Текст книги "Тридцать девятый день (СИ)"
Автор книги: Фариса Рахман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава 2.
– Только не делай такое лицо, – буркнула Татьяна, – и не уходи никуда, понятно? Хватит этих твоих обид и прогулок. Ты должна быть благодарна этой семье, а не вести себя как…
– Как кто? – тихо спросила Марина, не поднимая глаз.
– Как бедная родственница, – шепнула мать с нажимом. – Помни, где твое место.
Татьяна развернулась, не дожидаясь ответа, и ушла дальше по коридору, оставив Марину снова одну, только теперь у неё не было даже сил злиться. Марина осталась в коридоре одна, чувствуя, как в груди скребутся злость и усталость. Она глубоко вздохнула, выпрямила спину, за дверью слышались смех, звон посуды и кто-то снова громко восхищался талантом Ольги Николаевны держать стол и семью «на высоте».
Она машинально провела пальцем по холодной поверхности комода, задержалась у зеркала. В отражении, всё та же аккуратная причёска, строгая одежда, взгляд, в котором трудно было узнать себя прежнюю. На секунду захотелось расплакаться, но вместо слёз на губах появилась упрямая, уставшая усмешка.
Помни, где твоё место…
Мамин голос будто преследовал её эхом из комнаты в комнату. Марина тихо рассмеялась, коротко, без радости. Она прошла в гостиную, где гости уже начали собираться в кучки по интересам. Вокруг Ольги Николаевны стояли дамы постарше, восхищались порядком в доме, хвалили закуски, обсуждали украшения на столе. Отец Дмитрия уверенно вел мужской разговор о рынке и политике, смеясь над чужими шутками. Татьяна Игоревна вспорхнула к знакомой паре, громко представила Марину, как «нашу дорогую дочку, умницу, вдову лучшего сына семьи», дав понять, что рассчитывает на её мягкую улыбку и любезность.
– Очень приятно, – вежливо сказала Марина, пряча настоящие мысли под маской вежливости. – Надеюсь, вы хорошо доехали.
– Прекрасно! – ответила женщина в лиловом шарфе, быстро переводя разговор на новую сумку и последний отпуск.
Всё это походило на плохо срежиссированный спектакль, в котором Марина давно разучила текст, но по привычке ещё выходит на сцену. Она стояла среди людей, отвечала по шаблону, ловила случайные взгляды и иногда украдкой следила за Александром, который думал, что незаметно присаживался за стол. Внутри нарастал знакомый холод, чувство, что для всех она либо приложение к умершему мужу, либо шанс для матери получить знакомство, либо просто пустое место.
А раньше всё было по-другому…
В памяти всплыл вечер в маленькой съёмной квартире на окраине города, ещё до брака. Там пахло краской и мятным чаем, на столе всегда лежали её зарисовки. Марина сидела у окна, болтала по телефону с подругой и рисовала какую-то фантазию на старой обойной бумаге.
– Слушай, если он такой идеальный, чего ты ждёшь? – смеялась в трубке подруга Юля.
– Ничего не жду, просто живу, – отвечала Марина. – Мне и так хорошо, серьёзно. Я могу рисовать, пить чай, быть собой.
– Это пока ты не вышла замуж, – дразнила подруга. – А там держись, будешь как все…
Марина засмеялась, не веря, что в этой шутке окажется больше правды, чем хотелось бы. Она закрыла окно, смахнула крошки с подоконника и подумала, что счастье, это когда никто не смотрит тебе в спину.
Теперь за её спиной были все. И каждый что-то ждал.
Марина машинально улыбнулась новому гостю, взяла бокал с водой и задумалась, как долго ещё сможет играть чужую роль, прежде чем кто-нибудь из них, наконец, спросит, чего хочет она сама.
Марина стояла у окна, незаметно наблюдая за гостями, и чувствовала, как сцена за сценой день уходит в привычный туман. К ней подходили, брали за руку, снова и снова выражали сочувствие, говорили красивые слова, будто отмечали не прощание с человеком, а важный юбилей. Она механически отвечала, улыбалась, благодарила, смотрела в глаза, которые в этот день казались все одинаково пустыми.
– Ты держишься прекрасно, Марина, – произнесла сухощёкая дама с жемчужной брошью. – Такая сильная, такая умница. Вот уж правда, украшение семьи.
– Спасибо, – мягко отозвалась Марина, чуть наклонив голову. В этот момент она как будто действительно превратилась в часть интерьера, ровно такой, какой хотят видеть хозяйку дома.
Рядом мама с сияющим лицом знакомила её с ещё одной важной гостьей.
– Это та самая Марина, про которую я вам рассказывала. Нашей семье так повезло!
У Марины вспыхнул памятный момент, на мгновение гостиная исчезла, вместо неё всплыла совсем другая комната, её маленькая кухня со старым чайником и двумя чашками на столе.
Несколько лет назад. Тот же осенний вечер, только тёплый и домашний. Дмитрий, только что пришедший с работы, снял пиджак, выглядел усталым, но спокойно счастливым.
Марина сидела за столом, что-то рисовала в блокноте, очередные зарисовки, которые ей казались слишком простыми, чтобы кому-то показывать.
– Что рисуешь? – спросил он, подходя сзади.
– Ничего особенного, – чуть смутилась Марина, закрывая рисунок ладонью. – Просто ерунда.
– Можно посмотреть? – он говорил спокойно, как всегда, без нажима.
Она показала ему страницу, там были нарисованы два силуэта на фоне длинной аллеи, уходящей вдаль. Дмитрий сел напротив, взял её за руку, движение было не спонтанным, а как будто очень осознанным, выстраданным.
– Ты ведь знаешь, что ты для меня самая родная? – спросил он почти шёпотом.
Марина посмотрела на него удивлённо, чуть растерянно.
– Знаю, – ответила она тихо, опустив глаза.
Он положил на стол маленькую коробочку, не банальный красный футляр, а скромную коробочку перевязанной лентой.
– Я не умею делать красиво, – сказал Дмитрий, улыбнувшись, – но мне хочется, чтобы ты всегда была рядом.
Она открыла коробочку, внутри лежало тонкое золотое кольцо с круглым камнем.
– Ты выйдешь за меня? – спросил он просто, честно, как будто для него важна только её реакция.
Марина не сразу смогла что-то сказать, но по её улыбке, по тому, как заблестели глаза, он понял, да, она согласна.
– Конечно, Дима… Конечно.
Они долго сидели за столом, держась за руки, не говоря ни слова. В тот вечер казалось, что впереди у них только тепло, только свет, только самые простые радости.
В зале кто-то громко рассмеялся, хлопнули дверцы шкафа, Татьяна Игоревна что-то настойчиво объясняла очередному гостю, Марина вернулась в реальность с лёгкой тоской, ощущая, как размывается грань между тем, что было, и тем, что осталось. Она всё ещё держала в руке бокал с водой и не спешила возвращаться в разговоры, где её присутствие было лишь частью обязательного сценария.
Вечер опустился на дом, уставшие гости постепенно расходились, унося с собой корзинки с угощениями, зябко кутаясь в шарфы и шепча друг другу последние пожелания здоровья. На пороге всё чаще звучали “спасибо за приём” и “держитесь”, но в воздухе уже витало облегчение, праздник официальной скорби окончен.
Когда последний автомобиль скрылся за поворотом аллеи, в доме воцарилась усталая тишина. На кухне негромко переговаривались прислуга, собирая посуду и накрывая оставшиеся блюда плёнкой. В гостиной семья, наконец, оказалась наедине.
Борис Владимирович устроился в кресле с газетой, одним глазом следя за тем, чтобы никто не нарушал его покой. Ольга Николаевна сидела на краю дивана, сжимая платок в руке. Александр прислонился к подоконнику, взгляд его был затуманен. Татьяна Игоревна перебирала салфетки и напоминала себе, что завтра обязательно позвонит двум новым знакомым.
– Вот и всё, – вздохнула Ольга Николаевна, промокая глаза краешком платка. – Как быстро всё проходит. Как будто только вчера мой мальчик вернулся из института, такой уверенный, умный…
Она тихо всхлипнула и, словно сама себя уговаривая, заговорила чуть громче:
– Все сегодня такие слова говорили… И правда ведь, он был не просто хороший сын. Он был нашей опорой, наше будущее. Никогда не подводил, всегда был примером для Александра…
Она бросила долгий взгляд на младшего сына, в котором сквозило не только горе, но и немой упрёк, даже не вопрос – почти обида на жизнь: почему всё сложилось не так?
Борис Владимирович пробурчал что-то про сильных людей и про то, что “жизнь есть жизнь, ничего не попишешь”, но глаза его оставались сухими.
Марина слушала все эти слова вполуха, будто находилась в другой комнате – или даже в другом времени. Перед глазами встала та ночь, когда всё изменилось.
Поздний вечер опустился на дом, уставшие гости постепенно расходились, унося с собой корзинки с угощениями, зябко кутаясь в шарфы и шепча друг другу последние пожелания здоровья. На пороге всё чаще звучали “спасибо за приём” и “держитесь”, но в воздухе уже витало облегчение: праздник официальной скорби окончен.
Когда последний автомобиль скрылся за поворотом аллеи, в доме воцарилась усталая тишина. На кухне негромко переговаривались прислуга, собирая посуду и накрывая оставшиеся блюда плёнкой. В гостиной семья, наконец, оказалась наедине.
Борис Владимирович устроился в кресле с газетой, одним глазом следя за тем, чтобы никто не нарушал его покой. Ольга Николаевна сидела на краю дивана, сжимая платок в руке. Александр прислонился к подоконнику, взгляд его был затуманен. Татьяна Игоревна перебирала салфетки и напоминала себе, что завтра обязательно позвонит двум новым знакомым.
– Вот и всё, – вздохнула Ольга Николаевна, промокая глаза краешком платка. – Как быстро всё проходит. Как будто только вчера мой мальчик вернулся из института – такой уверенный, умный…– Она тихо всхлипнула и, словно сама себя уговаривая, заговорила чуть громче. – Все сегодня такие слова говорили… И правда ведь, он был не просто хороший сын. Он был наша опора, наше будущее. Никогда не подводил, всегда был примером для Александра…– Она бросила долгий взгляд на младшего сына, в котором сквозило не только горе, но и немой упрёк, даже не вопрос, почти обида на жизнь, почему всё сложилось не так?
Борис Владимирович пробурчал что-то про сильных людей и про то, что “жизнь есть жизнь, ничего не попишешь”, но глаза его оставались сухими. Марина слушала все эти слова вполуха, будто находилась в другой комнате или даже в другом времени. Перед глазами встала та ночь, когда всё изменилось.
…Телефон зазвонил среди ночи, неожиданно, режуще, как будто кто-то ударил по нерву.
Марина стояла на кухне, листала старые счета и выцветшие записки, пытаясь заглушить пустоту в доме. Часы показывали далеко за полночь. Дмитрий не звонил, не писал, и в этот вечер она даже не ждала его, слишком часто он задерживался.
Звонок вонзился прямо в виски. Она дрожащей рукой сняла трубку.
– Да?
Голос был чужой, строгий, почти безжизненный.
– Это больница №16. Вы жена Дмитрия Борисовича?
– Да…
Она услышала, как у неё перехватило дыхание.
– Ваш муж попал в серьёзную аварию. Он в реанимации. Состояние критическое.
Затем последовали короткие инструкции, куда ехать, с кем говорить. Марина кивала в трубку, ничего не понимая. Она не помнила, как вызвала такси, как накинула на плечи первое попавшееся пальто. Всё тело действовало само, как в бреду. На улице моросил холодный дождь, каждое пятно света казалось особенно жестоким, каждый встречный человек чужим.
Коридоры больницы были ярко-белыми, пустыми, стерильными. Медсёстры шептались, избегая встречаться с ней взглядом. Марина прижала к груди телефон, ощущая, как пальцы онемели от холода и страха. Врач вышел к ней только через полчаса, которые растянулись на целую жизнь.
Он был молчалив и бледен, глаза опущены.
– Мы делали всё, что могли. К сожалению… Он скончался.
Марина смотрела на врача, но ничего не слышала. Всё вокруг залило чёрным шумом. Она не закричала, ни тогда, ни потом. Просто села на пластиковый стул в коридоре, уронила голову на руки, не замечая ни времени, ни слёз, ни собственных движений. Ощущение, будто в груди пустота, такая глубокая, что даже воздух туда не проходит.
Горе оказалось не криком, не рыданием, не стенами и не драмой на людях, оно было безмолвным, ледяным. Она не могла сказать ни слова, никому позвонить, ни о чём попросить. Не могла даже вспомнить, как выглядел Дмитрий несколько часов назад. Она выпрямилась, перед ней была новая, невыполнимая задача, позвонить родителям Дмитрия.
Пальцы дрожали. Она не сразу смогла набрать номер. На экране имя: “Ольга Николаевна”. Гудки казались вечностью, пока наконец не ответил заспанный, хрипловатый голос Бориса Владимировича.
– Да, Марина, что там у вас?
Марина попыталась дышать ровнее, но голос всё равно дрожал.
– Борис Владимирович… это Марина…
– Что случилось? – насторожился он, улавливая в голосе нечто не то.
– Дима… авария… Его больше нет… – голос сорвался, последние слова вышли шёпотом.
На другом конце линии наступила пауза, настолько тяжёлая, что Марина подумала, связь прервалась. Потом вдруг раздался сдавленный крик Ольги Николаевны, которая услышала разговор.
– Что? Нет! Этого не может быть!
– Марина, ты что несёшь? – Борис Владимирович уже не контролировал интонацию, голос срывался и становился резким, отчаянным. – Как… Как это? Где ты, Марина?
– В больнице… В реанимации… – она почти не слышала себя, только ловила сквозь телефон рыдания.
На том конце раздались хлопки, возня, Ольга Николаевна буквально вырвала телефон.
– Марина! Марина! Что случилось? Где мой Дима? Где мой мальчик?!
Теперь её голос уже был визгливым, почти безумным. Марина слышала в трубке настоящую, животную боль, такую, какая бывает только у матери, потерявшей сына.
– Его нет… – тихо повторила Марина, понимая, что каждое слово, как новый удар.
– Нет! Нет! – Ольга Николаевна плакала, стонала, буквально билась в истерике. – Что я теперь буду делать? Что мне теперь жить? Он же был мой, единственный, всё, что у меня осталось!
– Как же так… – Борис Владимирович уже не пытался скрывать слёзы, голос сломался окончательно.
– Почему… Почему не я?
Дальше Марина уже почти не слышала слов. Только глухие рыдания, крики, бессвязные проклятия и мольбы. На том конце трубки рушился мир двух взрослых людей и Марина вдруг почувствовала невыносимую вину за то, что она осталась, а их сын нет.
Когда звонок оборвался, она просто сидела на холодном стуле, ощущая себя не человеком, а тенью, куском пустоты, через которую проходит чужое горе и уже не спрашивает, готова ли она это вынести. Телефон выпал из рук Марины, и она некоторое время сидела, не двигаясь, чувствуя лишь пульсирующую боль в висках и слабость в коленях. В голове до сих пор звучали крики Ольги Николаевны, срывающийся голос Бориса Владимировича, рыдания, всё это разом превратилось в тягучий гул, который не отпускал даже на улице, когда она вышла к дороге и дождалась такси.
Всю дорогу до дома она молчала, смотрела в окно, даже не замечая, как на стекле растекаются капли дождя. Машина плавно катилась по пустым улицам, и город казался ей теперь каким-то чужим, выцветшим, не своим. Таксист пару раз оглянулся, хотел что-то сказать, но увидел её лицо и предпочёл оставить тишину.
Когда она открыла дверь в дом, её встретил холод и пустота. Всё было по-прежнему, аккуратные вещи Дмитрия на вешалке, его папка на комоде, чашка с недопитым чаем. Только теперь всё это было вдруг бесконечно далёким, потерявшим смысл. Марина прошла на кухню, поставила сумку и, не включая свет, на ощупь нащупала кран, налила себе воды, но так и не смогла сделать глоток.
Всё вокруг будто выцветало, растворялось. Тишина была настолько густой, что в ней слышалось эхо больничных коридоров и маминых рыданий.
Она прошла в спальню, присела на край постели. Села, не раздеваясь, не меняя обувь, не заботясь о том, что замёрзли руки. Просто сидела, чувствуя себя будто застывшей внутри, как в лёд. Внутри всё было выжжено, опустошено. Даже слёзы не хотели идти, осталась только ломота в груди и невыносимое ощущение: всё, что было жизнью, оборвалось навсегда. Только тогда, в этой неподвижной ночи, впервые за много лет Марина позволила себе беззвучно выдохнуть и заплакать. Не так, как плачут на публике, не для кого-то, а сама для себя, коротко, отчаянно, будто с этим криком вырывается наружу вся невозможность жить дальше, как раньше.
В гостиной Ольга Николаевна снова заговорила о Дмитрии. Голос сделался мечтательным, с едва заметной тенью упрёка.
– Вот бы он сейчас был здесь… Он бы всё устроил, нашёл нужные слова, помог каждому.
Взгляд её скользнул по комнате и задержался на Александре. Сравнение было слишком явным. Александр уловил это, выпрямился и без слов вышел в коридор, не желая продолжать немой спор.
Татьяна Игоревна уже собирала свои вещи и легонько подтолкнула Марину.
– Пойдём, доченька. Ты устала. Завтра надо быть свежей.
Марина поднялась. Тело словно налилось свинцом. На пороге она оглянулась. Кто-то громко сокрушался, кто-то молчал, кто-то уже торопился домой. Каждый проживал утрату по-своему. Её собственное горе будто растворилось в общей массе приличий и дежурных слов. В коридоре Марина машинально провела пальцем по бледной полоске на безымянном пальце, следу от кольца и поймала себя на том, что вновь прикусила внутреннюю сторону щеки.
В ту ночь, когда погиб Дима, она набрала номер матери. Пальцы дрожали, сердце стучало где-то в горле, но тянуть было нельзя.
– Алло, – сонно и раздражённо откликнулась Татьяна Игоревна. – Марин, что случилось. Почему так поздно.
Марина закрыла глаза. Слова всё равно прозвучали чужим, плоским голосом.
– Мама… Димы больше нет. Он погиб.
Пауза на другом конце тянулась мучительно долго. Потом прозвучал резкий вдох, и слова посыпались скороговоркой.
– Господи… Как это нет. Что ты говоришь. Вот беда… Такая надежда была, всё так хорошо складывалось… Думала, ты наконец обустроишься, а теперь что. Всё сначала… Ты держись, конечно, но что мы теперь будем делать. Я всем рассказывала, какой у тебя муж, все завидовали…
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось, будто пустая банка зазвенела от чужой, не её боли.
– Мама, мне очень плохо, – прошептала она.
– Плохо… – откликнулась Татьяна, и в голосе было больше сожаления о несбывшемся, чем тепла. – Главное держись. И, пожалуйста, не вздумай кому-нибудь что-то рассказывать лишнее про их семью. И не плачь. Завтра придётся всем показываться, лицо береги.
Где-то между этими фразами Марина поняла, мать оплакивает не мужа дочери и не её боль, только свою сорвавшуюся надежду. Мысли матери становились всё громче, мельчали в советах, сливались в гул. Марина смотрела в темноту и думала одно. Похоже, теперь она совсем одна.
Ночь была такой тихой, что в гостиной слышно, как часы отмеряют минуты одиночества. Лежа в постели, Марина уловила знакомый пустой спазм в животе. За весь день она не съела ни крошки. Накинув кардиган, босиком прошла по коридору. Лунный свет заливал кухню, превращая привычные предметы в мягкие серебристые силуэты. Включать свет не хотелось.
В холодильнике нашёлся завёрнутый в плёнку пирог. Она отщипнула кусок прямо руками. Холодная, сочная корица вдруг показалась почти роскошью. Нащупала лимон, залила кипятком. Движения были автоматическими, как ночной ритуал. Села на пол, облокотившись о кухонный остров, и ела торопливо, с набитыми щеками, глядя, как лунный блик дрожит на стене. На минуту стало легче.
Наверху послышались неторопливые шаги. Скрипнула лестница. Дверь кухни приоткрылась. В проёме возник Александр, треники, старая футболка, растрёпанные волосы, вид человека, уверенного, что в этот час дом принадлежит только ему. Он зевнул, подошёл к холодильнику и, не оборачиваясь, пробормотал вполголоса.
– Чем угощают приличных людей ночью. Рыбный салат… вчерашний оливье… Сыр в два часа, смело.
Марина едва сдержала смешок. Он уже захлопывал дверцу, когда краем глаза заметил тёмный силуэт у пола, отражение глаз, и вздрогнул так, что чуть не уронил банку с огурцами.
– Мать честная… Тут домовой.
– Тс-с, – выдохнула Марина, прижимая тарелку к груди. – Здесь все свои.
– Марина, – он прищурился. – Я уж подумал, у меня галлюцинации.
– Не пугайся, – промычала она сквозь пирог. – Просто очень голодная.
Александр перевёл дух и прислонился к холодильнику.
– Предупреждать надо. Я чуть инфаркт не получил.
– Нельзя предупреждать, – кивнула она серьёзно. – Это тайная вечеринка для отчаявшихся.
– Тогда я с пропуском, – он опустился на пол рядом. – Где пирог.
– Только попробуй, – Марина подтянула блюдце ближе.
– По-братски. Кусочек, – он сделал умоляющее лицо.
– Ладно. Но никому об этом не говори, – она отломила край.
– Клянусь здоровьем, – он взял кусок и осмотрелся. – Иногда ночной перекус, единственное, что спасает.
– И единственное, что сближает, – ответила она и непроизвольно улыбнулась.
Они сидели на полу и жевали в полголоса, как заговорщики. Лунный свет, тени, лёгкий пар от кружки, на несколько минут мир перестал быть чужим. Александр поднялся первым, потянулся.
– Пойду, пока нас не обнаружили.
– Иди. Пирог я замету, – Марина кивнула.
Они обменялись короткими взглядами, каждый по-своему благодарный этой странной паузе и разошлись по комнатам. Сон всё равно вышел коротким и беспокойным, но он пришёл, беспокойный, но всё-таки сон.
Утром, когда дом ещё только просыпался, Марина и Александр оказались вместе у входа, Ольга Николаевна попросила их привезти несколько вещей из города. Машина плыла по улицам, за окнами мелькали редкие прохожие и хмурые деревья. В салоне стояла почти плотная тишина, только едва слышно работал обдув. Марина смотрела в окно, и отражение её лица казалось усталым, отстранённым. Александр крутил руль одной рукой, другую сжимал в кулак на коленях. Он не сразу решился заговорить.
– Марина…– Она чуть повернула голову, но не встречалась с ним взглядом. – Я хотел бы… ну, в общем, я вчера был неправ, – он помолчал, подбирая слова. – В домике. Мне не следовало на тебя давить вот так, с этими расспросами, упрёками… Я погорячился. – Он слабо усмехнулся, не сводя глаз с дороги. – Не знаю, что на меня нашло. Просто хотелось… Понять, кто ты на самом деле. А получилось, будто допрос устроил.
Марина чуть улыбнулась уголком губ, всё так же глядя вперёд.
– Бывает. В этом доме все привыкли выяснять, кто кому что должен и почему не такой, как надо.
– Но всё равно, – Александр говорил уже мягче, – не имел права так на тебя наезжать. Прости. Я слишком много наслушался про тебя… про идеальную вдову, про правильную невестку. – Он шумно выдохнул. – А на самом деле ничего не знаю. Только то, что хочу узнать без всех этих масок.
Марина наконец посмотрела на него, в глазах ирония и усталость.
– Саша, если бы я была такой идеальной, как они говорят, я бы тебя, наверное, тогда выслушала молча и пошла дальше делать идеальные бутерброды. – Она улыбнулась уже чуть мягче. – Но, видишь, даже я могу злиться и защищаться. Мы оба вчера перегнули.
– Пожалуй, нам обоим пора перестать верить семейным историям и говорить друг с другом напрямую. – Он добавил уже почти весело. – Хотя, если вдруг опять полезу в душу, просто швырни в меня подушкой. Или пирогом.
Марина хмыкнула, облегчённо выдохнула и впервые за эти дни почувствовала, что ей не нужно защищаться.
– Договорились, – сказала она, – но пирог всё же, жалко.
Машина ехала по утреннему городу. Асфальт ещё блестел после ночного дождя. За окнами мелькали серые дома, спешащие прохожие, на одном балконе кто-то выбивал ковёр, у подъезда мужчина в старом халате выводил собаку. Марина смотрела на этот быт, постукивала пальцем по колену. Тишина между ней и Александром не давила ,у каждого в голове шёл свой немой разговор.
Александр слегка усмехнулся, бросил короткий взгляд на Марину.
– Знаешь, если бы мне пару лет назад сказали, что я повезу свою невестку по городу после поминок собственного брата, я бы решил, что это плохой сценарий для дорамы.
– Или очень извращённый сценарий для русской мелодрамы, – хмыкнула Марина. – У нас в семье всё не по шаблону.
– Нет говори, – отозвался он, мягко перестраиваясь. – С такой драмой мы давно у психотерапевта должны сидеть.
– Ты хоть раз был у психотерапевта? – спросила она без насмешки.
– Был, – честно признался он. – В Нью-Йорке, когда решил уйти из семьи, открыть свой бизнес… Была неделя, когда, кажется, разговаривал только с ним и таксистами. – Он на секунду замолчал. – Иногда у таксистов советы здравее, чем у любого «доктора жизни».
Марина усмехнулась.
– А я… только с подругой. И то больше молчала.—Она пожала плечами. – Интересно, сколько раз за последние годы мне говорили «держись», «всё будет хорошо», «ты молодая, ещё встретишь достойного».—Лёгкая улыбка не скрыла усталости в голосе. – В какой момент вообще «достойные» мужчины исчезают из города, ты не в курсе?
– Думаю, в тот, когда понимают, быть «достойным», такой же капкан, как быть «идеальной женой», – спокойно сказал Александр. – Я до сих пор не решил, что значит «быть хорошим сыном», и уже не уверен, что хочу этим заниматься.
Марина посмотрела на него внимательнее.
– Ты не обязан. Никто не обязан быть чьей-то витриной.
– Так ты всё-таки читаешь современные самоучители по самоценности? – приподнял бровь он.
– Нет, – усмехнулась Марина. – Я просто устала делать вид, что часть чужой сказки.
Он ещё раз скользнул по её профилю взглядом.
– Тебе вообще хочется оставаться в этом доме и во всей этой истории? Или просто страшно уйти и остаться одной?
Она сжала колени, задумалась и повернулась к нему.
– Не знаю, Саша. Иногда кажется, что если уйду, перестану быть собой. Тут хотя бы всё знакомо.
Она опустила глаза, словно признаваясь самой себе.
Александр кивнул и пару секунд молча следил за дорожной разметкой. Потом снова посмотрел на Марину, мягко, без напряжения.
– Если когда-нибудь решишь уехать, возьми меня с собой. Я тоже плохо приживаюсь в роли «любимого сына».
Машина свернула в новый жилой квартал. Утренний воздух казался слишком чистым, почти стерильным. Узкие дорожки были выметены, как в каталоге, ни бумажки, ни случайной кляксы. Пахло дорогой мебелью из шоу-рума, мокрым асфальтом и тяжёлым парфюмом, который идёт в комплекте с безупречными фасадами.
В динамике негромко прозвучало «Пункт назначения справа».
Александр притормозил у низкого забора. За ажурными прутьями тянулись кусты гортензий. Светло-бежевый дом с высокими окнами и белыми шторами смотрелся образцово, аккуратная терраса, идеальная плитка. Марина задержала дыхание. В этих деталях не было ничего личного, будто дом строили не для жизни, а для чужих взглядов.
Пока Александр глушил мотор, она изучала фасад, выискивая хоть один человеческий след, забытый веник, перекошенный горшок. Ничего. Одна правильность.
– Приехали, – тихо сказал Александр, глядя вперёд.
Марина не сразу расстегнула ремень, словно откладывая момент выхода. Сердце стучало ровно, но глухо, она остро почувствовала себя лишней, как будто вторгалась на территорию чужой, хотя и знакомой, жизни.
Они молчали. Александр смотрел на дорогу, Марина считала вдохи, чтобы спрятать дрожь в голосе. Даже дверца открылась тише обычного, будто сам воздух здесь требовал не нарушать приличий. Они вышли почти одновременно. Он первым, она следом, прижав к себе сумку. Тишина была такой плотной, что звук шагов по плитке казался громким.
У самой двери Александр чуть замедлил шаг, чтобы не оказаться впереди Марины. Она машинально поправила прядь волос, вдохнула чуть глубже, пытаясь не выдать своего волнения, и нажала на звонок.
