Текст книги "Вода (СИ)"
Автор книги: Евгения Савас
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)
1
Парадокс Мпембы. Есть такой эффект, и под него не подходят основные законы физики и термодинамики. Смысл его заключается в том, что горячая вода может замерзнуть быстрее, чем холодная.
Я думаю, что это очень мне подходит.
Я как та самая вода. Холодная, потом вскипевшая и мгновенно замерзшая.
Хотя, все состояния воды не меняют своей сути. Будь то лед, снег – все равно это всего лишь её производные. Они одинаковы – одни молекулы, цепочки, состав...
Но я отвлеклась и забыла представиться.
Здравствуйте, меня зовут Миия. Мне двадцать лет. Я самая обычная девушка. Мои родители уже умерли, и я сирота. А еще я не знаю, что такое лето.
Почти забытое обозначение времени года. Потому что там, где я живу, всегда одинаковая температура, влажность, нет ветра, не бывает дождя. Эти обозначения времен года скорее внешние. Если однажды нам перестанут об этом напоминать, мало кто заметит разницу.
Здесь ничего не бывает. Ни лета, ни осени, ни весны. Все смены сезонов отменены. Только один властвует и определяет нашу жизнь. Зима. Вечная зима на поверхности, из-за которой мы живем в защищенных куполах.
Никто и никогда не знал и не узнает, какая она на самом деле. Наш мир замкнут, и выйти из него наружу мы не можем. Потому что выжить на поверхности просто вне человеческих возможностей.
Я так хорошо это знаю. Холод, пронизывающий настолько, что, кажется, кровь вот-вот загустеет и остановит свой бег по сжавшимся венам. Ветер сильный настолько, что будто наждаком пытается слизать с твоих костей мягкую плоть. Сбивающий с ног, чтобы перемолоть тебя. Снег – ослепительный настолько, что больно смотреть. Жалящий, сковывающий и бесконечный. Лёд – лживо хрупкий, прозрачный, бритвенно-острый и матовый.
Я очень давно со всеми этим знакома. Хотя никогда не была снаружи. И как я могла бы туда попасть? Я же самая обычная девушка.
Тогда возникает вопрос – откуда я это знаю? Это долгая история. История моего сумасшествия.
2
Мне было десять лет, когда я впервые увидела это.
Я находилась в тот момент в парке со своим классом. Это было общественное занятие. Нас привели для того, чтобы работники парка рассказали нам о своей работе. Как выращиваются растения, как за ними ухаживать и тому подобное. Пока учились, нас много куда отводили, чтобы мы в будущем могли выбрать, где захотим работать, чтобы "наилучшим способом помогать своему обществу".
Такие занятия обычно растягивались надолго. Но мы всё-таки были детьми, и поиграть нам хотелось гораздо больше, чем что-то там изучать. Нас никто и не неволил. Мы знали, что потом будет тест, а как добывать необходимые знания, было уже не важно. Обед был организован в виде пикника, а после него нам предоставили свободное время. Я сидела под деревом и рисовала. Мне нравилось, что освещение здесь сделано таким образом, чтобы было похоже на солнечный свет. Лучики пронзали листву, грели подставленную ладошку так приятно. Я была ребенком и не очень думала о том, настоящий это солнечный свет или нет, просто радуясь ему.
Мои одноклассники играли в мяч или просто болтали между собой, валяясь и сидя вокруг прямо на траве. Тогда мне очень нравилось рисовать, и говорили, что у меня неплохо получается. Потом я это бросила. То, что появлялось на моих рисунках, нельзя было никому показывать.
Когда это случилось со мной в первый раз, я хорошо помню, но до сих пор не знаю, как. Просто я закрыла на мгновение глаза, моргнула. А открыла их уже совсем в другом месте.
Очень хорошо это помню. Зелёная трава, мяч катится, и мальчики наперегонки бегут за ним, шушукающиеся девочки недалеко от меня, учительница разговаривает с работником парка. А в следующий миг – серые стены, большой белый экран на стене. Сумрачное освещение, свет проникает через белые окна. Именно белые, не прозрачные. И несколько рядов одиночных парт, за которыми сидят одинаково одетые девочки. Они не двигаются, глядя на экран, положив руки по краям стола, ладонями вниз. Все причесаны на один манер, только цвет волос разный.
– Сизый медведь, – сказал голос, и я увидела на экране оскаленную пасть монстра. – Высота в холке….
В следующий миг я пришла в себя.Того, что сейчас что-то произошло со мной, никто не заметил. Но поперёк моего рисунка тянулась кривая, вдавленная полоса, оставленная карандашом, как доказательство. Я, зарисовывая дерево, карандаш так и не выпустила из пальцев.
Перилистнув торопливо на чистую страницу, я стала рисовать врезавшуюся, казалось, в сетчатку глаза картинку.
– Миия? Чем ты так увлеклась? – голос учительницы вернул меня к реальности.
Не успев среагировать, когда она взяла из моих рук альбом, я инстинктивно сжалась, почувствовала, что сейчас будет нехорошо, будто я сделала что-то плохое. И не ошиблась. Лицо учительницы изменилось, сначала на изумленное, а потом немного испуганное.
– Что это?
– Сизый медведь. Высота в холке взрослой особи от полутора метров до метр семьдесят. Вес от тысячи до тысячи двухсот килограмм. Класс хищников. Атакует ударами лапы, когтями. После старается подмять под себя и раздавить противника. Очень подвижный. При недостатке кормовой базы может впадать в спячку от нескольких дней до двух месяцев. Безопасно использование берлоги во время первой и второй фазы сна. Не рекомендуется в третьей – сон нестабилен, тяжело поддаётся корректировке, животное в состоянии повышенной агрессивности. Съедобен. Мясо высококалорийное, в дополнительной обработке не нуждается.
Выговорив это, я как будто снова переключилась. Откуда в моей голове взялись эти слова, я не знала. Учительница смотрела на меня так же, как на диковинного зверя на моём рисунке.
– Где ты это увидела?
– На экране. Я уснула.
Мне было десять лет! Я не знала, как ещё объяснить ей, что со мной произошло. Я вовсе не хотела кого-то обманывать, но описать по-другому просто не умела.
– Понятно, – она мягко мне улыбнулась и погладила по голове. – Ты слишком впечатлительная. Тебе пока ещё рано смотреть исторические программы.
3
Она подумала, что я смотрела одну из познавательных передач про древних животных. Тех, которые жили раньше на поверхности, до того, как люди переселились в купола. Я потом догадалась, конечно.
Не испугавшись, а просто не зная, как реагировать, я инстинктивно, как любой другой ребенок, стала отслеживать, какой реакции от меня ждут. И скорее почувствовав, что она меня неправильно поняла, но в то же время не осмеливаясь объяснить её ошибку, я промолчала. Я не умела перекладывать свои проблемы на взрослых. А точнее, слишком стеснялась для этого. Делиться с кем-то своими переживаниями я до сих пор не умею.
Через несколько дней это снова повторилось. Я была на уроке, и снова никто ничего не заметил. Мгновенный провал в совсем другую реальность. Серые стены, белые окна, другое помещение. За длинными общими столами одинаково одетые девочки ели одинаковую еду.
Когда я заметила, что в этом шоу я только зритель, даже не знаю. Мне, наверное, в голову просто не приходило проверить, могу ли я что-то сделать, кроме того, чтобы наблюдать. Вспышки происходили без всякой системы, то несколько раз в день, то раз в месяц. Скрывать эти секундные провалы я научилась быстро. Никому рассказывать я не хотела и не стремилась. Приняла, как данность. Люди иногда застывают, говорят, что они задумываются о чем-то в этот момент. Наверное, у них так же, как у меня, перед глазами всплывают картинки из несуществующего мира. Я, правда, так думала. Когда это случилось со мной, я обратила внимание и искала что-то похожее вокруг себя, чтобы хоть как-то объяснить себе, что происходит.
То что "тот" мир не существует, я была совершенно уверена. Нигде ничего подобного я не видела. Таких комнат, детей в одинаковой одежде, живущих в одинаковых комнатах и изучающих монстров – такого не было в моём мире, и быть не могло!
А потом я увидела то, что только уверило меня окончательно в том, что мои сны наяву – фантазия. Это был самый длинный сон из всех, что я видела. Хотя, возможно, мне так просто показалось, слишком неожиданно и необычно было то, что я увидела.
Пар, что поднимался от дыхания, удивил меня в первую очередь. И сначала я даже не поняла, что белая пелена перед глазами – это заснеженная до самого горизонта пустошь. Не полностью белая, как выяснилось. Слева вспухая и приподнимая пушистый покров, выбеленные им до середины торчали обломки скал, антрацитово-чёрные на вершинах. "Мелонические горы" – уже привычно всплыло в голове невесть откуда взявшееся название.
Но я тут же забыла все, потому что увидела впереди прямо передо мной висящий блекло-жёлтый шар солнца. Я сразу поняла, что это именно солнце, хотя я никогда его не видела. Будто размазанный слегка по бокам, но такой нестерпимо яркий. Искры на снегу, оранжевое небо, как мазки тени – голубые и терракотовые, вовсе не чисто белые, освещённые плавящимся шаром далёкой и холодной звезды.
Я пыталась потом нарисовать то, что увидела, но, к сожалению, мои навыки рисования были не так хороши, чтобы передать хотя бы точное расположение, что уж говорить о впечатлении. Как я уже говорила, именно тогда я утвердилась окончательно, что то, что я видела – несуществующий мир. Там, где я живу, не было и не могло быть ничего подобного.
4
Я забыла сказать о ещё одной особенности моих видений. Они всегда происходили днём. Никогда ночью. В моей будущей жизни это стало для меня важным фактором.
Но примерно через год я поменяла мнение о том, что видела время от времени. Пусть странные, совсем не такие, как окружающая меня действительность, картинки я не воспринимала, как реальность. Не верила в существование другого мира. Но вот как однажды все изменилось.
Я снова увидела снег. Но на этот раз никаких красивых и диких пейзажей передо мной не было. Только он. Будто я стояла на коленях, упираясь в него ещё и руками. Белые перчатки судорожно сжимали в горсти снежные комья. Я чувствовала, как он таял, попав на запястье. Белоснежный ковёр прямо передо мной не был на этот раз безупречно чистым. Впитывая жадно алые бусинки, падающие на него и распускающиеся розоватыми игольчатыми цветами.
До этого момента я не чувствовала ничего, наверное, потому, что никаких необычных физического свойства ощущений просто не было. Сейчас меня пронзила резкая боль. Кашель душил, в глазах все расплывалось, и к алым каплям упал очередной выплюнутый сгусток, показавшийся на белом почти черным.
– Вставай.
Только теперь, ослеплённая болью и испуганная, я увидела сапоги. Кто-то стоял надо мной, согнутой от боли. И требовательность голоса не оставляла сомнений, что вовсе не для того, чтобы мне помочь.
Очнувшись в ужасе, панике, дрожащей от реально ощущаемой боли, я не смогла на этот раз сделать вид, что ничего со мной не произошло. Я закричала и заплакала. У меня случилось настоящая истерика. Хотя воображаемая боль очень быстро прекратилась, я вовсе не хотела больше испытывать и видеть эти странные картины, преследовавшие меня. И как от них избавиться, я не представляла.
Слава Богу, мне хватило чутья не рассказывать никому о том, что я вижу. И в этот раз я каким-то чудом не проговорилась. Это произошло во время урока, и взрослые решили, что я заснула и увидела кошмар. Почти правда, и почти угадали. Вот только мера этого "почти" была размером с галактику.
Одноклассники втихомолку смеялись надо мной. После этого случая я невольно привлекала их внимание. И их чутье, в отличие от взрослых, не подвело. Они быстро выяснили мои почти незаметные беглому взгляду странности. Это привело к тому, что сначала меня стали дразнить, а потом и сторониться. Мне нечего было этому противопоставить, я и сама отлично знала уже, что я странная. Ничего, кроме как отгородиться, защищаясь, мне не оставалось. Впрочем, это не особо волновало меня. Наверное, просто потому, что я сама по себе не очень общительная.
Гораздо сложнее для меня было бороться с накатывающими видениями. А с годами их становилось все больше и больше. Особенно тяжело мне приходилось в четырнадцать. Наверное, из-за подросткового взросления, и я реагировала более бурно, и неконтролируемые "эфиры" из невозможного мира донимали меня чаще, чем обычно. И если бы я была сторонним наблюдателем только. Если бы могла не чувствовать боль от ран, ушибов, холода, усталости... Всех этих чужеродных ощущений, которые обнуляли меня без спросу, полностью подменяя на кого-то чужого, незнакомого мне.
5
Мне едва хватило сил закончить вторую ступень обучения. В школе я не стала изгоем. Но и друзей не завела. Те неприятности, что возникли у меня в общении с одноклассниками после появления моих видений, больше не обострились и как-то забылись для них в потоке более интересных, чем я, дел и событий. Прятать то, что со мной происходит, я научилась быстро. Но это требовало соблюдения большей осторожности в общении с посторонними. Мне, наверное, повезло. Смотря как рассматривать. Я понимала, что если бы кто-то попытался со мной ближе сойтись, то все мои секреты очень быстро оказались бы раскрыты. Но рядом со мной не оказалось никого, кого бы я заинтересовала настолько, чтобы попытаться стать моим другом. И врагов я, к счастью, тоже не нажила. Все мои одноклассники разбились на пары и группы. Я не вписалась ни в одну. И не стремилась к этому. Занятые собой окружающие меня люди чаще всего не замечали моего существования. Учителя, скорее ради галочки, совершали иногда вялые попытки до меня достучаться и как-то расшевелить мои «слабые социальные навыки». Психологи, через которых я прошла за это время, занимались примерно тем же, и тоже не особо преуспели в своей миссии. Хотя вот с ними я была крайне осторожна. Одна из них как-то высказалась по моему поводу в том смысле, что не все стремятся стать павлинами, должны для равновесия и мышки серые существовать.
Тогда мне исполнилось пятнадцать. Первое совершеннолетие. В это время я лишилась отца. Даже в моём совершенном мире бывают трагические случайности. Не предугадать, не защитить, не спасти. Одно мгновение, и человека просто не стало. Полностью и окончательно. Мама пережила его ненадолго. Хваленые психологи и здесь оказались бесполезны. Она просто сгорела как свечка, не дотянув и до годовщины его смерти.
Это удивительно на самом деле. Никто бы не сказал, глядя на них, что между ними было что-то настолько особенное. И, тем не менее, жить друг без друга им оказалось невозможно. Я не осуждала. Отца не за что было, он же не виноват был ни в чем. А маму… Мне плохо было без неё. И я очень скучала, но в то же время понимала, что она не могла по-другому. И ушла она не потому, что меня не любила или его любила больше, чем меня. Она не волновалась и не беспокоилась обо мне никогда. Не потому, что ей было все равно! Нет! Просто она принимала и любила меня такой, какая я есть, со всем моим сумасшествием в придачу. Не считая себя вправе лезть в душу, пусть и к собственному ребёнку. Просто успокаивая и поддерживая, как могла. Такой безусловной любви у меня, пожалуй, больше никогда не будет. Я очень хорошо это осознавала, когда осталась одна.
Юридически я уже не была ребёнком, но и взрослой ещё не была. Все мои родственники, если можно так назвать людей, с которыми меня объединял только генетический код, не проявили к моей дальнейшей судьбе никакого интереса, и мне назначили опекуна. Обеспечением моих нужд занимался специальный департамент. Жильё, питание, здоровье и образование предоставлялось мне, как и любому другому жителю купола.
Моим опекуном оказалась шумная женщина по имени Салли. Её энтузиазма хватало обычно только на то, чтобы загореться новой идеей, но крайне редко довести её до конца. Тихая и замкнутая девочка-подросток совершенно не вписывалась в её шумную и насыщенную жизнь. Она выглядела такой озадаченной, когда впервые меня увидела. И это выражение недоумения на её лице часто появлялось, когда дело касалось меня. Наверное, в её фантазиях она видела кого-то, похожего на себя саму. Беспрестанно хихикающая деточка в розовом, с которой она будет делиться секретами макияжа и печь кексики. Впрочем, расстраиваться долго и вообще много думать было не в её правилах. Мы пришли к молчаливому соглашению. Она появлялась время от времени, якобы переживая, я изображала благодарность её заботе. Я и испытывала к ней благодарность в какой-то мере. Но на самом деле только за то, что не слишком часто её совесть обо мне напоминает.
6
Третья обязательная ступень обучения не требовала постоянного присутствия на учёбе. Достаточно было сдавать минимумы, и времени на это давалось более, чем достаточно. При желании и усердно занимаясь можно было закончить обучение за один год. Никто не спешил воспользоваться этой форой, раз было позволено не торопясь пройти весь курс за три года. Для моих сверстников сейчас было самое время для того, чтобы заниматься собой, понять, чем они хотят заниматься в будущем, и никто их не торопил. Для меня, в отличие от них, никаких радужных и светлых перспектив в будущем не существовало. Избавиться от ещё одной опеки было единственным приоритетом. И хотя я не очень хорошо училась, все же закончила последнюю ступень своего образования в кратчайшие сроки, чуть больше, чем за год.
Это удалось ещё и благодаря тому, что я теперь жила в новом режиме. Измученная не поддающимися никакому контролю видениями, возникающими в моей голове, я постепенно совсем перешла на ночной образ жизни. Почему так происходило, я долго не понимала, но все мои "сеансы" до определённого момента происходили только днём. Если бы не учёба, я ещё раньше стала бы жить только по ночам. Иногда, просыпаясь, я ещё помнила смутные картины, полные снега и серых помещений. Но видеть их только во снах все же было лучше провалов в другую реальность.
Хотя это сработало, но, к сожалению, ненадолго. Это произошло, когда мне было шестнадцать. Еще точнее, шестнадцать с половиной.
Как я уже говорила, мое "иномирье" посещало меня только днём. Но в один "прекрасный" момент это закончилось.
Я как раз зашла домой. Переоделась и собиралась закрыть шкаф. Даже не поняла, как переключилась. Это всегда мгновенно происходило. Доля секунды, в которую веки опускаются, и сразу поднимаются, подчиняясь безусловному рефлексу.
Скрип снега под ногами, синяя и серая, более бледная, длинная-длинная двойная тень на искрящемся снегу, который, казалось, светится под небом цвета индиго. Белый пар от дыхания прекрасно виден. Была ночь, определённо. Но я все прекрасно видела. Свет лился откуда-то сзади. Я шла по этому хрусткому и переливающемуся покрывалу. В руках палки и лыжи на ногах. Подъём был долгий, я немного устала. И как раз добралась до вершины.
Пейзаж, открывшийся далеко внизу, завораживал. Снег, ночное небо, как в чаше почти идеально круглая низина, в центре которой я увидела купол. До этого момента никогда не видела его со стороны, но сразу поняла, что это именно он. Потом я обернулась. Две хорошо заметных линии на земле, мои следы. Снег сверкал и переливался. Это так красиво было! Но больше всего и самое поразительное – две луны в небе. Просто огромные и так ясно видимые, казалось, рукой дотянуться можно. Я и протянула к ним руку. Растопыренные пальцы в толстой перчатке на фоне ночных светил поблекли и истончились. Свет из сине-серебряного стал стерильно-желтым, искусственным. Я стояла возле своего шкафа, глядя на потолочный светильник. Точнее, на свою руку, поднятую вверх. Совсем так, как сделала только что, но совсем не здесь.
Все снова изменилось, без спросу сломав, кажется, налаженную жизнь. Я снова видела, и теперь не только днём. Но теперь я могла почувствовать начало видения. Чаще всего на меня накатывали в первую очередь эмоции. Иногда приятные, сопровождаемые невероятными по красоте видами. Звездное небо, настолько ясное и близкое, что, казалось, коснуться его, и мерцающие звезды посыпятся вниз, словно перезрелые ягоды. Или самое невообразимое и прекрасное из всего, что я тогда увидела – звёздный дождь. Росчерками бледно-голубыми оставляя за собой тающий след, звезды падали за край небосвода. Будто прокатившись по твердому куполу, истончались, угасая, растратив данный им свет на этот единственный миг. С почти слышным хрустальным звоном рассыпалась в пыль. Такие яркие моменты были, и я берегу их, как сокровища. Пусть поделиться мне ими не с кем.
Но чаще… чаще было очень страшно. Хруст снега под неспешными, примеряющимися для прыжка лапами. Визг и рев из раззявленных пастей, полных жаждущих моей смерти клыков. Кровь на снегу.
