Текст книги "Тридцать девятый день (СИ)"
Автор книги: Фариса Рахман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 4.
Александр же заметил, как взгляд Марины слегка погас, будто она вдруг спряталась в себе от слишком личного вопроса. Он почувствовал, что нечаянно задел что-то болезненное и теперь пытался хоть как-то сгладить возникшую неловкость.
– Знаешь, Марин, когда я только уехал в Америку, я был уверен, что никогда не вернусь. Меня же тут все считали… Ну, знаешь сама, кем. Я думал, буду далеко, и забуду их всех. Заведу свою семью...
Марина подняла глаза и увидела, как взгляд Александра стал тёмным и глубоким, словно он смотрел куда-то внутрь себя.
– У меня была девушка там, в Нью-Йорке. Сара. Мы год встречались, потом я сделал ей предложение. Всё как надо, кольцо, ужин, счастливые фотографии… Она сказала да, и я уже чувствовал себя таким… нормальным человеком, который вот-вот начнёт жить как все. Дом, семья, дети…– Он помолчал, и голос его стал тише, почти шёпотом. – За неделю до свадьбы она просто ушла. Оставила записку на столе и больше не появилась. Написала, что не может… связываться со мной, с моей семьёй, с моими странными историями. Что это "слишком". Что у меня "слишком много прошлого". – Он усмехнулся, глядя вниз. – Знаешь, я тогда сидел с этой запиской в руке как полный идиот. Так и просидел всю ночь, даже не смог позвонить друзьям, чтобы не выглядеть совсем уж жалким.
Марина слушала, чувствуя, как в груди больно сжимается сердце. В глазах невольно появились слёзы, она смотрела на него и понимала каждое его слово, словно это была её собственная боль. Но Александр вдруг усмехнулся, слегка покачав головой, добавив.
– Самое забавное, знаешь что? Она ещё забрала с собой собаку. Представляешь, даже пёс сбежал от меня в тот день.
Марина тихо рассмеялась, одновременно вытирая выступившие слёзы и стараясь не улыбаться, потому что история была слишком грустной, чтобы смеяться.
– Господи, Саша… это же ужасно…
Он улыбнулся и покачал головой.
– Ужасно было, что пёс был мой любимый.... предатель хвостатый.
Марина закрыла рот ладонью, но улыбка уже проступала, сквозь слёзы. Он посмотрел на неё с нежностью и, не задумываясь, потянулся и мягко, чуть касаясь кончиками пальцев, стёр слезинку с её щеки. Она застыла, слегка вздрогнув от его прикосновения, и встретилась с ним глазами, растерянно, тепло, но уже не отводя взгляд.
Александр тоже замер, его пальцы медленно скользнули по её щеке вниз, и оба почувствовали, как пространство между ними исчезает, словно невидимый магнит осторожно притягивал их друг к другу.
Марина не успела ничего понять, не успела испугаться или подумать, что это неправильно, она просто закрыла глаза, когда его губы осторожно, мягко коснулись её губ. Этот поцелуй был тихим, почти невесомым, но каким-то невозможным по своей силе, заставляющим забыть всё, что было раньше.
Они медленно отстранились друг от друга, не открывая глаз ещё пару секунд, пытаясь сохранить тепло и вкус этого поцелуя как можно дольше.
Поцелуй длился всего мгновение, но показался им обоим бесконечностью. Александр чувствовал, как сердце забилось быстрее, будто впервые после долгой спячки проснувшись и пытаясь наверстать всё, что пропустило раньше. Он медленно потянулся к ней снова, уже увереннее, решительнее, пальцы осторожно скользнули по её щеке, зарылись в мягкие волосы. Он чувствовал, как Марина подаётся навстречу ему, и это придавало ему смелости.
Марина тоже потеряла на мгновение контроль. Её руки сами собой легли ему на плечи, пальцы сжались на его рубашке. Она притягивала его ближе, почти неосознанно, инстинктивно, поддаваясь внезапной волне тепла и желания, которых так долго не испытывала. Поцелуй углубился, стал смелее, жарче, откровеннее и казалось, что ещё чуть-чуть, и они оба забудут, кто они, где находятся и почему это невозможно.
Но именно в этот момент Марина ощутила резкий прилив тревоги. В голове вспыхнули картинки, Ольги Николаевны, которая может войти в любую секунду; разговоры людей, их осуждающие взгляды, её собственная мама, которая снова назовёт её неблагодарной и бездумной. Всё это моментально охладило её, заставило резко отпрянуть и отстраниться.
Она оттолкнула Александра чуть сильнее, чем планировала, глаза её были широко распахнуты, дыхание сбито.
– Прости! Господи, Саша, прости, это не должно было случиться…
Она поднялась, нервно поправляя волосы, лицо горело от стыда и растерянности.
– Марина, стой, – Александр быстро встал, схватив её за запястье, не давая уйти. Голос его был низким, взволнованным, но твёрдым. – Ты не должна извиняться. Ни за что, слышишь? Не смей винить себя за это. Я сам этого хотел. Я и сейчас хочу. Если кто и виноват, то точно не ты.
– Но… это неправильно, здесь, сейчас… Господи, если нас увидят, если кто-то узнает…– Она подняла глаза, в них блестели слёзы и страх.
– Это неважно, – перебил он её мягко, но настойчиво, сжав её руку сильнее. – Марина, послушай меня. Хватит мучить себя тем, что ты должна быть кому-то удобной и правильной. Это было хорошо. Если тебе понравилось, это ведь главное, это правильно, понимаешь?
Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, и постепенно напряжение в её теле ослабло, уступая место тихой, растерянной благодарности и облегчению. Она больше не спорила, только кивнула, опустив взгляд вниз и пытаясь успокоить бешено стучащее сердце.
Александр медленно разжал пальцы, отпустив её руку, но по-прежнему смотрел на неё так, будто готов был в любую секунду снова притянуть её к себе, если она только позволит. Но пока они просто стояли друг напротив друга, пытаясь понять, как жить дальше, теперь, когда обоим стало ясно, что вернуться к прежнему уже невозможно.
– Тебе лучше уйти, – тихо сказала Марина, стараясь придать голосу твёрдость, хотя ей это почти не удалось. – Уже поздно.
Александр ничего не ответил сразу, только молча смотрел на неё, будто пытался убедиться, что с ней всё действительно в порядке. Затем шагнул ближе, мягко коснулся пальцами её подбородка, слегка приподнимая её лицо, и осторожно, почти невесомо снова поцеловал её в губы. Этот поцелуй длился не больше секунды, но Марина успела почувствовать его нежность и тепло, от которых внутри всё снова перевернулось.
Отстранившись, Александр легко улыбнулся, не насмешливо, а с каким-то особенным внимашием.
– Спокойной ночи, мышка.
Марина мгновенно вспыхнула, слегка отводя глаза и чувствуя, как щеки заливаются краской.
– Не называй меня так, – она попыталась прозвучать сердито, но получилось тихо и даже мило, словно неуклюжий протест ребёнка.
– Как скажешь, – он усмехнулся, чувствуя, что именно это обращение ей странно подходит. Сделал шаг к двери. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и Марина осталась одна в своей комнате, которая внезапно показалась слишком тихой и пустой.
Ей было приятно, на душе стало легче, и в груди ещё ощущалось тепло от его прикосновения, от его шуток, улыбок и тихого голоса. Но почему-то, стоило ей остаться одной, в голове вновь всплыл Дмитрий. Это было почти болезненно, на фоне случившегося поцелуя и того странного, щемящего счастья она вдруг вспомнила, как Дмитрий целовал её в самом начале, тогда, много лет назад, когда их брак только начался, когда она была по-настоящему счастлива и влюблена. И теперь ей казалось, что она снова обманывает сама себя. Почему именно сейчас, когда сердце наконец начало биться чаще, в мыслях появляется он, тот, кто столько раз её предавал, отталкивал, оставлял в одиночестве? Почему снова и снова возвращается образ Дмитрия, когда она так отчаянно хочет забыть его?
Ей стало грустно и горько от этого странного внутреннего предательства, от того, что прошлое никак не отпускает её, даже когда в настоящем появляется что-то настоящее и живое. Марина сжала пальцы, борясь со слезами.
– Что же ты делаешь со мной, Дима?.. – Она знала, что ответа не получит, но от этого было только больнее. Ей казалось, что вся её жизнь сейчас висит на тонкой грани.
Марина долго не могла уснуть в ту ночь. Она лежала, глядя в потолок, слушая, как за окном ветер срывал с деревьев последние листья и шуршал ими по мокрой земле. В комнате витал едва уловимый запах шарлотки с корицей, тёплый и уютный, непривычный для этого дома. Её тело всё ещё хранило воспоминание о тепле его ладоней, о мягком, почти невесомом прикосновении губ, и сердце замирало, словно застыв в неопределённости между прошлым и будущим.
Что-то внутри неё не хотело отпускать этот странный, внезапный момент близости, который подарил ей Александр. Но другая часть её сущности, более привычная к боли, одиночеству и самоотречению, уже привычно уговаривала её вернуться на ту самую точку, в которой Марина знала, как себя вести. Ведь лучше знакомая боль, чем неизвестная радость, именно так она жила все эти годы. Она закрыла глаза, стиснула ладони, и в груди снова поднялась тревога, словно кто-то нашёптывал: «Ты опять ошибаешься. Ты снова выбираешь то, что причинит тебе боль». Но голос Александра звучал теплее, мягче, и её тревога постепенно затихла, оставляя место лишь усталой грусти и растерянности. С этой неопределённостью она и уснула, так и не приняв решения, словно стоя на перепутье, с которого не могла двинуться ни вперёд, ни назад.
Утро встретило её серым, промозглым светом, пробивающимся сквозь тяжёлые осенние облака. Дом был тихим, и Марина поняла, что сегодня, сейчас, нужно решить всё окончательно. В глубине души она уже знала ответ, надо уходить, покидать это место, в котором её так и не приняли, которое лишь сделало её тенью себя самой.
Поднявшись на чердак, чтобы забрать последние свои вещи и наконец окончательно упаковать вещи Дмитрия, Марина остановилась перед старой, облезлой дверью. Здесь царил холодный, застывший воздух, пахнущий пылью, старыми книгами. Она потянула дверь на себя, и тяжёлый, душный запах старого дерева и плесени наполнил воздух. Марина шагнула в полумрак чердака и огляделась. Коробки стояли ровными рядами, будто солдаты, замершие в ожидании приказа. Она медленно прошлась по узкому проходу, проводя рукой по старой мебели, накрытой пыльными белыми простынями.
Её внимание привлекла небольшая стопка коробок в самом углу. На них были аккуратно наклеены бумажки: «Документы Димы». Рука словно сама потянулась к коробке, и Марина, присев на старый деревянный сундук, стала медленно перебирать бумаги.
Документы были разные, старые договора, деловые бумаги, выписки со счетов. И вдруг она наткнулась на папку с короткой надписью «Завещание и условия наследства». Сердце учащённо забилось, а пальцы дрогнули, когда она начала открывать бумаги и пробегать глазами строки документов. Чем дальше она читала, тем сильнее сжималась грудь.
Каждое слово звучало холодно, бездушно, юридически точно. Она читала, не моргая, медленно, каждое слово как плевок в лицо. В документе чётко было прописано, Дмитрий становился единственным наследником только при одном условии: он должен был жениться. Не абстрактно, официально, с регистрацией, с минимум трёхлетним сроком брака, без скандалов, без разводов. Иначе всё мимо. Всё шло к другому, «страховочному» наследнику, если он не соблюдёт договор. Формулировки тянулись ровно, как сухие гвозди вбитые в стену. Только срок, печать и подпись.
Марина отложила бумаги. Лист дрожал в пальцах. Дочитав, впервые ясно увидела, что её появление в жизни Дмитрия было не чудом и не выбором сердца. Она была условием. Ступенькой, по которой он обязан был подняться, чтобы достать до чужого состояния. Не жена, а часть сделки. Не любовь, а формальность.
В горле у неё пересохло. Каждая буква словно прожигала в ней дыру, разрушая последнюю иллюзию, которую она хранила где-то глубоко внутри, что хотя бы в начале он любил её по-настоящему. Что она была нужна ему как человек, а не как бумажная галочка для семейного договора.
Марина закрыла глаза, пытаясь справиться с приступом тошноты и горечи. Голова закружилась, и она упёрлась ладонями в пыльный сундук, чувствуя, как мир вокруг рушится. Вот оно документальное подтверждение того, о чём она всегда боялась даже подумать всерьёз. Её брак, её чувства, её унижение, её терпение, всё это оказалось всего лишь «условием» для получения наследства. Простым юридическим пунктом.
Она почувствовала, как внутри поднимается глухая волна гнева. Гнев не только на Дмитрия, не только на его родителей, но и на саму себя, за то, что так долго позволяла использовать себя, принимать это, оправдывать и терпеть. Она не обязана быть чьей-то ступенькой или вещью, не обязана больше молчать и соглашаться. Эта бумага в её руках была не просто документом, она была ключом к освобождению.
Марина медленно поднялась, убрала документы обратно в коробку и плотно закрыла крышку. Теперь ей стало окончательно ясно, что уход из этого дома не бегство, не капитуляция. Это её первый настоящий поступок, сделанный для себя самой, за всю её взрослую жизнь.
Она сделала глубокий вдох и вышла из тёмного, затхлого чердака обратно в дом, в котором ей больше не было места.
Когда Марина остановилась у подножия лестницы, утренний свет, мягкий и равнодушный, пробивался сквозь полуопущенные шторы гостиной, придавая помещению обманчиво уютный вид. Она не сразу заметила Ольгу Николаевну, сидящую за столиком у окна, в кресле с идеально прямой спиной. Та словно специально дожидалась её, в элегантном костюме и с безупречной прической, лицо спокойно, но в глазах уже горел холодный, оценивающий взгляд. Она медленно подняла на Марину глаза и слегка улыбнулась, сухо, без искренности, по привычке.
– Марина, деточка, – начала она ровным, отработанным голосом, в котором сквозила вежливость, но не было ни капли настоящей теплоты. – Можно тебя на минуту?
Марина подошла ближе, стараясь выглядеть уверенно и спокойно, хотя внутри всё клокотало. Она понимала, что этот разговор давно назревал, но откладывался до того самого момента, когда Ольга Николаевна решит, что её терпение закончилось. Теперь это время явно настало.
– Конечно, – тихо ответила Марина, глядя прямо в глаза свекрови. – Что-то случилось?
Ольга Николаевна жестом указала ей на кресло напротив, давая понять, что разговор предстоит не короткий. Марина нехотя присела, чувствуя, как под её взглядом тело начинает слегка дрожать от напряжения.
– Понимаешь, дорогая, – начала Ольга Николаевна, чуть улыбаясь, но улыбка эта выглядела скорее снисходительно, чем дружелюбно. – Я хотела поговорить с тобой о твоём будущем.
– Моём будущем? – повторила Марина, стараясь сохранить ровный тон, хотя уже знала, куда заведёт разговор.
– Да, – кивнула Ольга, сцепив руки на коленях. – Я много думала об этом. И, понимаешь, дорогая, я совершенно не против того, чтобы ты начала свою жизнь заново. Напротив, даже считаю, что это правильный выбор. Здесь, в нашем доме, ты ведь сама понимаешь… тебя больше ничто не держит. Мы с Борисом Владимировичем ценим всё, что ты для нас сделала, но пора двигаться дальше.
Марина почувствовала, как её сковывает холод внутри.
– Я… понимаю, – ответила Марина, чуть опустив глаза. – И я действительно собиралась уехать отсюда. Мне не нужно, чтобы вы беспокоились.
Ольга Николаевна подняла руку, прерывая её с явной долей раздражения, едва прикрытого напускной добротой.
– Дорогая, я и не беспокоюсь. Просто решила всё объяснить чётко и ясно. Ты всегда была умной девушкой, хоть и… несколько слабохарактерной. – Она сделала паузу, словно обдумывая следующее слово, – я просто хочу, чтобы ты поняла, ты абсолютно свободна. Свободна строить свою жизнь, но уже не здесь.
В этот момент в комнату вошёл Борис Владимирович. Он остановился у порога, окинув Марину взглядом, полным холодного равнодушия и отчуждения. Его голос прозвучал грубее и прямолинейнее, чем у жены.
– Оля правильно говорит, Марина. Ты должна понять, никто не будет тебя удерживать или на что-то намекать. Но и помогать особо мы тоже не будем. Ты молодая женщина, в состоянии сама всё устроить.
Марина вздрогнула от его слов, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Она уже давно знала, что не была для них никем, кроме удобного приложения к их любимому сыну, но сейчас это прозвучало настолько открыто и грубо, что слезы предательски защипали глаза.
– Впрочем, – продолжил Борис Владимирович, чуть смягчая тон, словно хотел подвести итог всему сказанному, – мы можем оставить тебе старую квартиру, где вы жили с Димой. Считай, это наша последняя помощь. Дальше, как понимаешь, справляйся сама.
Марина подняла глаза, в которых уже явно читалось презрение, горечь и боль.
– Я никогда не просила вас ни о какой помощи, Борис Владимирович. И вы прекрасно это знаете.
– Тогда прекрасно, – холодно улыбнулась Ольга Николаевна. – Значит, мы друг друга поняли. Это облегчит всем жизнь.
Марина медленно встала, чувствуя, что каждая секунда в их обществе становится невыносимой. Она смотрела на них обоих с нескрываемым отвращением.
– Да, – тихо сказала она, – мы друг друга поняли. И знаете, я даже рада, что вы наконец это сказали. Мне давно стоило уйти отсюда и забыть о вашем существовании.
Ольга Николаевна удивлённо приподняла брови, а Борис Владимирович слегка усмехнулся, будто не ожидая от неё подобной смелости. Марина повернулась к ним спиной, взяла свою коробку и пошла к выходу. Остановившись на мгновение у двери, она обернулась.
Она всё же решила подняться наверх, не хотелось уходить молча, будто ничего не было. Остановилась у комнаты Александра, постояла секунду, потом тихо постучала, и только тогда вошла. Внутри пахло свежим бельём. Александр сидел на подоконнике, задумчиво вертел в руках какую-то мелочь, ключ или просто монетку. Он сразу поднял голову, взгляд внимательный, чуть напряжённый, но без прежней тревоги. Марине же не страшно и не неловко перед ним. Они оба уже не те, кем были всего несколько дней назад.
– Ухожу, – тихо сказала она, чуть улыбаясь уголками губ, – пришла попрощаться. – Она замялась, вдруг испугавшись, что голос дрогнет. – Спасибо, Саша. Не знаю… что бы делала, если бы не ты. Наверное, заблудилась бы окончательно.
Александр спрыгнул с подоконника и встал ближе, но не делал лишних движений. В его глазах была и поддержка, и чуть слышимая грусть, и что-то почти детское, открытое.
– Свистни и я приду, – мягко сказал он, улыбаясь так, что у Марины заныло в груди. – Серьёзно. Хочешь, просто зови. Даже если для того, чтобы выкинуть старый диван. Для всего.
Они стояли друг напротив друга, в проёме двери, и тишина вдруг стала густой, насыщенной. Александр сделал неуверенный шаг, будто хотел обнять, но не решился, остановился на полпути. Марина тоже чуть подалась вперёд, но почти сразу же отстранилась, аккуратно, почти незаметно. Он уловил это движение, едва заметную защиту, и это одновременно рассмешило его и оставило в душе горькое послевкусие.
– Ну ты и сложная, – с лёгким смешком бросил Александр, – ни в какую не дашь себя просто так схватить.
Марина улыбнулась, уже стоя на пороге.
– Теперь я могу позволить себе быть сложной, – сказала она легко. – Даже слишком.
Они оба тихо рассмеялись. Теперь у них есть нечто большее, чем просто чувство или память. Есть уважение к свободе друг друга и к собственному выбору.
– Береги себя, Марина, – сказал он напоследок, а она, не оборачиваясь, ответила.
– Ты тоже, Саша.
Глава 5.
Прошло несколько дней. Казалось бы, должно было стать легче, никакой больше роли, никакой вымученной вежливости, никакого чужого дома. Но жизнь не наполнилась ни свободой, ни радостью – наоборот, всё стало вязким, медленным, будто Марина забрела в густой туман и не знала, куда идти дальше.
Она подолгу сидела на кухне просто смотря в окно, курила одну сигарету за другой, едва замечая, как за окном меняется свет. Дни сливались в один, и иногда ей казалось, что уверенность и бодрость, которые она показывала при прощании, были у кого-то другого, не у неё. Сны путались с воспоминаниями, а будущего будто не было вовсе, только эти стены, эти чашки, холодная вода из-под крана и сигаретный дым.
Однажды утром, когда Марина снова не смогла заставить себя выбраться из старого кресла, её словно накрыло волной, воспоминания вспыхивали одно за другим. Вот она сидит здесь с Димой, он открывает окно, приговаривает, что свежий воздух полезен. Вот они едят суп, приготовленный ею на скорую руку. Вот смеются, ругаются вполголоса, уткнувшись в тарелки. Потом за послышится стеной глухой стук кровати, страстный шёпот, потом долгие объятия. Всё казалось таким реальным, что Марина вцепилась руками в столешницу, будто боялась упасть.
Её тело само вспомнило эти мгновения, запах его кожи, тяжесть его рук, вкус старого вина на губах. Слёзы просто хлынули, такие обильные, что лицо опухло, веки слиплись от соли, нос заложило.
Она не помнила, сколько плакала, просто потом медленно поднялась, побрела в ванную, чтобы хоть как-то прийти в себя. Холодная вода на лице показалась спасением, но она почувствовала что-то неестественное, по ногам бежала теплая влага. Вгляделась вниз, по плитке растекалась вода.
– Блять… – устало выдохнула Марина, оглянувшись.
Ванная уже наполнялась лужами, из-под тумбы била тонкая струя. Она металась по квартире, хватала тазики, кастрюли, заматывала полотенцем, но вода только прибывала, паника поднималась до самой макушки, руки тряслись, в голове звенела пустота.
В входную дверь громко постучали. Марина кинулась открывать, и на пороге стояла молодая женщина, в ярком халате, с растрёпанными волосами и таким лицом, будто она уже час терпит конец света.
– Здрасьте, – с ходу выпалила соседка. – У вас, случайно, не потоп? А то у меня по потолку прям река течёт. Вы б там, может, кран перекрыли, что ли?..
Марина застыла, не зная, то ли смеяться, то ли снова плакать. Всё, что осталось, только развести руками и кивнуть, почти виновато.
– Потоп, – хрипло подтвердила она, – и, кажется, не только у меня.
Соседка вздохнула и тут же закатала рукава.
– Ну, пошли смотреть, чего там у вас натворилось, – решительно сказала она, – я в сантехнике не ас, но хоть морально поддержу.
Они вдвоём кое-как справились с водой, соседка быстро нашла вентиль и решительным движением перекрыла трубу. Вода перестала прибывать, и теперь пол был усеян мокрыми полотенцами, тряпками и тазами, расставленными в бессмысленном порядке.
– Ну, вот и всё! – соседка с победным видом выпрямилась, вытирая мокрые руки о халат. – Это временно, конечно. Трубу надо менять, так что вызывай сантехника, пока снова всё не прорвало.
Марина растерянно кивнула, чувствуя себя нелепо и беспомощно. Она принялась торопливо убирать мокрые вещи с пола, бормоча извинения.
– Я не знаю, как так получилось... Я обязательно оплачу ремонт, и трубу эту новую куплю, и потолок вам покрасим…
Соседка перебила её громким смешком и слегка шлёпнула по плечу.
– Да брось ты! Это ж мелочи, жизнь такая штука, то трубы, то люди. Вот если бы ты в позу встала и орала, что не виновата, тогда б я тебя и выпорола как следует! А так, ерунда!
Марина невольно улыбнулась и подняла на неё глаза. Соседка была живой и простой, чуть старше Марины, с короткими взлохмаченными волосами и проницательным взглядом карих глаз.
– Кстати, меня зовут Света, если что, – представилась она с лукавой улыбкой. – А тебя как?
– Марина, – тихо ответила она, пытаясь унести гору мокрых полотенец.
Света, следуя за ней в комнату, вдруг замолчала и внимательно оглядела кухню. Остановилась на столе, усыпанном окурками и переполненной пепельнице, затем медленно перевела взгляд на опухшие глаза Марины.
– Слушай, ты что, с кем-то рассталась, что ли? – осторожно, но прямо спросила она.
Марина вздрогнула от неожиданности и чуть виновато пожала плечами, опуская взгляд.
– Можно и так сказать...
– А-а-а, – понимающе протянула Света, присаживаясь за стол и сразу пододвигая себе стул. – Понятно. Ну, классика жанра, депрессия, сигареты, потоп. Ты вообще в порядке хоть?
Марина не сдержала нервный смешок.
– Вроде да, но это не точно.
– Ну и давно это твоё "не точно" длится? – Света вскинула брови, глядя прямо на неё.
Марина снова пожала плечами, опуская глаза в пол.
– Да уже пару недель. Или пару лет. Я уже сама не знаю.
Света сочувственно кивнула и подперла щёку рукой.
– Так… ну а мужик-то хоть стоил этих жертв? Красивый, богатый, или хотя бы гений какой-нибудь?
Марина усмехнулась, прикуривая новую сигарету и садясь напротив.
– Скорее сложный. В основном только это и было.
– Понятно, значит, красивый, – Света вздохнула, закатывая глаза. – Эти красавцы всегда проблем больше доставляют, чем радости. Ну а ты чего? Сама ушла или выгнали?
Марина слегка улыбнулась, глядя на горящий кончик сигареты.
– И сама ушла, и выгнали одновременно. Семья его решила, что я не вписываюсь в концепцию, а я, в общем-то, и не стала возражать.
Света цокнула языком.
– Ишь ты, "концепция"! Буржуи, что ли?
Марина снова коротко усмехнулась, кивнув.
– Что-то вроде того.
Света задумчиво поглядела на неё.
– Ну и фиг с ними. Знаешь, я уже второй раз замужем. Первый был гад такой, красивый и тоже с "концепцией". Вечно недоволен, то котлеты не так, то я не так. Потом выгнала его к чертям, и знаешь, через полгода поняла, для чего вообще мучилась? Сейчас второй муж, Вася мой, не особо красавец, но свой, родной, а главное, котлеты все ест и не ворчит. И концепции у него одна, пиво по пятницам и футбол.
Марина наконец искренне засмеялась, почувствовав, как напряжение чуть-чуть ослабло.
– Мне бы так... без концепций…
Света хлопнула ладонью по столу.
– Значит, решено! У тебя теперь концепция, новая жизнь без лишних концепций! Начнём с трубы. Завтра придёт мой Васёк и заменит тебе её. И вообще, Марин, хватит уже страдать тут одной. Заходи лучше вечером чай пить. Только без сигарет, а то у меня кот астматик, ещё чихать начнёт.
Марина, вытирая последние слёзы и улыбаясь сквозь опухшие глаза, ей действительно полегчало. Света была простой, громкой и абсолютно живой, и рядом с ней сама жизнь вдруг перестала казаться такой тяжёлой и безысходной.
На следующий день Марина проснулась рано, почти удивившись этому. Голова была тяжёлая, но странно ясная, будто после долгой болезни наступило облегчение. Потоп, визит Светы, бесконечные сигареты и слёзы, всё казалось каким-то странным сном.
Она медленно побрела на кухню, намереваясь сварить кофе. Там уже привычно пахло сыростью и сигаретами, но почему-то сегодня это не раздражало так сильно, как вчера. Пока кофе медленно капал в чашку, Марина заметила своё отражение в окне, опухшие глаза, бледное лицо и взлохмаченные волосы. Вид, мягко говоря, был не самый лучший. Она вздохнула, опустилась на табурет и откинулась к стене, прикрыв глаза. В дверь вдруг громко постучали. Марина вздрогнула, но на этот раз уже не так растерянно, в этом стуке слышался знакомый голос соседки.
– Эй, проснулась? Давай открывай, я с подмогой!
Марина открыла дверь, и перед ней возникла улыбчивая Света, а за её спиной стоял высокий, крепкий мужчина с добродушным и простым лицом. В руках он держал внушительный набор инструментов.
– Вот, знакомься, – бойко сказала Света, толкая его в квартиру. – Это мой Василий, специалист широкого профиля и узкого крана. Васёк, это Марина, наша вчерашняя жертва коммунального бедствия.
Василий улыбнулся добродушно и кивнул Марине.
– Добрый день! Ну, показывайте, где у вас труба приключилась?
Марина проводила их в ванную. Василий сразу приступил к делу, громко звеня инструментами и что-то бормоча себе под нос. А Света, усевшись на край ванны, принялась тараторить, будто они были знакомы всю жизнь.
– Ну как ты тут? Вижу, не плакала больше? Правильно, нечего, лучше пойдём сегодня ко мне на чай, я тебе такой тортик испеку, пальчики оближешь! Мои торты даже сантехников с толку сбивают, не то что женщин в депрессии.
Марина усмехнулась и пожала плечами, но тут же сдалась под пристальным взглядом соседки.
– Хорошо, приду. А то вдруг ещё какой-нибудь потоп случится, а тебя рядом не окажется.
Света рассмеялась в голос.
– Вот именно, страхуйся заранее!
Василий выглянул из-под раковины и с серьёзным лицом сообщил.
– Девчонки, трубе конец. Я тогу временно запаять, но вообще надо менять. Если вы ещё немного пострадаете, то через пару часов всё будет готово.
Марина благодарно улыбнулась.
– Спасибо, я даже не знаю, что бы без вас делала.
– Ничего бы не делала, – снова встряла Света, – сидела бы и курила дальше. Кстати, заканчивай ты уже с этим. Я тебе валерьянку куплю, дешевле выйдет, чем сигареты твои.
Марина тихо засмеялась, снова почувствовав прилив какой-то странной, давно забытой лёгкости. Слова Светы не обижали, наоборот вызывали улыбку.
– Так, значит, говоришь, рассталась с красавцем? И не жалеешь, небось?
– Не знаю, – честно призналась Марина. – Иногда кажется, что наоборот, слишком поздно всё поняла.
– Поздно не бывает. Бывает не вовремя. А у тебя сейчас самое что ни на есть время. Слушай старших, я плохого не посоветую.
К обеду Василий завершил ремонт. Марина настояла на том, чтобы заплатить ему за работу, хотя он скромно отмахивался, повторяя, что это соседская взаимовыручка. В конце концов, он сдался, когда она сунула деньги в карман его куртки, сказав.
– И даже не пытайтесь отказаться. Иначе я ещё одну трубу сломаю.
Света весело хмыкнула.
– Смотри-ка, а наша тихая Марина оказалась с характером!
Когда они ушли, Марина осталась в квартире одна, но теперь одиночество не казалось ей таким удушающим. Она методично убрала остатки беспорядка, выбросила набитую до краёв пепельницу и открыла окно. Свежий воздух наполнил комнату, вытесняя запах сырости и сигаретного дыма. Как же сильно ей не хватало именно этого простого действия, открывать окна и позволять чему-то новому проникать в её жизнь.
Марина встала у зеркала, поправляя волосы. Простая водолазка, тонкий слой туши, чуть блеска на губах, казалось бы, ничего особенного, но лицо отражения уже не казалось ей потерянным. Усталым да. Но не разбитым. По крайней мере, не сегодня.
Она постучала дверь. Открыли почти сразу.
– Вот и явилась, – фыркнула Света, облокотившись о косяк. – Я уж думала, ты нас бойкотируешь.
– Старалась не мешать, – ответила Марина. – И вообще, ты же занята, дети, муж...
– Вот именно, – кивнула Света. – И поэтому мне, как никогда, нужен повод сбежать на кухню и сожрать полторта. Проходи.
Квартира у неё была как лоскутное одеяло, всё чуть кривовато, но с душой. Где-то детские рисунки, на диване клубком свернулся упитанный рыжий кот, в углу стояла наполовину разобранная сушилка, на ней висели носки, майки и одна мохнатая пижама с зайцами. На столе уже ждал торт, высокий, домашний, местами подрумянившийся, пахнущий сгущёнкой и орехами.
