Текст книги "Тридцать девятый день (СИ)"
Автор книги: Фариса Рахман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 9.
Адвокат придвинул к себе очки, раскрыл папку и ровным тоном начал.
– Начнём с главного. В соответствии с документами, составленными при жизни Дмитрия Борисовича, всё имущество, ранее принадлежавшее его родителям, было переоформлено на него лично. То есть на момент его смерти собственником компании, недвижимости и прочих активов являлся исключительно он.
Марина, не отводя взгляда, сухо уточнила.
– Значит, после его смерти прямыми наследниками могут быть только его супруга или дети. Правильно?
– Верно, – кивнул адвокат. – В отсутствие завещания наследование идёт по закону. Первая очередь супруга, дети, родители. Но тут есть важный момент. Родители Дмитрия, – он повернулся к Борису Владимировичу и Ольге Николаевне, – не могут претендовать на имущество, которое они сами при жизни передали сыну. Потому что юридически на момент смерти оно было не их собственностью.
Марина чуть улыбнулась уголком губ, а Борис Владимирович сжал руки на столе.
– Вы хотите сказать, что мы совсем ни при чём? – в голосе Бориса слышалось раздражение.
Адвокат аккуратно поправил бумаги:
– Юридически да. У вас нет права требовать возврата того, что было передано добровольно и оформлено законным образом. Единственным наследником в этом случае является его супруга, Марина.
Ольга Николаевна резко подалась вперёд.
– Но ведь мы же родители! Мы всё это создавали! Без нас у него бы ничего не было!
Марина спокойно посмотрела на неё.
– Возможно. Но вы сами передали всё ему. Это был ваш выбор.
Адвокат добавил, как будто ставя точку:
– Закон трактует однозначно. Если наследников первой очереди несколько, супруг, дети и родители – имущество делится между ними. Но так как у Дмитрия не было детей, наследование происходит между супругой и родителями. Однако, ещё раз повторю, родители могут претендовать только на то, что принадлежало лично Дмитрию на момент смерти. То, что было подарено ему вами, перестало быть вашей собственностью в момент сделки.
Марина приподняла брови, уточнив.
– То есть в любом случае доля за мной закреплена, и лишить меня её невозможно?
Адвокат кивнул.
– Именно так. Если семья захочет урегулировать вопрос мирно, можно будет рассмотреть вариант соглашения или компенсации, но юридически вы имеете право на имущество и являетесь основной наследницей.
В этот момент Борис Владимирович тяжело выдохнул, Ольга Николаевна побледнела и сцепила пальцы. В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая только скрипом карандаша адвоката по полям его блокнота. Борис Владимирович наконец не выдержал.
– Марина… ну ты же понимаешь, закон, это одно, а совесть совсем другое. Ты же видишь, что мы с матерью потеряли не меньше твоего. Всё, что здесь, это наш труд, наши годы. По-человечески… неужели тебе легко оставить нас без ничего?
Марина скрестила руки на груди. Её голос дрогнул, но уже не от страха, а от злости.
– А по-человечески, Борис Владимирович, вы вообще понимаете, что Димочка ваш сделал со мной? Знаете, что он женился на мне только для того, чтобы получить доступ к вашему состоянию?
Ольга Николаевна резко вскинулась, глаза сверкнули.
– Конечно, знаем, – выпалила она, будто выстрелив. – Но условия мы ставили не для того, чтобы он притащил первую встречную! Мы рассчитывали, что он наконец сделает правильный выбор. На хорошую семью, на ту девушку, что мы советовали. А он упрямился, всё откладывал… Вот и думали, что наследство подтолкнёт его к нужному браку. А притащил тебя.
Марина откинулась на спинку стула и тихо рассмеялась, хотя в смехе звучала горечь.
– То есть, выходит, я для вас и не человек вовсе? Просто ошибка в ваших расчётах? «Притащил», так вы называете наш брак?
Борис Владимирович нахмурился, но промолчал. Адвокат едва слышно покашлял, но промолчал, делая вид, что изучает бумаги.
– Ошибка, – спокойно повторила Марина. – Только знаете что? Я согласилась быть рядом с ним, потому что любила. А он согласился, потому что вы дали ему условия. Вы знали это. И всё равно закрыли глаза. Так не ко мне вопросы, а к вашему «правильному» сыну.
Ольга Николаевна вспыхнула, поднялась с места и, не стесняясь адвоката, повысила голос.
– Ты смеешь нас упрекать?! Мы хотели как лучше, мы хотели, чтобы он хоть раз сделал что-то правильно! А ты… ты встала между ним и будущим!
Марина резко подалась вперёд.
– А может, это вы встали между ним и настоящим? Вы хоть раз интересовались, что ему самому нужно? Нет! Для вас он был инструментом. И я тоже. Только вы с завещанием, а он со мной. Отличная семейка.
Ольга побледнела, а Борис Владимирович, наоборот, густо покраснел, сжал кулаки так, что побелели пальцы. Адвокат тихо и очень твёрдо сказал.
– Господа, я рекомендую прекратить этот тон. Если мы здесь обсуждаем наследственное дело, нужно говорить по существу.
– Марина, ты же сама понимаешь… Эта квартира, сад, счета всё это не твоё. Тебе тяжело будет одной. Женщина без мужа, без опоры, да ещё с таким грузом… Ну сколько протянешь? Месяц? Два? – Заговорил Борис Владимирович, уже спокойнее, но с той мягкостью, что всегда таила в себе угрозу.
Марина чуть приподняла подбородок.
– Только не смейте делать вид, что я всю жизнь сидела у вас на шее, – голос Марины дрогнул, но звучал твёрдо. – Эта квартира не ваша милость и не подарок. Мы с Димой купили её вместе, после института. Я работала как сумасшедшая, брала подработки, задержки, выходные. Эти стены оплачены и моими ночами без сна, и моими нервами, и моими силами. Это было совместно нажитое имущество, и я имею на него такое же право, как и он. Даже больше, потому что я здесь осталась, а он ушёл… И вы в серьёз думаете, мне проще было с вашим сыном?
Борис нахмурился, но промолчал. Ольга Николаевна подалась вперёд, её голос стал мягче, почти ласковым, но каждое слово било по нервам.
– Дорогая, пойми правильно. Мы ведь не враги тебе. Но у тебя нет опыта, нет связей. Что ты сделаешь с этой собственностью? Сдашь кому-то? Продашь за бесценок? Всё пропадёт. А если бы мы взялись за управление, мы бы сохранили всё, приумножили… а ты жила бы спокойно.
– Спокойно? – Марина усмехнулась. – Снова под вашим контролем? Нет уж, спасибо.
Ольга прищурилась, но не дала себе сорваться.
– А ты подумай, – сказала она медленно, словно уговаривала ребёнка. – Ты ведь сама знаешь, как тяжело сейчас. Работы у тебя нет, деньги скоро кончатся, помощь друзей не вечна. Ты же не железная. И потом… – она выдержала паузу, – кто в твоём положении захочет связываться с тобой?
Марина резко обернулась к ней.
– Вы сейчас намекаете, что я никому не нужна?
Ольга пожала плечами, будто это было очевидно.
– Я говорю, что жизнь длинная. И лучше думать наперёд, чем потом жалеть.
Борис добавил, стараясь придать словам деловой оттенок.
– В конце концов, мы же семья. Пусть и бывшая для тебя. Никто, кроме нас, не сможет тебе помочь.
Марина рассмеялась тихо, но в этом смехе слышалась сталь.
– Вы называете это помощью? Вы хотите, чтобы я признала себя беспомощной и отдала вам всё обратно. Но знаете что? Я уже жила под вашим «надзором». Хватит.
Адвокат, до сих пор молчавший, тихо поднял глаза от бумаг.
– Я всё же рекомендую сторонам подумать, стоит ли продолжать разговор в подобном ключе.
Марина склонила голову и холодно произнесла.
– Нет, пусть продолжат. Это очень наглядно показывает, что для них значит «семья».
Борис Владимирович, скрестив руки на груди, наклонился чуть вперёд.
– Ты ведь сама знаешь, Марина, жизнь штука скользкая. Сегодня крыша есть, завтра можешь остаться на улице. Мы не враги тебе, мы просто хотим, чтобы ты подумала наперёд. Не ради нас, ради себя.
Ольга Николаевна тут же подхватила.
– Вспомни, как это бывает. Ты плакала ночами, я же видела. Сидела одна, закрывшись в ванной, чтобы слёз не слышно было. А теперь уверяешь, что справишься сама?
Марина резко обернулась к ней, но Борис поднял ладонь, словно ставя точку.
– И когда он приходил домой под утро, пьяный, а ты поднимала его, умывала, терпела запах чужих духов… – произнёс он безжалостно. – Не строй из себя героиню. Ты же тогда не ушла. Потому что знала: одна не потянешь.
Ольга сложила руки на коленях и чуть склонила голову, как будто сочувствовала.
– Ты думаешь, мы это говорим, чтобы унизить? Нет. Просто ты должна понять: жизнь тебя уже учила, что без опоры ты слаба. Ты всё равно возвращалась к нему, даже после побоев, даже после измен. Потому что одна ты никто.
Марина побелела. Она уже не слышала спокойного тона их голосов, только слова, слова, в которых они разворачивали её прошлое, вытаскивали то, что она долгие месяцы старалась забыть.
Борис говорил медленно, почти ласково, от чего слова звучали ещё тяжелее.
– Даже с Димой ты не справилась. А теперь думаешь, с компанией справишься?
Марина молчала. Не потому что соглашалась, просто в груди будто разверзлась старая рана. Его слова запустили цепочку образов, которые накрыли её лавиной.
Она едва заметно дотронулась ладонью до левого бока. Там до сих пор жила память о том вечере, когда он ударил её так сильно, что дышать было мучительно. Тогда она соврала всем, сказала, что ударилась о стол, пока убиралась. Даже себе старалась повторять эту ложь. Пальцы скользнули ниже, к внутренней стороне бедра. Её пробрал холодный озноб от воспоминания. Ночь, когда он вернулся пьяный до невменяемости, спутал её с кем-то и потянул к себе, прямо здесь, не разбирая ни слова, ни лица. Марина замерла тогда от ужаса, молясь только о том, чтобы всё закончилось. И закончилось, он просто отключился быстрее, чем успел причинить ещё больше боли.
Она опустила руку, сплела пальцы, чтобы никто не заметил. Голос Ольги будто прорезал воздух.
– Ты ведь помнишь, как это было. Ты терпела и молчала. Всегда молчала. Потому что понимала, что иначе не выживешь.
Марина опустила взгляд в пол. Она не слышала больше их интонаций, в голове крутились только картины тех ночей, запах табака и перегара, звук хлопающей двери. И каждый раз её тишина.
Борис чуть подался вперёд, видя, что слова попали в цель.
– Вот потому мы и говорим. Ты одна не справишься. Ты сама это знаешь лучше нас.
Воздух в комнате стал вязким. Слова родителей мужа тонули в гуле её крови. «Ты слабая. Ты не справишься. Ты никто».
Марина резко выпрямилась. Голос её сорвался в крик, но был твёрдым, как никогда.
– Хватит!
Они оба вздрогнули.
– Сколько можно меня давить? Я всю жизнь молчала, терпела… и к чему это привело? Диме я была нужна только для галочки, вам, только для удобства. И я не обязана слушать, как вы снова пытаетесь сломать меня, как когда-то это делал ваш сын.
Она шагнула к двери, распахнула её настежь и резко указала в сторону выхода.
– Вон. Сейчас же.
Тишина повисла тяжёлая, но Марина больше не прятала глаза. Это был её дом, и она не собиралась отдавать его вместе со своим правом на собственное слово.
Прошло два с половиной года. Нью-Йорк встречал её привычным шумом улиц и запахом кофе, который тянулся от каждой витрины. Марина вышла из метро, поправила шарф и остановилась у газетного киоска. Быстро пролистала стопку журналов, выбрала тот, что нужен для работы, и спрятала его в сумку. Она шагала дальше по улице, где витрины кондитерских блестели в утреннем солнце. За стеклом продавцы выставляли подносы с тарталетками и яркими куличиками к Пасхе, поправляли свежие ценники. В толпе её можно было и не заметить, лёгкое светло-бежевое пальто, волосы уложены волнами, в руках папка с эскизами. Но именно сейчас, в апреле, когда город будто встряхивался после долгой зимы, Марина тоже чувствовала себя по-новому. В её походке появилась свобода, на лице уверенность, которой прежде не было.
Она теперь работала оформителем, художником для маленьких магазинов и кафе. Могла придумать вывеску, разрисовать стену, оформить меню так, чтобы даже прохожий, не собирающийся есть, всё равно задержался у двери. Работа была разной, но в ней Марина находила то, чего ей так не хватало раньше, ощущение, что её руки и её взгляд делают этот огромный город хоть немного красивее.
Марина свернула на соседнюю улицу, где у перекрёстка стояло маленькое кафе с зелёной вывеской. Сквозь прозрачные окна было видно, как бариста протирал стойку и раскладывал свежие круассаны. На дверях висел плакат с надписью «Spring Menu», но витрина ещё пустовала. Именно этим и предстояло заняться Марине.
Она вошла внутрь, и колокольчик мягко звякнул. В кафе пахло свежемолотым кофе и ванилью. Из-за стойки вышла хозяйка, невысокая женщина в ярком свитере. Увидев Марину с папкой в руках, оживлённо махнула ей.
– О, вы как раз вовремя! Я так жду, что вы покажете. Мы хотим, чтобы весна чувствовалась прямо отсюда, с порога.
Марина улыбнулась, села за ближайший столик и достала эскизы. Лёгкие линии, цветы сакуры, жёлтые нарциссы, струящиеся ленты, словно ветер играет ими. Хозяйка ахнула, прижимая ладонь к груди.
– Вот именно так я и представляла. Уютно и ярко, без лишней помпезности. Люди должны идти мимо и улыбаться.
Они наклонились над листами, обсуждая цвета, детали, размеры. Марина делала пометки в блокноте, привычно уточняя, где нужны дополнительные материалы. В этот момент она ощущала себя на своём месте, человеком, который умеет создавать красоту и делает это для себя и других.
После встречи с заказчицей Марина вышла на улицу и, прижимая к себе папку с эскизами, направилась к станции метро. Вечерний Нью-Йорк гудел вокруг, прохожие торопились домой, такси сигналили, а витрины магазинов манили светом. Она спустилась вниз по лестнице, сквозняк подземки ударил в лицо, и Марина машинально пригладила волосы.
В вагоне она устроилась у двери и, глядя в отражение мутного стекла, достала из сумочки маленькое зеркальце. Быстрым движением поправила тушь, добавила чуть блеска на губы. Это было почти ритуалом, она делала это не ради толпы вокруг, а ради предстоящей встречи. Поезд прибыл, и Марина поднялась наверх, у входа в маленькое кафе её ждал мужчина, высокий, светловолосый американец в пальто. Он помахал рукой и улыбнулся, и в памяти всплыло, именно он несколько месяцев назад впервые подошёл к ней после работы, попросив оформить вывеску для своего книжного магазина. С того дня они иногда созванивались, то по делу, то просто так.
Марина улыбнулась в ответ и ускорила шаг.
– Прости, что задержалась, – сказала она, подходя ближе.
Он отмахнулся, глядя на неё с теплом.
– Всё в порядке.
И тут Марина поймала себя на мысли, что ещё пару лет назад она даже не позволила бы себе так легко принять чужое внимание. Они уселись за маленький столик у окна. Разговор сразу пошёл легко: он рассказывал про книжный магазин, про то, как нелегко удерживать покупателей в век интернета, но всё равно приятно видеть, когда люди листают бумажные книги.
Они сидели у окна в маленьком кафе, на столе оставались два кусочка морковного торта и почти пустые чашки.
– У нас в университете была одна преподавательница, – начала Марина, улыбаясь. – Она всегда говорила: «Если студент не понимает намёков, лучше сразу выдать шпаргалку».
– Шпаргалка? – уточнил Дэниел, слегка приподняв брови.
– Да, именно, – кивнула Марина. – Но понимаешь, у нас это не просто бумажка, это целый ритуал. Сидишь, пишешь мелким почерком, потом прячешь…
Он покачал головой.
– Звучит как, что-то не легальное, – сказал он.
– У нас половина школьных историй на этом держится, – засмеялась Марина, но смех быстро сошёл на нет, когда она заметила, что он не разделяет её веселья.
– В Америке, если списываешь, тебя просто выгоняют, – пояснил он.
Она пожала плечами.
– Да уж, у нас тоже… но всё равно каждый пробовал.
Он посмотрел на неё так, будто совсем не понял, что в этом может быть смешного.
Потом уже Дэниел рассказывал про бейсбол, про драматичную игру своей любимой команды. Марина слушала, но в какой-то момент переспросила.
– Подожди… девять иннингов? Это как девять жизней у кота?
Он рассмеялся.
– Нет, нет, – по-английски сказал он, махнув рукой. – Это просто девять частей игры.
– Всё равно ничего не поняла, – Марина скривилась. – У нас бейсбол, это что-то из фильмов. Поп-корн, жвачка и школьные американцы в бейсболках.
– Но это же традиция, – оживился он. – Игра с душой.
Марина кивнула, но почувствовала, что снова где-то мимо.
И так весь вечер, то её шутка про старую советскую рекламу, которую он не понял, то его рассказ про колледжные вечеринки, от которых у неё оставалось лишь вежливое «Ага». Разговор вёлся на английском, и от этого иногда между ними появлялась лёгкая заминка: мысль, которая по-русски звучала бы остро и метко, на английском становилась сухой и плоской. Напряжение было лёгким, вроде бы не мешало, но где-то внутри напоминало, они разные. Когда они вышли на улицу, вечерний Нью-Йорк шумел огнями, такси сигналили на перекрёстках, воздух был полон весенней сырости и звуков. Он предложил пройтись, и Марина согласилась. Они шли рядом, он что-то рассказывал, но она ловила себя на том, что в его словах нет той глубины, к которой привыкла. Всё вроде бы правильно, но как будто не задевает за живое.
У подъезда он легко обнял её и поцеловал. Поцелуй был мягкий, спокойный, без напряжения. Она ответила, но внутри у неё было странное ощущение, будто всё слишком ровно, без тех искр, к которым она когда-то привыкла.
– Спасибо тебе, – сказал он, наклоняясь чуть ближе. – Было приятно.
–Приятно, – повторила Марина, улыбнувшись. Но внутри она почувствовала, что это слово звучит слишком плоско для того, чего ей хотелось бы.
Они попрощались, он ушёл, а она ещё долго стояла у двери, думая, почему лёгкая улыбка на губах оставляет ощущение не тепла, а пустоты.
Поднявшись домой, Марина сняла пальто, опустилась в кресло и достала из сумки блокнот. Она ещё чувствовала вкус его вина на губах, но мысли были о другом. Она смотрела в окно на огни города и пыталась себя убедить:
Ничего страшного. Просто у нас разный культурный багаж. Он американец, я другая. Иногда мы не понимаем шутки друг друга, и это нормально. Это не преграда. Может, даже наоборот, интересно.
Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и, чтобы отвлечься, стала листать блокнот с эскизами. Но внутри оставалось лёгкое чувство недосказанности, будто пазл не складывался до конца. Марина отложила блокнот на край стола, взяла телефон и машинально пролистала ленту. Пальцы сами остановились на иконке мессенджера. Она коснулась экрана, и на дисплее всплыл знакомый диалог.
Саша.
Последнее сообщение, её, два года назад: «Я переехала. Всё в порядке». Под ним пустота. Ни прочтено, ни ответа. Экран застыл таким же, каким она его видела сотни раз. Она задержала дыхание, будто боялась, что лишний вдох нарушит этот странный, замерший мир. Два года. А для неё, как будто только вчера. Она уставилась в потолок, ощущая, как поднимается привычная волна боли.
Зачем я всё ещё жду? Что он мог бы ответить? И зачем?
Губы дрогнули в сухой усмешке. Она вернула взгляд на экран, ещё мгновение колебалась, а потом решительно потянулась пальцем к корзине. Диалог исчез. Пусто. Экран теперь был без его имени, без этой тихой занозы. Телефон лег экраном вниз. Пальцы еще секунду держали его, будто проверяя пульс, и отпустили. Воздух в комнате стоял сухой, где-то за окном глухо рычал автобус, в батарее щелкнуло. Надо встать.
На кухне привычным движением поставила чайник. Пока вода закипала, смахнула крошки со стола, вытряхнула салфетки, поменяла мусорный пакет. На подоконнике выстроились банки с кистями и карандашами, часть давно просилась в порядок. Кисти уехали в стакан с тёплой водой, карандаши в два аккуратных стаканчика: мягкие и твердые. Телефон перекочевал в ящик. Пусть помолчит. Чайник загудел, и этот звук как будто вернул привычный масштаб вещей. В кружку пакетик чая, сверху ломтик лимона и ложка меда. Первые глотки обожгли язык, но тепло быстро разошлось по плечам. Легче. Уже дышится.
Стол у окна задыхался от бумаги. Эскизы для витрины, счета, квитанции, листы с заметками: «пастель на фоне мятного», «мелкий паттерн листья/цветы», «обойтись одной гаммой». Папки поехали в стопки, крафтовые обрезки в папку «полезное», явный мусор в корзину. Движение, которое возвращает тело в настоящее.
Кружка опустела. На стол вернулась рука, в блокноте расправилась очередная ветка. Линии легли увереннее, и в голове тоже. Пусть так и будет, немного порядка, немного дела, немного тепла. Остальное догонит.
Телефон коротко дрогнул на столе. Экран вспыхнул, и первое мгновение Марина машинально подумала о спаме или напоминании от банка. Но имя на дисплее было знакомо, Даниэль.
Сообщение было коротким: «Завтра вечером. У моего друга ужин, вечеринка. Приходи со мной?»
Она перечитала дважды. Сначала равнодушно, словно это обычная рабочая переписка. Потом медленнее, вдумываясь. Ужин, компания, люди, смех, шум. Она давно не была частью таких встреч. Обычно отговорка находилась быстро, работа, усталость, или просто нежелание. Но теперь взгляд задержался на словах "приходи со мной".
Марина уронила телефон рядом с блокнотом и обхватила кружку обеими руками. Мысль зашевелилась сразу в двух направлениях. С одной стороны, шанс, возможность быть среди людей, увидеть что-то новое, почувствовать себя частью чужого праздника. С другой тревога, что всё обернётся лишними взглядами, вопросами, неловкостью. Она вспомнила Даниэля, как терпеливо слушал её, когда она пыталась объяснить ему разницу между акварельной заливкой и маркерным фоном. Он не понял, но улыбался так, будто сам факт её увлечения для него важнее любой сути.
Марина откинулась на спинку стула, подняла глаза к потолку и вздохнула. Внутри боролись два чувства. Одно шептало, да, соглашайся, хватит сидеть дома. Другое упиралось, напоминая, что на чужих вечеринках она всегда чувствовала себя лишней.
Пальцы снова потянулись к телефону. Коротко, без длинных оправданий, она написала: «Хорошо. Буду». И тут же выключила звук, будто боялась услышать быстрый ответ.
Кружка с чаем ещё тянула теплом, но внутри уже поселилось лёгкое волнение. Марина заметила, что думает не о работе, а о том, что наденет завтра. И от этого стало немного неловко самой перед собой.
