Текст книги "Призовая лошадь"
Автор книги: Фернандо Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Да и как мог Гонсалес, от природы склонный к лицедейству, не воспользоваться столь благоприятным случаем! Начал он с того, что принялся дробно быть копытом. Публика хохотала вовсю. Гонсалесу это, видимо, пришлось по душе, и он еще больше разрезвился. Улучив момент, когда Идальго пришла в голову несчастная мысль нагнуться, Гонсалес с такой силой лягнул его копытом в зад, что бедняга перелетел через ограду. Зрители схватились за животики. Старуха в меховом манто поспешила скрыться, за ней – намазанная красотка; потом дали тягу судьи и фотографы. Мистер Гамбургер, как полагается тренеру, степенно подошел к лошади, чтобы взять под уздцы и успокоить. Гонсалес без дальних церемоний схватил его зубами за руку и принялся жевать ее, как если бы то была простая тряпка, затем поднял тренера в воздух, шмякнул об ограду, потом оземь, перевернул, выкупав в опилках, и снова встряхнул. Когда мистера Гамбургера оттащили, он походил на жертву страшного землетрясения.
Впрочем, никаких более неприятных последствий этот инцидент не имел. Идальго отделался двумя здоровенными синяками на задней части; что касается мистера Гамбургера, то, кроме покусанной руки, разорванных брюк и пиджака, других повреждений он не получил. Это не помешало тому, что потерпевшие, плача от наплыва чувств – а может быть, и от боли, – бросились мне в объятия, и потом мы все трое обнимались с Гонсалесом, и все это к вящему удовольствию фотографов и зрителей, лопавшихся от душившего их смеха.
Похвальное слово коротышкам
Любопытные вещи произошли между полночью и рассветом. Можно было подумать, что рука чудодея сыграла злую шутку с людьми и вещами. Тот, кто вошел на двух ногах вечером, выполз в полночь на четвереньках, распевая, как жаворонок на жнивье. Квартирка моя была крохотной: гостиная, маленькая столовая, кухня, спальня и ванная. Преисполненный радости и надежд, я распахнул этой ночью двери своей берлоги с тем эпическим безумием, с каким герои раскрывают грудь, устремляясь на вражеский меч. Ко мне нагрянули взломщики и шулера, карманники и профессиональные вымогатели, проститутки и сутенеры, и среди всего этого сброда целый табун не поддающихся определению странных личностей, опытных во всякого рода проделках над телом и душой невинных простаков. Надо признаться, что победа ударила мне в голову подобно хмелю. Ноги отяжелели, голова шла кругом от пьянящей грусти и разного рода туманных предчувствий. Есть люди, рожденные для богатства и его воспроизводства; они умеют наслаждаться его могуществом и вовсе не замечают золотых цепей, которыми скованы сами; эти люди мигом преображаются, перенимают новую манеру говорить, думать, одеваться, усваивают новые жесты, новое сознание, новую мораль – словом, все то, что появляется с новыми друзьями и знакомствами, которыми человек обзаводится. Ночью они ложатся бедняками, а наутро просыпаются всемогущими. Таких много. Мы с Идальго не принадлежим к этой корпорации. Мы выпечены из теста самого простонародного. Кроме того, мы были бродягами по призванию. А потому деньги нас не ошарашили; едва мы их получили, как принялись сорить ими направо и налево. Для начала устроили вот этот самый кутеж.
Из-за хилого освещения с трудом можно было различить гостей. Я имею в виду тех гостей, которые находились в комнате постоянно, ибо были и такие – вроде мистера Гамбургера, – которые непрерывно курсировали между кухней, столовой и ванной, наступая на лежащих и сидящих на полу и порогах. Мы расположились кружком, на корточках, похожие на священных ацтекских птиц, и я видел вокруг себя смуглые лица, сверкающие глаза, бегающие или внимательно-испытующие. Микеланджело Веласкес явился с женой. Оба в черном; она – с вырезом на груди почти до самого пояса; он – в новой гавайской рубашке и вельветовых туфлях. Сидя на единственном диванчике в гостиной, они могли вволю любоваться тремя жокеями, приятелями Идальго, казавшимися младшими школьниками по сравнению с громоздкими своими половинами, густо наштукатуренными и разодетыми в платья нестерпимо кричащих тонов. Женщины презрительно смотрели на пирующих, подкрашивали губы и непрерывно дымили, в то время как их мужья хранили молчание, не зная, чем занять руки, ожидая, что кто-нибудь поднесет им вина и закуски. Ковбой явился в сопровождении двух своих кухонных помощников: Анчове, одетого в броский клетчатый костюм, с лицом, заросшим густыми бакенбардами, и Чарли-пирожника, щупленького, детского росточка, но выряженного в зеленый пиджак с шелковым платком в нагрудном карманчике, при желтом галстуке, и в светлые фланелевые брюки; на каждой его руке сверкало по три дешевых перстня. Рожица у него была симпатичная, хотя и не без нагловатости, глаза небесно-голубого цвета; он влюбленно посматривал на гостей, но тотчас опускал глаза, словно увидев что-то запретное, как только кто-нибудь перехватывал его взгляд.
– Послушай, – говорила мне Норма, жена Микеланджело Веласкеса, – Мерседес уверяет, будто Гонсалес схватил зубами за хвост впереди бежавшую лошадь и опрокинул на землю. Вот умница! Тебе не кажется? Надо бы отправить его в Голливуд, пусть его там поснимают.
– Еще успеет, дай срок.
– Если не в Голливуд, – вмешался один из жокеев, – то в Олбани, когда сезон в «Танфоране» закончится.
– Норма имела в виду работу в кино, а не скачки.
– Кто собирается сниматься в кино?
– Это вы, Норма, сказали, что Гонсалес должен сниматься в кино?
– Я? Про кино я не говорила. Мы сами не ходим в кино годами. Показывают одну дрянь, правда, Майк?; Ходим только в «Бурлеск». Вот это да!
Услышав слово «Бурлеск», женщины, пришедшие с жокеями, навострили уши, в особенности одна, которая никак не могла сдержаться.
– Спасибо, молодой человек, за доброе мнение. Мы сами из «Бурлеска».
– Это не я сказал про «Бурлеск». Это моя жена. Но я тоже хожу туда с удовольствием, – сказал Веласкес. – А вы кем там работаете? Что-то я вас не видел.
– Ну, в той одежде, в которой они там работают, и собственную мать не узнаешь, – проворчал один из жокеев. – О том, что они там делают, лучше помолчим.
– Не будь хамом, малыш! Я работаю в «Барбэри Кост», а они в «Президенте».
– В «Президенте»? Не может быть! Вы слышали? Они работают в «Президенте»!
– А это не вы раздеваетесь под гавайскую музыку?
– Заткнись, парень, не будь кретином. Разве ты не видишь, что я креолка? Раздеваюсь только под мамбо.
– И аккомпанирую ей только я! – крикнул жокей, швырнув стакан на пол. – Советую думать прежде, чем что-то говорить и делать. Особенно прежде чем делать.
– Не имею ни малейшего желания! Я всегда могу сыграть мамбо вот этой моей подруге! – воскликнул Веласкес, показывая, на жену.
Мое внимание привлекла одна из великанш, что пришла с жокеями: в то время как подруга ее вела беседу с Веласкесом, она всецело занялась своим спутником, она гладила его, наматывала его волосы на свой белый мягкий палец, нашептывала что-то в его маленькое, как морская раковинка, ушко, целовала в затылок, прижималась к его лицу упругой грудью. Меня восхищала ее преданность и самоотвержение. Мне нравилась та бесконечная нежность, с которой она обнимала за талию своего жокейчика, гладила его живот и ноги. Ее блондинистые волосы цвета старинной бронзы рассыпались по груди жокея, прикрывая ее, словно крылья. Ей было решительно наплевать на присутствующих. Если она и замечала гостей, то только для того, чтобы взглянуть на них с усмешкой и ироническим превосходством. Мерседес, сидевшая рядом со мной, заметила мой интерес, встала и подошла к влюбленной парочке с какими-то вопросами. С ее стороны это было немножко эгоистично, зло и походило на маленькую месть. Мерседес уселась на пол в ногах у парочки, намеренно сделав так, что юбка ее задралась выше колен. Это трио образовало весьма соблазнительную картину. Блондинка не прекращала своих заигрываний с жокеем, отвечая Мерседес неприветливыми улыбками.
Кто-то предложил, чтобы девицы из «Бурлеска» показали свое искусство. Поднялись две: одна испанского вида и влюбленная блондинка.
Синеватый свет пятнал фигуры девиц, струился по их плотным ногам и массивным грудям. Мерседес снова подсела ко мне. Она была не в духе и, чтобы меня позлить и заставить поревновать, принялась переглядываться с пялившимися на нее мужчинами. В комнате стало совсем тесно из-за двух великанш, которые в такт танцевальным движениям стали раздеваться, швыряя части своего туалета в гостей, под их животные вскрики. Теснота, опасная близость зрителей, частые столкновения друг с другом, вызывавшие хамское хихиканье, – все это, казалось, побудило танцовщиц внести поправки в свои привычные номера, от которых публика пришла в неистовство. Смуглая, стоя в углу без юбки, в одних черных чулках и белом эластичном поясе, с грудями наружу и с гривой спадающих на лицо волос, стала сладострастно извиваться всем своим мощным телом, как бы имитируя высшее наслаждение. Не отставала от нее и блондинка. Но, в отличие от подруги, блондинка решила разыграть комедию стыдливости, что в создавшейся атмосфере подействовало на гостей подобно электрическому току. Высокая, дородная и белокожая, она повернулась к нам спиной и принялась едва заметно вибрировать мускулами и округлостями, изображая всем своим существом наивность и неиспорченность.
В этот кульминационный момент внимание отвлекла демоническая группка: в противоположном углу жокей, приятель блондинки, смуглый изящный мужчина, возлежал на коленях Чарли, миниатюрного пирожника, который нежил его, как ребенка, а сидевший рядом на полу мистер Гамбургер в невероятном возбуждении впился в них сладострастными глазами. Они казались двумя карликами, двумя зачарованными подростками. Их руки переплелись: смуглые, узловатые – жокея и белые, волосатые – поваренка. Что нашептывал Чарли на ухо жокею? Я не мог ни слышать, ни даже вообразить. Я видел только круглую его мордашку, кокетливые голубые глазки, тонкий рот, то приближающийся, то удаляющийся от дружка, а жокей в это время неопределенно улыбался и не отрывал взгляда от своей блондинистой подруги, которая продолжала сладострастные движения, почти запрокинувшись спиной на пол. Вдруг, словно откликаясь на тайный призыв своего спутника, она обернулась и посмотрела в его сторону. Жокей спрыгнул с колен Чарли и нечаянно угодил ногой в лицо мистера Гамбургера. Но было поздно. Блондинка все видела и, не обращая внимания на собственную наготу, с грубыми проклятиями накинулась как тигрица на обоих карликов. Она упала на них всей своей внушительной массой, повалила на пол и начала избивать, кусать, царапать и поносить последними словами. Никто не вмешивался. Наоборот, пьяные гости обступили злополучное трио, чтобы полюбоваться животной расправой. Мерседес вцепилась в мою руку. Ей было интересно и страшно. В разгар свалки за окно выпал проигрыватель. И тогда же, силясь разнять борющихся, я обнаружил Куате, лежащего на обеденном столе словно распятие, без кровинки в лице, вдребезги пьяного.
Безобразие кончилось на рассвете. Пол был устлан телами – следы вчерашней бойни. На кухне, за столом, пили черный кофе блондинка и ее жокей. Густой неподвижной пеленой висел табачный дым. Из окна, выходящего на улицу Тэйлора, доносился неясный грохот трамваев и шуршание автомобилей. Временами завывала портовая сирена, приглушаемая туманом и дождем. Мы с блондинкой быстро нашли духовную близость и принялись весело болтать. Мерседес больше не сердилась. Жокей послушно терпел ласки своей подруги, которая не переставала одновременно при этом тараторить, порой впадая в тон мамбо, порой в высоко элегический. Занятная женщина, сумасшедшая немножко, но незаурядная! Руки ее были несравненной красоты, странно контрастирующие с потасканным лицом, с темными кругами под глазами, морщинками, забитыми пылью, и могутностью округлых плеч. Мне нравилось смотреть на нее, склоненную над крохотным жокеем – если бы они стали рядом, то он едва бы достигал ей до пупа, – всю такую белую, такую нежную.
Среди танцовщиц «Бурлеска» попадаются любопытные экземпляры: известен, например, случай с цыганкой Розой, детективные романы которой ни в чем не уступят самым запутанным и ужасным фантазиям мастеров этого жанра. А деревянные скульптуры Мелиты Вислозадой? Эти танцовщицы – как, впрочем, и некоторые другие – начали с выступлений на эстрадных подмостках, но затем сумели реализовать настоящее свое призвание, долгое время находившееся под спудом. Блондинка, не равняясь с ними ни в талантах, ни в репутации, обладала тем не менее одной особенностью, которая отличала ее от подружек по ремеслу и благодаря которой на афишах Сан-Франциско, Лос-Анджелеса, Окленда и Сиэттла ее номера подавались как исключительные.
Оригинальность заключалась в том, что, обнажаясь, она одновременно читала лекции. В то время, как ее коллеги расставались с интимными частями своего туалета под звуки музыки, будь то румба, вальс или фокстрот, наша приятельница выбирала для стриптиза специальную тему в согласии с вкусами аудитории. В Лос-Анджелесе, например, она раздевалась под лекцию «Секс в кровавых жертвоприношениях ацтеков» и выходила на сцену в костюме индейской принцессы. В Сан-Франциско, где большинство публики составляют солдаты и матросы, она сопровождала стриптиз лекцией на тему «Половая гигиена с демонстрацией на сцене». Представляя танцовщицу, конферансье титуловал ее «доктором», и она появлялась на сцене в белом халате и массивных черепаховых очках, со шприцем в руке и в сопровождении других танцовщиц, одетых медицинскими сестрами. В глубине сцены высился операционный стол и стояло зеркало, позволявшее видеть пациентку в профиль. В Оклендском театре, посещаемом университетскими студентами, людьми буйными, саркастическими и напичканными, всякого рода новыми идеями, она должна была напрягать воображение, чтобы сочинить такие лекции, в которых юмор и цинизм тонко соединялись бы с чувствительностью. Там ее любимыми темами были: «География наслаждения человеческого тела», «Советы, как пробудить и сохранить любовь новобрачной», «Тридцать пять способов обниматься и искусство бить, кусать и щипать», «Похвальное слово великанам» и «Похвальное слово коротышкам». Из этого последнего она процитировала мне той ночью отрывок, который я постараюсь воспроизвести, понятно, не в точных ее словах и выражениях, – ибо они невоспроизводимы, – но, по возможности, пытаясь передать смысл.
– Мне нравятся мужчины маленького роста, – начала она, набирая дыхание для пространного монолога, – потому что все, чем они располагают, мало́ по своей природе, и они увеличивают его усилием воли и напряжением духа. Если у них длинный нос, это признак того, что мужское начало у них тоже развито сильно. Маленькие мужчины нравятся мне потому, что их агрессивность – высшего порядка, рожденная в борьбе с самим собой и выкованная в победе над собой. При детской фигурке они во всем остаются настоящими мужчинами. Мне нравится прижимать их к груди, ласкать и нежить, зная, что в нужный момент эти дети превращаются в отцов. Ай, папочка! Ай, ненасытный, блаженна твоя обладательница! – И тонкими пальцами она ерошила волосы своего жокея, заходясь при этом от смеха так, что тряслись ее груди и живот. – Мне нравятся маленькие мужчины потому, что они будят во мне нежность… Маленькие мужчины всегда неожиданны, настойчивы, импульсивны, ревнивы, пылки и повелительны. Они ранят глазами убийцы и наказывают железным кулаком. Но любовь большой женщины всегда их смягчает и превращает в покорных детей. Мой маленький мужчина дополняет меня и ублаготворяет. Да и как может быть иначе? Он прогуливает меня по улице, словно капитан, ведущий корабль. Я веду его в танце, будто девочка, танцующая со своей куклой. Он знает индусскую пословицу: «Нет ничего, в чем бы женщина могла отказать маленькому мужчине…» Он обнимает меня, как обнял бы мир. Спит рядом так, будто бы родился из моего ребра, а не я из его. Чего еще может, требовать женщина от своего мужчины? Верности? Маленький мужчина всегда остается верным рослой подруге, которая им владеет; он никогда не бросит ее, ибо с самого рождения носит в себе страх перед возможностью бродить одному по дорогам жизни, перед возможностью затеряться в этих странствиях. Господь бог создал маленьких мужчин для больших женщин, и в этом противоположении заключается тайна жизни. Лежа в постели, большая женщина смотрит поверх плеча маленького мужчины и, получая наслаждение, может всласть любоваться небом. А маленький мужчина испытывает наслаждение, уткнувшись головой под сердце или в живот подруги, вспоминая, чему он обязан своим появлением на свет. Это для него стимул для дальнейшего воспроизводства…
Блондинка говорила спокойно, не повышая голоса, нежно поглаживая своего заснувшего жокея. Из присутствующих только я с любопытством выслушал необычный ее панегирик. Остальные спали, утомленные бессонной ночью.
Марш портовых грузчиков
Взяв Мерседес за руку, я повел ее к выходу, осторожно ступая на цыпочках, чтобы не потревожить спящих на полу гостей. Ледяной рассветный воздух словно спеленал нас сырой простыней. Я чувствовал, как тесно прижалась ко мне Мерседес. Мы спустились по Пасифик к Бродвею. Мостовая, покрытая сырой патиной тумана, поблескивала, как старинная бронза, и бледно-желтые нимбы уличных фонарей, разбухшие от водяной пыли, множили на тротуаре наши черные силуэты. Мы шли короткими шажками, смешивая свое дыхание с туманом. Китайский городок с его бумажными украшениями, омытыми влагой, и стенами, исполосованными белой известью и смолой, смахивал на парусную бригантину, выплывавшую из морской дымки. В подвальных складских помещениях слышались какое-то неясное шуршание, какая-то возня. Судя по всему, начинался рабочий день. Перед рынком сгружали огромные ящики с салатом. Китайцы в шерстяных свитерах и темных шапочках часто останавливались покурить или погреть руки, которые они запихивали себе под мышки. Взрезая воздух резкой сиреной, промчалась полицейская машина. За ней, разбрызгивая жидкую грязь, вторая, третья.
– Боюсь, что в порту потасовка, – сказала Мерседес. – Рабочие все еще бастуют…
Забастовка действительно продолжалась, и население Сан-Франциско, казалось, не придавало ей никакого значения. Без забастовок портовых грузчиков Сан-Франциско был бы уже не Сан-Франциско. Они составляют как бы часть его приятной местной традиции… приятной, понятно, для тех, кто в забастовках не участвует. Для трудящихся местный колорит – это колорит нищеты, насилия и злоупотреблений. Борьба велась тройная. С одной стороны выступали рабочие, которых возглавлял Гарри Бриджес, именно их профсоюз сумел покончить с эрой гангстеров и системой вымогательств, заключавшейся в том, что рабочий вынужден был отдавать часть заработка наемным убийцам и бандитам – под угрозой потери места. Но возник еще один профсоюз в системе Американской федерации труда, руководство которого рассматривало Бриджеса как слишком левого и революционного. Во главе его стояли лидеры, не имевшие ничего общего с рабочими, зато имевшие крупные счета в банках; они путешествовали в личных самолетах, ораторствовали в Вашингтоне на пышных обедах и ужинах и останавливались в самых фешенебельных гостиницах. Наряду с двумя этими объединениями имелось еще одно, созданное судоходными компаниями, мощными консорциумами, наполовину североамериканскими, наполовину иностранными, в которых соседствовали и честный промышленник, и ловкий мошенник-миллионер, и международный пират. Руководство осуществлялось через многочисленные агентства, разбросанные буквально повсюду, начиная с Панамы и Тайваня и кончая Грецией, Италией и Африкой. Эти три силы вели между собой борьбу не на жизнь, а на смерть; широкая публика не подозревала о жестокой борьбе до тех пор, пока забастовки не парализовывали порт и пока острые столкновения рабочих и штрейкбрехеров не вызывали появление полиции с ее ударными отрядами, слезоточивыми гранатами и дубинками. В таких столкновениях Марсель всегда принимал самое деятельное участие. Вот чего страшилась Мерседес.
– А отцу-то твоему какого черта встревать во все эти распри? – спросил я, заранее предвидя ответ.
– Странный вопрос! Неужели ты сам, работая на причалах, мог бы оставаться в стороне? Пошел бы на то, чтобы какой-нибудь бандит отобрал твое место и отдал его своему сообщнику? Позволил бы уволить своего товарища лишь на том основании, что какому-нибудь наемному шпику взбрело в голову обвинить его в заговоре и саботаже? Отец мой принадлежит к тем людям, которые не останавливаются на полпути. Если он примыкает к забастовке, то всегда стоит в первых рядах, подставляет свою грудь за других, вот почему я так боюсь. Всегда-то ему достается больше всех.
– Почему бы ему не поменять профессию?
– Чтобы потом еще и еще раз менять? Стоит однажды позволить сесть себе на шею, поступиться своей независимостью – и ты безнадежно покатишься по наклонной. Хорош бы он был, если б согласился на роль приспешника этих бандитов!
Несмотря на мою любовь к Мерседес, слова ее не произвели на меня должного впечатления. Я уходил от серьезного разговора, как уходит рыба из сетей сквозь крупные ячейки. Я чувствовал, что Мерседес говорит искренне, что мысли эти внушил ей отец, что пример его жертвенности за общее дело сам по себе весьма красноречив, но внутренне я оставался ко всему этому глух.
В пансион мы пришли около шести часов утра. Я поднялся к Мерседес в надежде хоть немного у нее посидеть. Еще на лестнице мы услыхали какой-то гул, несшийся из столовой: возбужденные голоса, грохот передвигаемой мебели, чего обычно в такой ранний час не случалось. При входе в коридор мы столкнулись с компанией грузчиков, которых раньше я никогда не встречал. Они шли озабоченные, по их лицам струился пот, куртки и брюки были заляпаны грязью. Грузчики прошли мимо, не поздоровавшись. Столовая преобразилась. Сейчас она походила на пункт первой помощи. Скамейки были составлены попарно так, что образовывали некое подобие носилок. На столах были разбросаны и расставлены всевозможные медикаменты: спирт в специальных бутылочках, йод и борная, пакеты с ватой и бинтами. Какая-то женщина разрезала ножницами простыню. Пострадавшие отдыхали с закрытыми глазами или курили и потягивали маленькими глоточками кофе и спиртное. Какой-то рабочий держал руки в ведре с водой. На носу его зияла глубокая рана.
Другой, пожилой рабочий, засучивал штанину, обнажая ужасные раны, нанесенные не то ножом, не то другим острым предметом вроде копья. Поодаль от него кому-то перевязывали глаз. Женщина, которая промывала его и дезинфицировала, приговаривала:
– Кричи, кричи, если больно! Не надо терпеть.
Раненый не отвечал; он терпел молча, лишь время от времени затягиваясь сигаретой.
Прибывали все новые и новые группы грузчиков, вваливались грязные, избитые, в синяках; почистившись и получив необходимую медицинскую помощь, они снова исчезали. Тяжелораненых укладывали на скамьи в ожидании перевозки в больницу. Из отдельных отрывистых фраз и восклицаний можно было в конце концов составить себе представление о том, что произошло. На причале «Люрлайн» столкнулись две группы забастовщиков. Вмешалась полиция. Была сделана попытка повести переговоры, но прежде, чем успели их начать, снова вспыхнули сперва мелкие драки, а потом и общая свалка. Случилось при этом так, что полиция оказалась зажатой посередине. Последние новости принес Безголосый, его артикулированный шепот и сумасшедшие жесты вселяли страх.
– Чья взяла? – спросил кто-то.
– Уж не думаешь ли ты, что там играют в футбол? – Взглянув на Мерседес, Безголосый добавил: – Твой отец жив и здоров, ну, получил несколько царапин на голове, но ничего серьезного. Скоро будет здесь, не беспокойся; он должен отдохнуть, так как торчит на причалах с четырех утра.
– Он участвует в драке?
– И будет драться до конца, даже если полиция станет хватать нас. Полиция позволяет, чтобы нас били, а когда мы защищаемся, она приходит на помощь к нашим врагам. Она явно рассчитывает ликвидировать нас чужими руками, но она заблуждается, потому что вскоре все наши люди будут на причале, и тогда противнику несдобровать.
Каждый удар кулаком, который он обрушивал на стол в такт словам, заставлял раненых вздрагивать; женщины зацыкали на него. Кто-то в углу тихим, усталым голосом подал реплику:
– Не понимаю, не проще ли было бы перестать проламывать друг другу головы и перенести спор в соответствующий суд. Похоже, что мореходные компании не прочь пойти на мировую.
– Ишь ты! – выдыхал, как из сопла, Безголосый. – Пусть, по-твоему, грузчики принимаются за погрузку и разгрузку? Да если они выйдут на работу теперь, значит, ими будут помыкать всю жизнь! Разве ты не видишь, несчастный, что именно сейчас компании приглядываются к тому, какой профсоюз сильнее, чтобы начать с ним переговоры? Все работы по погрузке и разгрузке судов должны стать прерогативой нашего профсоюза, а матросам в это дело соваться нечего. Да и прежде они в него не совались. Здесь, как и в любой другой части света, погрузку вести должны грузчики; для этого существуем именно мы, а не матросы, не повара и не радиотелеграфисты.
Входили и выходили забастовщики. В первый момент они чувствовали себя как-то неловко, но, видя искреннюю приязнь басков, быстро осваивались. Прислушиваясь и наблюдая, я тоже начал заражаться этим духом братства. Чувствовалось, что тут, в зале, никому ничего не нужно было объяснять. Все и так отлично понимали, в чем заключается общее дело. Мерседес занялась перевязкой и оказанием другой помощи раненым. Она стояла наклонившись над распростертым грузным телом рыжеволосого парня и промывала ему рану. Стиснув зубы, парень молчал и только изредка сплевывал на стену. Оба, словно завороженные, смотрели на зияющую красногубым ртом рану, на стекающую струйку крови, которая тут же густыми темными шариками свертывалась на краях разодранной рубашки. Парень пытался было упереться ногами в стену, но, не достав до нее, нелепо, будто крутя педали, заболтал ими в воздухе. Потом вдруг как-то разом вспотел и стал хрипеть. Я видел, как Мерседес побледнела. Руки ее задрожали. Парень застонал и завел глаза. Подбежало несколько человек. Раненый терял сознание.
– Нужно немедленно отправить его в больницу.
– Никаких больниц, – проворчал один из грузчиков.
– Перевезти его необходимо. Здесь он может умереть. Ранение очень тяжелое.
– Вызови «скорую помощь».
– Не надо.
– Говорю, немедленно вызови «скорую», осел ты упрямый! Ты что, с ума сошел? Как ты будешь его лечить? Хочешь, чтобы он умер?
– Если уж обращаться в «Скорую помощь», то в частную. Мы не хотим, чтобы сюда нагрянула полиция.
– А кто будет платить?
– Какая разница! Вызывайте «скорую», идиоты!
Кто-то пошел звонить по телефону. Я обхватил Мерседес за талию, чтобы она не упала. Хозяйка отпаивала ее черным кофе.
– Она очень устала, бедняжка, – сказала хозяйка. – Посмотри, какие у нее темные круги под глазами. Какая она бледная. Послушай, дочка, ты не должна здесь оставаться. Иди к себе. Отведи ее, не видишь, что она вот-вот грохнется в обморок? Отведи ее отдохнуть.
Я проводил Мерседес в ее комнату и осторожно уложил в постель. Откинувшись на подушке, с полуоткрытым ртом, она походила на ребенка; лицо ее показалось мне вдруг потемневшим, почти смуглым; красное покрывало скрадывало ее рост, размывало линии тела. Я подложил ладонь под ее затылок, наклонился и нежно поцеловал. Она хотела меня обнять.
– Обожди, я скоро вернусь, – сказал я, – посмотрю только, что там делается внизу, и вернусь.
Пришел Марсель. Он не был ранен. Он сидел в углу один и пил кофе, втянув голову в плечи, насупившись. Я, делая вид, что не замечаю его, помогал чем мог: подавал лекарства и перевязочные средства, менял воду. Между мужчинами завязался ожесточенный спор. Начали раздаваться голоса против забастовки. Страсти накалялись.
– Достаточно оставить на пирсе небольшое количество людей, чтобы штрейкбрехеры, согласно закону, – не могли пройти. А утром будет видно. Зачем растрачивать понапрасну силы? Оставим сейчас все как есть, а завтра начнем новый этап забастовки.
– Эй, ты! – крикнул Марсель оратору. – Ты, который столько знает, подойди-ка сюда! Да, да, подойди-ка сюда, я тебя не съем.
К Марселю подошли сразу несколько человек.
– Послушай, – сказал Марсель. – Мы встряли в это дело с общего согласия. По желанию всех нас. Как же мы можем уйти? Хочешь оставить своих товарищей одних на причале, чтобы их там передавили? Ты скажешь тому, кто валяется на земле и кого бьют и топчут: приятель, плюй на врагов, пошли-ка лучше выпьем кофейку? Ты так скажешь им? Позволишь, чтобы суда разгружали другие? Интересно, кто завтра уступит тебе свое место? Полиция? Знаешь, лучше не смеши меня. Если мы сегодня отступим, завтра компания подпишет договор с нашими противниками, и мы с тобой останемся без куска хлеба. Ты ведь не слепой и не идиот. О страхе говорить не будем. Сейчас вопрос не в этом. Больше того, как нас били прежде, бить не будут. Сегодня необходимо продержаться, только сегодня, ты меня понял? Еще немного, и все. Завтра наши противники уже не посмеют вернуться. Произошел слишком большой скандал. Газеты раззвонят его, и вынужден будет вмешаться мэр города. Завтра драки не будет. Но сегодня нужно их хорошенько напугать. Чтобы больше они не совались.
Казалось, что Марсель меня не замечает или не хочет замечать. Около восьми утра он снова ушел в сопровождении Безголосого. Я принял решение: отправиться к Идальго, Ковбою, Куате и знакомым жокеям и попробовать убедить их помочь Марселю и его людям. По крайней мере, для создания численного перевеса. Что побудило меня принять такое решение? Ни в тот момент и никогда прежде я не имел склонности к героическим поступкам. Что-то, не припомню, чтобы красивые слова когда-либо убеждали меня в справедливости того или иного дела. Конечно, я ценю их и очень даже отличаю от беспардонного горлодерства. Могу даже поаплодировать им. Но на действия они меня не толкают. И вместе с тем я должен признаться, что они и не оставляют меня равнодушным. В «Испанском пансионе» в то раннее утро царила атмосфера, которая действовала куда сильнее самых красивых слов на свете. По крайней мере, на человека честного, ищущего в момент потерянности и внутреннего смятения братской поддержки, ищущего спасительного действия. В подобных обстоятельствах слова излишни. Люди труда привычны к этим кризисным моментам. Именно тогда создается то «поле заражения», то чувство, которое безотчетно толкает нас на решительные поступки, и мы знаем, что чувство это искреннее и благородное. Возможно, таким образом мы тайно от самих себя утверждаем свое мужское достоинство. Мы чувствуем себя более свободными и более достойными, сражаясь из любви к товарищу, порой не только не понимая, но даже не одобряя поводов для этого сражения. Скажем, мы вступаем в драку, где выдача, как сказал бы Идальго, равна нулю. Почему? Только по велению инстинкта. А мои приятели, – пусть это покажется неправдой, – которых я сумел растолкать и притащить на причал, присоединились к забастовщикам только из любви к искусству. Из солидарности с делом испанцев, живущих на англосаксонской земле, они безропотно пошли сражаться.
