Текст книги "История под знаком вопроса"

Автор книги: Евгений Габович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 42 страниц)

Путь от автодидакта до эксперта

Вскоре после смерти отца в 1558 году Юлиус – Жюст попытался в Париже ходить на общественные лекции и… выяснил, что его греческий слишком плох, чтобы понимать их. Поэтому Скалигер на несколько лет сконцентрировал свое внимание на изучении этого языка и перечитал все доступные греческие произведения, начиная с Гомера. К 1561 году он приобрел способность сочинять стихи по-гречески, что и стало на какое-то время его основным занятием. Он начинает переводить латинскую классику на греческий, пытаясь восстановить греческие оригиналы произведений, для которых сохранился только их латинский перевод (не исключаю, что оригиналов никогда не существовало и соответствующие апокрифы писались только на латыни).

В 1564 году Скалигера уже считали экспертом и в вопросах о литературном греческом, и о литературной латыни. В этом году он закончил и сдал в печать свои комментарии к книге Варро о латинском языке, в котором продемонстрировал свое знание греческой поэзии. После этой книги, приблизительно с 1565 года за ним закрепилась репутация выдающегося критика как греческой поэзии, так и латинских текстов. Приблизительно в это время он стал все шире сравнивать тексты на этих двух языках с языками Ближнего Востока, пытаясь широко привлекать этимологические соображения для анализа текстов. Более старшее поколение относилось к его этимологическим аргументам со скепсисом, но его современники были от него в восторге.

Когда же он начал широко использовать свой текстуальный анализ для перевода поэзии, отношение к его обоснованиям было смешанного характера. Его переводы производили впечатление незрелых, хотя его лексическое богатство и считалось бесспорным, а сам он постепенно признавался как главный авторитет в вопросах архаичной латыни и римской грамматической традиции. Его репутация была несколько странноватой, но это была репутация человека, к которому обращаются во всех спорных вопросах в этой области – пишет Грэфтона стр. 118.

После 1565 года жизнь Скалигера изменилась к худшему. Следующие три года он провел в путешествиях, не способствовавших регулярным научным и литературным занятиям. По дороге в Неаполь и Рим, дважды пересекая Альпы в разных направлениях, он и его покровитель Луи Частенье де ла Рошпозе, французский посланник в Риме, старались по дороге читать греческие и латинские тексты и обсуждать их. Большую часть времени они провели в городах Северной Италии. Несмотря на свое итальянское происхождение, Скали – гер был воспринимаем как чужой в этой стране и полностью зависел от контактов своего гида Муре, который был дружен с его отцом. Но он старался заводить знакомства, осматривал памятники старины и составил большую коллекцию надписей, интересуясь в первую очередь греческими. Однако никогда он не пользовался рукописями, хранившимися в Италии, а только таковыми из Франции и Германии.

Хотя итальянцы и отнеслись к симпатией к молодому французу, они ему в своей массе не понравились, даже самые ученые из них. В каждом подозревал он подосланного к нему убийцу, чтобы убрать с лица земли последнего представителя «князей Делла Скала». Особенно в венецианцах, оккупировавших родину его «предков». Только в богатых и блиставших широким уровнем образования еврейских общинах Северной Италии, в первую очередь в Мантуе и Ферраре, он чувствовал себя хорошо. Он с удивлением констатировал, какой свободой пользуются тамошние еврейские общины. Итальянские евреи были в свою очередь в восторге от его знаний древнееврейского, хотя и признавали, что он говорит на библейском варианте языка, в то время как в Италии доминировал иной диалект. Впрочем сам Скалигер понимал, что его знание древнееврейского и арабского, основанное на самостоятельном их изучении, не идет ни в какое сравнение с его знанием греческого и латыни.

Из Италии путешественники отправились в Англию, где и были приняты в высших кругах общества. Скалигер восхищался королевой Елизаветой, но не ее красотой, а свободным владением многими языками. Свобода нравов (чтобы не сказать половая распущенность) английской аристократии произвела на него отталкивающее впечатление. Сама страна воспринималась им как провинциальная, с бедными коллекциями рукописей в библиотеках (ничего интересного!) и с сильными антифранцузскими настроениями. По Бернайсу в основе этих оценок лежало антианглийское воспитание молодых французов. Варвары и фанатики – была его общая оценка по словам Грэфтона. Такая картина Англии находится в вопиющем противоречии с байками, которые нам рассказывают историки о римском периоде истории, о богатой монастырской традиции, о Беде Достопочтенном и разных сторонах интеллектуальной жизни в Средние века. Думаю, что оценка Скалигера достойна доверия: активная деятельность по созданию виртуальной истории в Англии XVI века еще только начиналась и до конца этого века производство «античных» рукописей еще не было налажено.

Однако отвлечение, вызванное трехлетним путешествием, было лишь прелюдией к годам гражданской войны, вынудившей в 1567 году Скалигера сменить письменный стол на обмундирование солдата. Став в 22 года гугенотом, Скалигер был одним из известнейших их последователей и теоретиков во Франции, враждебное отношение к которому со стороны католиков было хорошо известно. Написанные после путешествия рукописи не удавалось опубликовать, все наследное имущество было разграблено, многие друзья юности погибли. После завершения войны в 1570 году он осел в Валенсии, где преодолел свою послевоенную грусть и глубокую депрессию, интенсивно изучал римское право и завязал знакомство с выдающими французскими юристами, в первую очередь с выдающимся французским историком права Жаком (Яковом) Куясом (Куяцием). Здесь Скалигер начал восстанавливать утерянные фрагменты работы средневекового юриста и историка Африкануса (самая его значительная работа послевоенного периода по собственной оценке Скалигера), результаты которой Куяс (якобы 1522–1590), сделавший Скалигера своим ассистентом, широко использовал в своих трудах по римскому праву. Похвала этого широко известного во Франции ученого, скупого на хвалебные гимны, в адрес Скалигера, бывшего на 20 лет моложе его, много способствовала возрождению его авторитета.

Куяс предоставил Скалигеру кров в своем доме, ввел его в круг своих корреспондентов и коллег, открыл ему доступ в свою богатую коллекцию старинных рукописей числом около 200 и Скалигер интенсивно использовал эти рукописи в своей работе. Дружба с Куя – сом продолжалась до самой смерти последнего. Кроме того, в Валенсии он приобрел еще одного друга и помощника на всю жизнь: молодого тогда еще католика Жака – Августа Ту, будущего историка и председателя парламента. Тогда же он познакомился с Клодом Депьюи, видным деятелем парламента в Париже, который снабжал его редкими книгами, консультировал по разным вопросам и служил для него связующим звеном в контактах с итальянскими гуманистами.

Послевоенная идиллия кончилась в августе 1572 года. По приказу правительства Скалигер отправился в Польшу в составе делегации претендента на польский престол, но его застало в Страсбурге страшное известие о расправе с гугенотами в Варфоломеевскую ночь и его желание служить парижскому правительству на этом закончилось. Спасаясь в Женеве от возможных преследований, он сразу же получил предложение стать профессором философии. Его колебания в этой связи были связаны с его нелюбовью к публичным выступлениям: весь его гений проявлялся за письменным столом, а не в аудитории. Но так как власти города не препятствовали его писательской деятельности, он начал читать лекции по Аристотелю и Цицерону, встреченные положительно немногочисленными студентами.

Заскакивая на 20 лет вперед, скажу, что именно нелюбовь к публичным выступлениям побудила Скалигера не сразу принять кафедру в Лейдене, осиротевшую после отъезда Липсия. Сначала ему пришлось оговаривать с руководством университета и города, что от него не будут требовать никаких лекций. Он предпочитал всем возможным аудиториям таковую, состоящую из одного единственного слушателя или собеседника. Тем не менее вокруг Скалигера всегда подвизалась научная молодежь и недостатка в учениках и юных почитателях у него не было.

Тем не менее несмотря на успех своей краткой профессуры в Женеве, Скалигер в октябре 1574 года, как только положение во Франции несколько успокоилось, вернулся на родину и жил в имениях своего покровителя и друга де ла Рошпозе. Последующие 20 лет до своего переезда в Лейден Скалигер, южнофранцузский патриот, провел в разных имениях этого своего покровителя или в поездках по городам Франции, в основном южной. Так, в 1581 году он посетил Куяса в Бурже, куда тот перебрался из Валенсии, чтобы выразить ему свое соболезнование в связи со смертью сына. Благодаря небольшому наследству, оставленному ему его матерью, и великодушию его друзей, он никогда не испытывал финансовых затруднений. И это, несмотря на то, что установленное Генрихом III в 1579 году ежегодное королевское содержание в 2000 франков не было ни разу, даже после ходатайства его влиятельных парижских друзей, выплачено.

О женщинах в его жизни ничего не известно: Бернайс лишь подчеркивает, что он никогда не подумывал о женитьбе. Благодаря всему этому он смог себе позволить посвятить двадцать лет своего наилучшего возраста научным занятиям, не отвлекаясь ни на службу, ни на исполнение взятых на себя семейных обязательств. Бернайс считает, что именно поэтому его творчество пронизано легкостью и свободой, которыми отличаются люди, никогда не бывшие под ярмом. Этим же он объясняет ту скорость, с которой он готовил к печати книги латинских классиков, на которых я здесь не буду останавливаться. Пусть филологи описывают его находки не публиковавшихся ранее текстов и его споры на эту и другие филологические темы с итальянскими филологами, французскими педантами и итальянскими же корректорами. Ограничусь мнением Бернайса о том, что Скалигер достаточно посеял мудрого, чтобы прикрыть рваные раны на теле исторической филологии, нанесенные ей варварством Средневековья. Красиво сказано, но верится с трудом: как-то очень уж прытко все это происходило.

Исправление неисправимого хронологического сокровища

Во всяком случае, внеся свой весомый вклад в создание классической филологии, Скалигер стал применять свои дивинаторские таланты к историческим источникам, что и стало со временем его основным родом деятельности вплоть до создания хронологии как научной дисциплины. Первой жертвой его мании переворачивания классиков на собственный лад стал некий Марк Манилий – якобы римский астроном первой половины первого века н. э. Считается, что он сочинил между 9–м и 22–м годами н. э. поучительное стихотворение «Астрономика» на темы астрономии и астрологии для императора Тиберия, состоявшее ни много ни мало из пяти книг. Вот за этого астрономического стихоплета и взялся Скалигер, сразу распознав, что Манилий не справился со своей задачей и расставил строки (а, может быть, и слова) в неправильном порядке. Поиграв с порядком строк, включив на всю мощь своего внутреннего дивинатора мало обеспокоенный действительным восстановлением оригинального текста (Бернайс, стр. 47) Скалигер превратил «Астрономику», по словам Бернайса, «в то, что соответствовало цели, для которой он хотел ее использовать: в нить Ариадны для представления древней астрономии». Эта работа 1579 года должна была проложить для него путь к собственной хронологической системе.

Считается, что она проявилась в 1583 году как непосредственная реакция на григорианскую реформу календаря. Но вот что удивительно: Бернайс отмечает, что, во-первых, реакция на «Улучшение хронологии» была крайне сдержанной. Она, мол, воспринималась как нечто чуждое. Ее знали, о ней говорили, но мало читали и еще реже хвалили. Ничего конкретного обо всем этом Бернайс не сообщает, что противоречит его манере приведения детальных доказательств для каждого утверждения. Во-вторых, же Бернайс подчеркивает, что никакой полемики о календарях Скалигер в эти годы не вел, но зато через 10 лет из Лейдена начал вести такую полемику со свойственной ему энергией. Так, может быть, предположение Пфи – стера о том, что год публикации «Исправления хронологии» был позднее подделан («исправлен» и подогнан под дату григорианской реформы), соответствует действительности?

Интересно, что итальянские гуманисты, как отмечает Бернайс на стр. 50, гуманисты, не хуже Скалигера знавшие «античные» произведения, были убеждены, что из частокола цифр, относительных датировок, указаний годов в разных системах отсчета и прочей еще хуже датированной исторической информации никакую непротиворечивую хронологию давнего прошлого создать не удастся. Но, может быть, просто природа не одарила их столь щедро дивинаторскими способностями, как создателя хронологии Скалигера?! И, вообще, если что-то нельзя, но очень уж хочется, то можно.

На своем критичном по отношению к новой хронологии сайте М. Л. Городецкий опубликовал в разделе «Оклеветанные» оглавление первого издания книги «Исправление хронологии». Как я уже писал, практически все ее заголовки посвящены различным понятиям года и разным эрам, т. е. разным типам календарей, но при этом каждый раз приводится табличка хронологических дат, вытекающих из исследования данного календаря. На страницах 3—431 приведены более 190 заголовков такого рода.

Пфистер подробно рассматривает второе издание «Исправления», отмечая, что его объем составляет уже 850 стр. (по общему замечанию Бернайса, обычно вторые издания книг Скалигера имели объем, приблизительно в два раза превосходящий таковой первого издания). Он отмечает не только множество хронологических таблиц, но и подробные указатели, облегчающие пользование последними. Принцип изложения всего накопившегося (или додуманного в связи с этой книгой) материала таков: сначала идет привязка очередного календаря к размеченной скалигеровскими (юлианскими) днями временной оси, а затем список правителей и исторических событий, о которых якобы имеется информация в терминах этого календаря. Ясно, что каждая потенциальная ошибка в привязке очередного календаря к временной оси (а наличие таких ошибок показал Петавиус и подчеркивает Иделер) приводит к многократным ошибкам в очередной хронологической таблице. Дальнейшие ошибки следует искать в самих списках правителей, коими в основном и занимается Скалигер, и исторических событий, приписываемых временам их правления. Многочисленные ошибки такого рода (а вряд ли кто-либо из историков даст голову на отсечение в случае обнаружения ошибок в таких списках) в основном перенимались Скалигером в его многочисленные хронологические таблицы. И кто поручится, что все эти еврейские, вавилонские, персидские и арабские исторические деятели, не являются выдумками многочисленных писателей прошлых веков разной степени достоверности и доверчивости, особенно после выявленных Морозовым и Фоменко аналогий между списками правителей разных эпох и разных стран.

Скалигер основывает свои таблицы на подправленном им Евсевии и Плутархе, но и на многочисленных писателях Ближнего Востока, которых и цитирует обильно на древнееврейском и арабском языках. Конечно, рядовому читателю ничего не стоит проверить все эти цитаты и правильную передачу Скалигером всей календарной информации, ее обоснованность и верность ее интерпретации. Но в отличие от таковых нерядовые историки пока еще не удосужились проделать эту гигантскую работу.

Пфистер отмечает, что во время Скалигера некоторым правителям древности придавали гораздо большее значение, чем сегодня. В качестве примера он приводит Ирода, которого иначе, чем Ирод Великий в то время не именовали. Далее он находит римских императоров, которых Скалигер почему-то вообще не упоминает, но в общем – то, это все детали, которые не меняют общей картины рождения из почти ничего (подробно описанного мной в главе о «Хронике» Шеделя) стройной картины многовековой и даже тысячелетней хронологизированной истории.

Бернайс ограничивает свои критические замечания в адрес «Исправления» только претензиями, которые должны были возникать у читателей. Цели и склонности ученого, пишет он, часто вынуждали Скалигера забывать об оных, об их желании использовать такого рода книгу в качестве учебника по хронологии и справочника по таковой, а не научного трактата (стр. 100).

О второй книге Скалигера по хронологии Вайнштейн пишет следующее (стр. 377):

«Чувствуя себя в полной безопасности в Голландии, где он занимал должность профессора Лейденского университета, пользуясь моральной и материальной поддержкой буржуазного правительства республики, Скалигер на склоне жизни предпринял новый огромный труд – «Сокровищница времен» («Thesaurus temporum», 1606), который, по мысли автора, должен был дать строго проверенный материал дат и фактов для построения «подлинно научной» всемирной истории. Здесь установлены системы исчисления времени, применявшиеся у всех известных в XVI веке народов (например, у мексиканских индейцев, у народов Восточной Азии и проч.), причем хронологические данные служат автору «не просто средством для упорядочения исторических фактов», а материалом для истории древних культур. Скалигер в своем последнем труде показал, как с помощью исследования хронологических систем можно восстанавливать утраченные исторические факты. Хронология обратилась в руках исследователя в «историческую эвристику». Этот метод, разумеется, имеет значение прежде всего для тех периодов древней истории, от которых сохранилась лишь очень скудная документация. С большим успехом он применен Скалигером также для восстановления по неточному иеронимовскому переводу утраченного греческого оригинала «Хроники» Евсевия и для проверки приведенных в ней исторических данных».

Подчеркну здесь только, что в числе новых списков правителей были и таковые Македонии, Аттики и Пелопоннеса, а также многочисленных крошечных «древнегреческих» городов – государств, которые Скалигер заимствовал из «найденного» его другом Казобоном якобы старинного манускрипта (см. об этом ниже). Эти данные позволили ему также наполнить хоть каким-то историческим содержанием ранее составленные им таблицы династий по списку Мането, ибо в «находке» Казобона содержалась также «информация» об ассирийских и древнееврейских, персидских и римских правителях и исторических деятелях.

Бернайс (стр. 97) пишет в этой связи о том, что весь этот раздел его работы известен под обобщающим названием «Олимпийский список» по имени одного из представленных у Казобона списков, и что он является следствием воспроизводственного настроения, которое обуревало Скалигера со времени его дивинаторской обработки потерянных текстов Евсевия. Он сетует на то, что текст Скалигера по форме настолько напоминал древнее произведение, что у читателей, несмотря на многократные заверения Скалигера в противном, должно было возникнуть впечатление, что Скалигер выдает здесь найденный древний текст за свой.

Саму эту работу Бернайс оценивает как пинок в сторону итальянских гуманистов, которые или слишком доверяли утонченному стилю Цицерона и попадались на удочку разных фальсификаторов истории. В другом месте он говорит о том, что Скалигер обновил латынь, преодолев этот самый вызвавший множество подражаний стиль Цицерона. Пинать современников и предшественников, конечно, можно и даже нужно, улучшать язык, которому якобы уже 2000 лет, каждый Скалигер просто обязан, но как из этого следует вывод Бернайса о том, что Скалигер со своим «Олимпийским списком» дает абсолютно верное изложение истории, свободное от какой-либо фальсификации, я, честно говоря, не понял.

О второй части «Сокровищницы» Бернайс пишет, что Скалигер совершил в приведенном здесь своем восстановлении Евсевия очень крупные ошибки, весь объем которых стал понятен лишь в XIX веке, когда были переведены сохранившиеся по-армянски произведения Евсевия. Эту часть книги Бернайс называет абсолютно неприменимой в дальнейшем. Но комментарии к Евсевию он тем не менее ценит весьма высоко, ибо в них Скалигер предпринял многочисленные исправления хронологического характера. Можно ли после этого считать Евсевия источником это уже другой вопрос. Во второй части Скалигер приводит и сильно переработанный вариант «Исправления», превращенный им, наконец, в учебное и справочное пособие для историков, не любящих всяких там глупостев типа рассуждений и размышлений: им давай результат в форме хронологических таблиц и баста.

У Грэфтона во втором томе книги о Скалигере часто встречается описание принятия Скалигером решения о том, является ли тот или иной текст достойным доверия, следует ли перенимать из него хронологическую информацию или нет. Порой он честно признается, что не знает, на каком основании – порой в противоречии с его же собственными принципами текстовой критики – Скалигер решал перенять списки правителей и даты их правления, в которых сам же сначала сомневался. Грэфтон считает, что Скалигер принимал такие решения не чисто логическим путем, а по интуиции, на основании своего богатого опыта работы с фальшивками и знания приемов, которыми пользовались изобретатели истории, и ошибок, которые они совершали. Часто можно у Грэфтона встретить и выражение «Скалигер считал нечто наиболее вероятным решением рассматриваемой проблемы».

Я же думаю, что под наибольшей вероятностью следует понимать стремление Скалигера прикрыть белые пятна в модели прошлого, которые явились следствием искусственно растянутой истории, и все, что годилось для этой цели шло у него в дело, даже если ему было ясно, что речь идет о фальшивке. При его эрудиции ничего не стоило убедить менее эрудированных современников в том, что та или иная фальшивка вроде бы и не фальшивка даже, а почти что верное отражение прошлого. А убедив современников, уже ничего не стоит убедить и себя самого, что ты нашел наиболее вероятное решение проблемы наложения заплаток на хронологические дыры.