и то шепотом. Хулиану, служителю конюшни, он отвечал односложно и подчеркнуто сухо. В паддоке нас ожидал Гамбургер. Собственно, это была моя первая настоящая встреча с ним. Человек среднего роста, круглолицый, улыбчивый, с кроткими голубыми глазами. От всего его облика так и веяло благостной умиротворенностью. Человек без углов, сплошная округлость. Это сказывалось и в цвете его одежды – синяя шляпа, серое пушистое пальто, обтекающее плечи, – и в самой его фигуре на толстых ножках. Особенно запомнились мне руки. Когда я с ним здоровался, он протянул мне руку, теплую и мягкую, как дряблая женская грудь. Я, внимательно посмотрел ему в глаза, но ответа не встретил. Он прошамкал несколько слов, которые я с трудом разобрал, что-то, в чем, слово «boy» прозвучало округло и мягко, как удар подушкой. Я отошел в сторону, оставив его наедине с Идальго.
Мой земляк в жокейском костюме выглядел совсем другим человеком. Цвета мистера Гамбургера мы оставили: черная рубашка и красная шапочка. На этом фоне бледность Идальго в сочетании со шрамом на щеке и темными глубокими глазницами выглядела несколько траурно. Мой земляк был уродлив, я бы сказал – вызывающе уродлив. Походил он не то на натянутую проволоку, не то на голодного кота. Не знаю, как это Гамбургер мог с ним общаться. Казалось, что при свойственной ему роб кой благостности он должен был его смертельно бояться. И тем не менее немец что-то безостановочно ему нашептывал, положив белую пухлую руку на плечо Идальго и время от времени поглаживая его.
Для меня тот день остался навсегда памятным. Никогда еще я не был в центре внимания такого скопления людей. Я чувствовал на себе завистливые взгляды игроков, внимательно изучавших все происходящее. Чувствовал их расчетливые холодные глаза, взоры, которые из-за ограды паддока пытались угадать мои мысли; глаза, подобострастно взирающие на хозяина; глаза презрительно циничные, в которых читалось слово «бесстыдник»; глаза изучающие, которые, казалось, говорили: «И это лицо победителя… или лицо того, кто заранее знает о своем поражении?»; глаза, скользящие от программки к «Рейсинг форм», от «Рейсинг форм» – к Гонсалесу, к его копытам, к тренеру, к хозяину, к «Рейсинг форм» и снова к программке. Мы же, находясь в загоне Гонсалеса, пытались напустить на себя вид самый бесстрастный. А на поверку мы – по крайней мере я – были совершенно беззащитны перед лицом такого пристального наблюдения.
Среди игроков я углядел Куате. Он поздоровался со мной кивком головы. Куате уже знал, что должно произойти, и тем не менее явно нервничал. Впрочем, бог с ним! Он всегда дрожал, не поймешь, от холода, голода или просто от возбуждения. В толпе зевак я заметил Ковбоя и знакомых мексиканцев. Все они смотрели на нас с жадностью, словно вымаливая глазами указаний. Ну хоть малейшего знака! Самого незаметного! Разве чилиец не подмигнул? А рука, поднесенная к уху? Платок? Что это? Удар гонга? Да, удар гонга! Ничего другого он не мог означать. Пожал плечами? Что это: сомнение, надежда, неизвестность? Отрицательное движение головой. Да, конечно. А вдруг он просто отогнал муху? С ума можно сойти. Что это? Выиграет или не выиграет? А вот теперь?.. Идальго заставил меня поклясться, что я слова никому не скажу о наших сегодняшних планах. В согласии с его наставлениями я сохранял на своем лице маску игрока в покер. Секрета я не раскрыл почти никому, ибо Куате и Ковбой, вне всякого сомнения, должны были входить в число этих «почти никому». Среди тренеров я заметил того, который в прошлый раз засекал время бега Гонсалеса. Он с улыбкой внимательно за нами наблюдал.
Наступил торжественный момент. Идальго вскочил в седло обезьяньим прыжком, что вызвало в публике веселое оживление, ибо здесь привыкли к тому, что жокею помогает тренер. Идальго даже бровью не повел. Он изящно вывел Гонсалеса на старт. Конь уже не плясал, как прежде. Он шел, опустив голову, с полузакрытыми глазами, будто принюхиваясь к земле и совершенно освоившись с ролью темной лошадки. Если раньше Гонсалес забавлялся тем, что развлекал зрителей на трибунах неожиданными выходками, то теперь он вел себя степенно, пожалуй, даже чуть-чуть лениво. Но его красивый белый хвост бился, будто флаг на ветру, и нельзя было понять, то ли Гонсалес отмахивается им от мух, то ли творит с его помощью какие-то заклинания. Кто бы догадался, что в данный момент помахивание хвостом означало только одно: великое отрицание! Эх, если б одержимые его сторонники сумели расшифровать это тонкое изящное «нет», которое Гонсалес вычерчивал в воздухе своим хвостом!
Заезд длился ровно одну минуту одиннадцать и две пятых секунды. Гонсалес бежал позади. Его обошли на дальней прямой примерно на десять корпусов. Но он продолжал бежать в том же темпе, прижавшись к ограде. Прошли первый поворот, второй, вышли на финишную прямую. Только тогда Гонсалес начал сокращать разрыв, который отделял его от лидеров. Идальго обходился без хлыста: действовал только руками и поводьями. У зрителей создалось впечатление, будто Гонсалес развил невероятную скорость. В сущности, это было оптическим обманом, так как Гонсалес доставал и обходил только уставших лошадей, явно сходивших с круга. От лидеров его отделяло теперь корпуса четыре. Но и такой, казалось бы, бурный финиш принес Гонсалесу всего четвертое место, что дало нам, правда, четыреста пятьдесят долларов, которых хватило для расплаты с долгами, накопившимися за последние недели. После заезда знатоки и любители азартно обсуждали, происшедшее. Гонсалес вошел в заезд на правах третьего фаворита, – семь против двух – вещь неслыханная для лошади, которая не могла выиграть состязания даже у самых никудышных лошадей ипподрома, а сегодня бежала с соперниками, стоявшими по классу много выше. На «Танфоране» это было отмечено как крупное событие. О нем спорили игроки, размышляли тренеры, жокеи и в особенности судьи. Почему столько ставок на Гонсалеса? Что тут замышлялось? Почему он не пришел первым?
– Какой бред! – воскликнул Идальго в ответ на задаваемые ему вопросы. – Почему поставили на Гонсалеса? А почему он должен был выиграть у лошадей заведомо более быстрых?
– Зачем же тогда Гонсалеса включили в этот заезд?
– А чтобы его не исключили из заезда рекламного. Мы так сроднились с Гонсалесом, что во что бы то ни стало хотим добиться его успеха. Мы буде выпускать его до тех пор, пока он не займет третьего места. Это все, чего мы добиваемся. Не правда ли, приятель?
– Сущая правда, – поспешил поддакнуть я.
Все шло как по маслу, и вдруг по вине одного придурка разразился непредвиденный скандал. Когда Идальго с помощью мистера Гамбургера расседлывал Гонсалеса, мимо проходил тот самый тренер, который накануне так живо интересовался выездкой Гонсалеса. Завидев Идальго, он остановился. С поганой ухмылкой на перекошенном от злобы лице тренер подошел к Идальго и, засунув руку в карман пальто, вытащил оттуда целый ворох билетов.
– На, возьми! Son of a bitch![36] – выкрикнул он, швырнув весь этот ворох Идальго в физиономию.
Присутствующие оторопели. Подбежали служители. Во избежание скандала мистер Гамбургер схватил Идальго за руки. Но те, кто воображал, будто мой земляк полезет из-за этого в драку, ошиблись. Идальго только насмешливо взглянул на оскорбителя и сплюнул.
– Надо уметь выбирать родителей, – сказал Идальго.
Я расхохотался; за мной мексиканцы.
– Видал болвана? – прибавил Идальго, поднимая с земли один билет. – Билетики-то по десяти долларов; видал, сколько их? Должно быть, малый ухлопал на Гонсалеса прорву денег. Какой черт его попутал? А все оттого, что он, как дурак, засекал время на тренировке. Простофиля не расчухал, что одно дело тренировка, а другое – состязание. И еще претензии ко мне.
Оскорбитель отошел, бормоча проклятия. Мистер Гамбургер проводил его взглядом и с елейной улыбочкой стал пояснять собравшимся суть дела:
– Бедняга ошибся. В прошлый раз во время тренировки на ипподроме лежал густой туман. Он засек время нашей лошади в момент, когда та вышла на старт тренировочного заезда в милю длиной. В тумане он потерял Гонсалеса и остановил свой секундомер, когда на финиш пришел не Гонсалес, а схожий с ним мастью Болеро. Бедняга просто спутал лошадей и приписал Гонсалесу чемпионское время.
Как бы там ни было, но на следующий день газета «Сан-Франциско кроникл» сообщила:
«Подлинным откровением последних заездов явился Гонсалес, конь неизвестного происхождения, хозяева которого удивили всех, записав его в „Сан-Фелипе гандикап“, который состоится в ближайшую пятницу на ипподроме „Танфоран“. Вчера в заезде на три четверти мили в соперничестве с весьма известными лошадьми Гонсалес финишировал как циклон. Совершенно очевидно, что такая дистанция для него коротка. Внимание к белому коню! Любители скачек должны быть готовы к очередной сенсации».
Конечно, сенсации бывали и раньше, но из всех известных мне наш случай, безусловно, самый фантастический. Вот послушайте.
Призовая лошадь, лошадь-победитель
Сообщение о том, что Гонсалес бежит в «Сан-Фелипе», не только повергло всех в изумление, но и вызвало множество кривотолков. Мистер Гамбургер, Идальго и я, сидя в кафе на Рыночной улице, выслушивали самые разнообразные суждения, не выдавая своей заинтересованности. Однажды вечером вокруг нас собралось плотное кольцо игроков. Я заметил несколько лиц, которых никогда прежде не встречал, людей, которые подходили к нам под влиянием слухов о том, что в «Танфоране» готовится что-то сенсационное.
– Прошу прощения, – произнес подошедший к нашему столику маленький беззубый старичок, балансируя чашечкой кофе и рюмкой ликера в дрожащих руках, – но я думаю, что ваша лошадь никак не может выиграть. То есть может, конечно, при условии, что все другие лошади падут еще до финиша.
Мне понравилась его детская серьезность, его синий костюм и его шляпа, сдвинутая на затылок наподобие нимба. Он смешно помаргивал небесно-голубыми глазками и перебирал губами не в такт словам.
– Послушайте, дедушка, – сказал Куате, – не может быть, чтобы пали все лошади в заезде. Все ни в коем случае, но несколько безусловно могут откинуть копыта. Предположим, что в живых останутся три лошади, включая Гонсалеса. Стало быть, вы безошибочно можете ставить на то, что Гонсалес придет третьим. Дело беспроигрышное.
Идальго, со своими рысьими прищуренными глазами, что-то всерьез обдумывал. Мистер Гамбургер барабанил пальцами по столу.
– Пусть так, милостивые государи, – сказал старик, – я просто высказал свое мнение. Вы на меня не сердитесь. Очень жаль, что вместе с Гонсалесом не побегут собаки.
– Собаки?
– Да, да, собаки… Перед заездом все очень легко подстроить. Если, к примеру, вы желаете, чтобы ваша собака проиграла, подмешайте ей в еду килограммчик какого-нибудь снадобья, от которого пучит. Представляете, как она будет бежать, волоча брюхо по земле?
– Во Флориде применяют другой метод. Им подрезают когти…
И разговор надолго переключился на собак; потом заговорили об игре в мяч, а позже, уже ночью, снова вернулись к лошадям. Идальго говорил с полной верой в успех Гонсалеса. Меня удивило, что он, вместо того чтобы помалкивать, наоборот пытался убедить слушателей ставить именно на нашу лошадь.
– Гонсалес не может проиграть, – рассуждал Идальго, – я видел всех его соперников. Вот смотрите. Прежде всего нужно исключить заведомых коров. Вот эта, эта и эта лошадь шансов не имеют. – И он ставил большой черный крест на соответствующих кличках, напечатанных в газете, которую мы держали перед собой наподобие географической карты. – Остаются Мафоста, Он Траст, Вино Фино, Фэр Тракл и Адроге. Зачеркнем Фэр Тракл. На длинных дистанциях кобылы не могут тягаться с меринами. У нее отличная скорость, согласен, но для этого типа заезда требуется рывок, а его у нее нет и в заводе. Значит, к черту Фэр Тракл. Вино Фино – лошадь скорее цирковая. Я видел, как она бежала на премию в тысячу шестьсот долларов. Прийти первой она может лишь чудом. Отбросим. Остаются Мафоста, Он Траст и Адроге. Вот его, – произнес он со вздохом, навалившись на стол, – этого проклятого конягу, я, честно говоря, побаиваюсь…
– Адроге?
– Да, как всякого сюрприза. Соперников он пропускает вперед, отличный рывок, но почему-то не выигрывает, никогда не выигрывает. Приходит третьим, вторым, но не первым. Конечно, может статься, но сдается мне, только не в этот раз. Ясно, что заезд будет разыгрываться между Он Трастом, Мафостой и Гонсалесом.
Присутствующие пожирали его широко раскрытыми глазами и в полном молчании, как если бы он проповедовал Евангелие. Отобрав возможных победителей, Идальго заговорил об аутсайдерах:
– Чтобы прийти первым, надо работать, учиться…
Тут голос его возвысился до кафедрального, просветительского пафоса. Как сейчас вижу его трагическое лицо, склоненное над тарелкой, и на его фоне скрещенные нож и вилку. Ни дать ни взять Родовой герб. К этому часу свет в кафе приобретал какой-то странный пурпурный оттенок. Лица, руки и декольтированные груди официанток окрашивались в сизые тона, и под глазами появлялись нездоровые тени. У стойки с бутербродами и закусками выстраивалась очередь из матросов в синих бушлатах с короткими рукавами, с нелепо торчащими из них закоченелыми красными руками; солдат с крестьянскими румяными лицами, наивными и застенчивыми; портовых грузчиков, сердито-озабоченных, в белых шапочках набекрень, распахнутых кожаных куртках и вельветовых брюках, заправленных в башмаки; водителей трамваев. Однако большинство в очереди составляли закоренелые бродяги, одетые в черное, оборванные и грязные, с заскорузлыми волосатыми руками и замшелыми ушами. На ходу они производили странный шум, шедший, по-видимому, от бумаги, которую они для тепла напихивали под рубашку или засовывали в башмаки. Выражение их лиц было безразлично-отрешенным, но стоило посмотреть на кого-нибудь в упор, как он сразу реагировал на этот взгляд, готовый откликнуться на любое преступное предложение, сулящее деньги. Смотреть на то, как они пили жадными короткими глотками, а потом сморкались в свои же чашки, было тошнотворно.
Голос Идальго вибрировал в такт трамвайным звонкам. Я мучительно колебался между желанием его послушать и желанием спать, побежденный усталостью и унылостью обстановки. За окном ветер крутил бумажную карусель, а из подъездов коммерческих зданий напротив на нас жалобно взирали продрогшие продавцы газет.
– Он Траст везет слишком большой вес. Со ста тридцатью фунтами дополнительного веса он никогда не сможет победить; он придет третьим. Запомните мои слова. Остаются Мафоста и Гонсалес. Эти двое придут ноздря в ноздрю, но, учитывая, что нос у Гонсалеса поистине бурбонский, – победим мы.
В этаких ночных словопрениях и советах проходило время, покуда не наступил день великого заезда. Надо ли пояснять, что все это время я пребывал в трансе, днем и ночью говорил только о Гонсалесе; что мне мерещились сказочные триумфы; что Мерседес прямо-таки замучилась со мной. Достаточно сказать, что, когда она, усталая и замороченная работой, забегала ко мне домой, я вместо ласки и утешения пускался в расчеты – какая лошадь за сколько пробежала – и рассказывал ей генеалогию скакунов.
В день заезда Идальго зашел за мной около одиннадцати часов утра. За руки стянул меня с постели и поднял занавески, напустив солнце на горы одежды, раскиданной по стульям, на грязные тарелки и переполненные окурками пепельницы.
– Наконец-то! Наступил торжественный момент! Нечего валяться! Вставай! Знаешь, что мы сделаем?
Я, прищурясь, глядел на него, и он, с этим его крохотным, сжатым от волнения ротиком, казался еще меньше ростом и еще более смуглым, чем обычно.
– Не знаю. А что мы должны сделать?
Пошатываясь со сна, я вышел в трусах в ванную комнату, оттуда на кухню сварить кофе. Лицо Идальго лучилось оптимизмом.
– Поедем в Серрито, по другую сторону бухты. Там мы сделаем свои ставки.
– В Серрито? Какой смысл? – спросил я его, нашаривая под кроватью носки и прикасаясь босыми ногами к линолеуму, словно к холодной жабе. – Почему мы не можем поставить прямо на ипподроме?
– Не будь кретином. На ипподроме ставят все. Если мы тоже будем там ставить, уменьшится выдача. Уверен, что Гонсалес будет сегодня фаворитом.
– Не валяй дурака. От этого выдача на Гонсалеса не уменьшится.
– Как знать! Предусмотрительность никогда не мешает. Учти, если публика слишком рано заметит тенденцию ставок, она сразу заподозрит неладное. Не забывай, что вся эта конюшенная шваль уже что-то пронюхала. Сам увидишь, какая там заварилась каша… Кошки и те будут ставить на Гонсалеса. Но ты, я, Гамбургер, Куате, Хулиан и Ковбой – все мы поставим в Серрито.
Там находился один притон, о котором я не имел понятия. Серрито, прямо скажем, место удивительное, но славится оно не своими достоинствами и красотами, которых хоть отбавляй, а своей странной особенностью, отличающей его от всех других известных мне мест. В Серрито есть зона, юридически нейтральная, не подвластная никакому муниципалитету. Как бы ничейная земля. По необъяснимым причинам эта зона не была включена ни в Беркли, ни в Ричмонд, ни в Олбани. Потому никакой правительственный организм не располагает там властью. Ни полиция, ни пожарное ведомство, ни судейское. Если кто-нибудь, совершает преступление в Серрито, то призывают полицию одного из трех соседних городов. Те, в свою очередь, отвечают, что им очень жаль, но лицо, совершившее преступление, не находится в их юрисдикции. Если там вспыхивает, например, пожар и вызывают команду, время уходит на переговоры, и когда наконец какая-нибудь команда, сжалившись, приезжает, то от дома остается один только пепел. Нетрудно, таким образом, понять, что в этой зоне царит полнейшая анархия.
За рулем сидел мистер Гамбургер, с ним рядом Хулиан и Куате. Ковбой, Идальго и я сидели сзади. Стояло роскошное утро, синее и белое, без единого облачка, едва потревоженное мягким нежным бризом; казалось, ветерок причесывает зеленые вихры океана, начищает до блеска красную железную сетку моста и серые здания, разбросанные по берегу залива. Четко вырисовывались холмы Беркли и Окленда, гранатовый гриб циклотрона, небоскреб газеты «Трибюн», в подножие которого упирался мост. Мистер Гамбургер довольно долго катал нас по Серрито, как бы не очень ориентируясь, отыскивая дорогу. Он несколько раз проезжал перед таверной, над дверями которой красовалась вывеска: «У колеса». Что-то ему не нравилось, какая-то мелочь, которую я не мог уловить.
– Стоп, приехали, – сказал Куате.
– Все в порядке, «мавров не видать», как говаривали в старину испанцы. Давайте, давайте, мистер, поторапливайтесь!
Гамбургер затормозил перед таверной, включил заднюю скорость и быстрым маневром подкатил к весьма убогому на вид гаражу. Поднялись тяжелые ворота, и какой-то человек в белом пиджаке, внимательно оглядев нас, пропустил машину внутрь… Неказистый снаружи гараж оказался обширным помещением, где уже стояло около дюжины автомобилей и множество людей переговаривались, потрясая газетами и какими-то листочками. Лица озабоченные, широкополые шляпы надвинуты низко на лоб, отчего глаз не было видно. Все говорили вполголоса, возбужденно жестикулировали. Сидя на земле, двое пожилых мужчин и толстенная женщина молча курили, сосредоточенно разглядывая свои башмаки. В глубине помещения виднелась дверь. Возле нее охрана. Человек в белом пиджаке, сосавший изгрызенную и обмусоленную сигару, весь обсыпанный пеплом, подмигнул нам, сделав знак подойти. Мы с трудом пробились. Дойдя до двери, мистер Гамбургер немного замешкался, дружески здороваясь с одним из охранников.
– Проходите, – произнес тот, критически окинув взором нашу компанию.
Когда проходил Хулиан, охранник задержал его, положив тяжелую руку ему на грудь.
– Сколько тебе лет? – спросил он.
Хулиан побледнел, не решаясь ответить.
– Кому? Ему? – вмешался шедший позади Куате.
– Да, ему. Вы знаете, что малолетних сюда не пускают. Сколько тебе лет?
– Не смеши народ, – сказал Куате. – Хулиану за тридцать. Правда, Хулиан?
Подошел мистер Гамбургер и молча сунул в карман охранника какую-то купюру.
– Это правда, что тебе тридцать?
– Да, ровно тридцать, – отчеканил Хулиан, которому едва исполнилось четырнадцать.
– Вот видишь, пропусти его. Ему тридцать лет, и он работает зубным врачом. Правда, что ты зубодер?
– Проходите, – сказал охранник, отводя глаза.
Внутри висел густой табачный дым и резко пахло потом. Сперва я различал только силуэты. В скромном по размеру зальчике чудом умещалась сотня, а то и две народу. Одна стена была целиком закрыта грифельными досками. Какой-то человек, забравшись на помост, выписывал мелом клички лошадей, с указанием номера заезда и названия ипподрома; он выписывал результаты, объявленные квакающим голосом по радио. У другой стены находились окошечки, где делались ставки. Предводительствуемые мистером Гамбургером, мы встали в очередь. Я оказался зажатым где-то посередине. Несмотря на все усилия, лиц присутствующих я разобрать не мог. Слышал только голоса, чувствовал дыхание, ощущал потные мужские и женские тела и сквозь дымную пелену смутно различал маячившую на помосте фигуру. Плотная безликая людская масса, поглотила меня и мяла, не давая перевести дух.
