Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Жук медленно выдохнул и убрал палец со спуска.

– Горох, – прошептал он. – Буров прав был. Кашу они не нюхают.

Сомов поднялся с земли, вытер ладони о штаны и подошёл к старшине.

– Раньше пошли, – хрипло заметил он. – Минуты на три.

– Раньше, – подтвердил Климов.

– А если б кухня там осталась? – спросил Сомов.

– Бросили бы. Тут без вариантов. – Климов покосился на Пахомова, который наглаживал котёл, проверяя, не помялся ли. – Только ему не говори.

Сомов хмыкнул, но на этот раз без злости.

* * *

В ельнике на той стороне Кулагин обнаружил, что пока толкал повозку Бурова, порвал сзади штаны. На самом видном месте, по шву.

Мкртчян посмотрел на это и полез в сумку.

– Снимай, – скомандовал он.

Шил Мкртчян быстро, зажав иглу губами. Кулагин стоял в одних кальсонах, прикрываясь пилоткой. Рота смотрела на него с живым участием.

Через десять минут Мкртчян протянул ему штаны. Кулагин посмотрел на заплату и онемел.

Заплата оказалась кожаная, грубая, пришитая крупными стежками. И самое главное – рыжая, да ещё с шерстью.

– Арсен. Что это? – ужаснулся Кулагин.

– Заплата, – спокойно ответил Мкртчян.

– Она рыжая!

– Корова была рыжая, – объяснил Мкртчян. – Сто лет носить будешь.

Кулагин натянул штаны и попытался глянуть на заплату через плечо, пытаясь разглядеть.

– Красавица, – с чувством произнёс Жук. – Теперь тебя и сзади видно. Издалека.

Рота легла от хохота. Трошин улыбнулся, а Сомов отвернулся, чтобы не видели.

К обеду лес начал редеть. Впереди, за полем, открылась пойма, а в пойме – речка и деревянный мост. К мосту со всех сторон стекались колонны: повозки, пушки, пехота. Месреда.

Над переправой в чистом небе медленно кружили чёрные точки.

Глава 17

Пойма Месреды лежала внизу широкая, зелёная, среди поросших ивняком берегов и лугов. Речка петляла по руслу узкой тёмной лентой. Через речку вёл деревянный мост на сваях, один на всю округу, и к этому мосту со всех сторон стекалась дивизия.

Ехало и шло всё, что могло ехать и идти. Повозки с ранеными, пушки на конной тяге, кухни, обозы, пехота колоннами и без колонн. На спуске к мосту дорога сузилась, и всё это встало. Ездовые орали, лошади храпели, кто-то с красными петлицами бегал вдоль колонны и размахивал пистолетом, но от этого колонна быстрее не шла.

Климов лёг на краю леса и долго смотрел.

Один мост. Пробка в полкилометра. Чистое небо. Немецкие самолёты кружили над поймой с утра, высоко, по двое, и никто по ним не стрелял.

Про Месреду в книжке была одна строчка: пикировщики разбомбили мост, погибло много лошадей. Про людей там писали меньше, чем про лошадей. Видно, лошадей комдив запомнил ярче.

– Товарищ лейтенант, – позвал Климов. – К мосту сейчас не надо.

Громов лёг рядом и посмотрел вниз.

– Приказ – переправляться.

– Переправляться – когда дойдёт очередь. А очередь дойдёт к вечеру. Если рота встанет на спуске, она встанет под самолётами. Здесь, на опушке, нас хоть не видно.

Громов посмотрел на небо, на пробку, на мост. Застегнул крючок.

– Рота ждёт на опушке, – решил он. – Обоз и раненых – к мосту. Комендант переправы пропускает их первыми, так приказано.

С приказом коменданта переправы спорить было нельзя. Климов понимал это и не спорил. Спустился к повозке Бурова.

Буров уже сидел на передке. За его повозкой стояла санитарная, Зориной, за санитарной – кухня Пахомова. Власов держал гнедую под уздцы.

– Фёдор. Если налетят – сразу вправо, в ивы. Не жди, не стой. Сразу.

– Учи учёного, – отмахнулся Буров. – Я под Волмой уже стоял.

– Ящик у тебя в соломе.

Буров на мгновение помрачнел. Оглянулся на солому.

– Помню, Коля. Я про него всю дорогу помню.

Кулагин стоял у санитарной повозки и смотрел на Зорину с видом человека, который сейчас скажет что-то красивое.

– Анна Сергеевна. Разрешите проводить. До моста. Мало ли.

– Не разрешаю, – отрезала Зорина, не поворачивая головы.

– Сиди, Красавица, – посоветовал Жук с опушки. – Тебя с твоей заплатой с самолёта видно. Рыжий зад на зелёном лугу – лучшего ориентира немцу не надо.

Мужики грохнули. Зорина, уже отъезжая, всё-таки обернулась и посмотрела на Кулагина. На заплату. Кулагин покраснел впервые за всю войну.

Повозки тронулись вниз, к пойме, и пристроились в хвост пробки.

* * *

Налетели в начале второго.

Сначала Климов услышал звук. Он шёл с запада, низкий, ровный, и сразу за ним, отдельно, тонкий нарастающий вой. Над лесом показались самолёты. Девять. С изломанными крыльями, с торчащими неубирающимися колёсами.

Первый перевалился через крыло и отвесно пошёл вниз. Вой стал невыносимым. Над мостом отделилась от самолёта чёрная точка.

Взрыв поднял воду у свай. Второй самолёт уже падал следом. Третий.

Внизу, в пойме, началось то, чего Климов не видел никогда, даже в кино. Пробка в полкилометра пришла в движение. Лошади вставали на дыбы, рвали постромки, переворачивали повозки. Люди бежали от дороги в луга, падали, вставали, снова бежали. Пушка на конной тяге съехала с насыпи и легла набок вместе с упряжкой.

Пикировщики выходили из пике над самой рекой и уходили на второй заход. Бомбы ложились по мосту, по спуску, по пробке.

Рота лежала на опушке, вжавшись в землю. Кулагин рядом с Климовым сжимал пилотку в кулаке и шептал что-то, похожее на молитву, хотя политрук запрещал. Гуревич лежал с открытыми глазами и не моргал.

Самолёты ушли на третий заход. Кулагин перестал шептать и уткнулся лицом в мох.

– Я тоже, – признался вдруг Гуревич, не отрывая глаз от неба. – Про себя. Политруку не говорите.

– Так вы ж политрук, – растерялся Кулагин.

– Вот именно. Мне потом с собой разбираться.

Климов искал глазами повозку Бурова и не находил. Там, где она стояла, клубился дым.

* * *

Буров повернул вправо сразу, как услышал вой. Не потому, что Колька велел – потому что сам знал.

Гнедая рванула в оглоблях, и он повис на вожжах, удерживая. Власов вцепился в узду. Повозка съехала с насыпи в кювет, накренилась, выправилась и пошла лугом к ивняку. В повозке под плащ-палаткой лежали двое раненых. Под соломой лежал ящик.

Сзади грохнуло. Землёй посыпало спину.

Буров сдёрнул с себя пилотку и, не останавливая гнедую, натянул ей на глаза. Гнедая сразу пошла ровнее. Лошадь, которая не видит, боится меньше. Это Буров знал с детства, от отца.

До ивняка оставалось метров пятьдесят, когда он оглянулся.

Санитарная повозка Зориной стояла на насыпи. Её лошадь лежала в оглоблях на боку и билась. Зорина и Кравец стаскивали раненых вниз, в кювет. Зорина тащила одного за ворот шинели, упираясь ногами, и что-то кричала Кравцу.

За санитарной повозкой стояла кухня. Пахомова у кухни не было, Пахомов лежал в кювете и прикрывал руками голову. А пахомовские лошади, обе, вырывались из оглобель и рвались к реке. Одна уже встала на дыбы. Ещё немного, и кухня вместе с лошадьми уйдёт с насыпи под откос, в воду.

– Прокоп! – крикнул Буров Власову. – Веди в ивы! Не отпускай!

И побежал назад, к насыпи.

Колька мальцом вот так же бегал за ним в ночное, через речку, по росе. Падал, вставал и бежал дальше. Отставать не хотел. Теперь Колька лежал со своей ротой на опушке, а бежал Буров. Сам, за чужими лошадьми.

Бегать Буров не любил и не умел. Тело было тяжёлое, сапоги мокрые. Над головой снова завыло, и Буров упал в траву, пока бомба не легла. Легла метрах в ста, у самого моста. Буров встал и побежал дальше.

Пахомовские лошади были молодые, глупые, к бомбам непривычные. Глаза белые, морды в пене. Буров подлез под морду правой, ухватил под уздцы, повис. Лошадь дёрнула головой и протащила его по земле. Буров не отпустил.

– Тихо, – заговорил он ей в ухо, негромко и ласково. – Тихо, дура. Тихо, милая. Ну куда ты? Ну куда? Там же вода.

Левая лошадь, глядя на правую, перестала рваться и встала, дрожа всем телом.

Буров снял с себя гимнастёрку и накинул правой на голову. Перехватил обеих под уздцы. Развернул кухню с насыпи вниз, на луг, и повёл к ивняку. Медленно, шагом, не оборачиваясь. Кухня тяжело переваливалась на кочках, котёл громыхал.

Над головой выли самолёты. Земля вздрагивала. Буров шёл.

У самого ивняка из кювета выбрался Пахомов. Красный, грязный, с ободранной щекой. Посмотрел на свою кухню, на лошадей, на Бурова в нательной рубахе.

– Фёдор… – начал он.

– Держи, – Буров сунул ему повод. – Глаза им закрой. И не отпускай, а то сам себе каши сваришь. На дне речки.

Потом пошёл к санитарной повозке.

Лошадь Зориной уже не билась. Лежала в оглоблях на боку, и вокруг неё натекло. Буров постоял над ней. Достал нож, перерезал постромки. Потом присел и закрыл ей ладонью глаз, тот, что смотрел вверх.

На лугу, вдоль насыпи, лежали лошади. Много. Больше, чем Буров видел за всю жизнь в одном месте. Одни ещё шевелились, другие нет. У перевёрнутой пушки упряжка из шести лежала вся, как стояла, в постромках.

Буров смотрел на них и не мог отвести глаз. Людей ему тоже было жалко. Но люди хотя бы знали, за что.

– Фёдор Ильич, – окликнула его Зорина из кювета. – Помогите. Тут ноги.

Буров пошёл помогать.

* * *

Налёт кончился так же внезапно, как начался. Девять самолётов собрались над лесом и ушли на запад, ровно, строем. Тишина над поймой стояла такая, что слышно было, как кричит раненая лошадь у моста.

Мост стоял. Середину его снесло: два пролёта лежали в воде, торчали обломанные сваи. По краям горело. Переправа встала.

Климов спустился в пойму бегом. Нашёл повозку Бурова в ивняке, целую. Гнедую с пилоткой на глазах держал Власов. Раненые в повозке были живы. Ящик лежал под соломой, нетронутый.

Самого Бурова он нашёл у санитарной повозки. Буров в одной нательной рубахе, в крови по локти, держал раненого, а Зорина накладывала жгут.

– Живой, – выдохнул Климов.

– А то ж, – проворчал Буров, не поднимая головы. – Ты ж велел. Вправо, в ивы.

– Ты не в ивы побежал. Ты к насыпи побежал.

– Это я потом. Сначала в ивы.

Зорина затянула жгут и подняла голову. Лицо у неё было в копоти, на щеке длинная царапина.

– Он кухню вытащил, – объяснила она старшине. – Обе лошади. А мою… мою уже не вытащить было.

Пахомов стоял рядом со своей кухней, держа обеих лошадей под уздцы. Лошади смирно стояли с закрытыми глазами. Пахомов посмотрел на Бурова, потом на свою кухню, потом снова на Бурова.

– Фёдор, – хмуро сказал Пахомов. – У кухни… это. Ставь свою гнедую где хочешь. Хоть в котёл.

– В котёл не надо, – серьёзно ответил Буров. – Она мне ещё нужна.

* * *

К вечеру с моста сняли убитых. Сапёры полка ходили по обломкам и качали головами. Комендант переправы с пистолетом охрип и больше не бегал.

Приказ передали в шестом часу: сапёры чинят мост до утра, полки переправляются ночью, кто как может. Второму батальону – тыловой отряд, прикрывать переправу с запада и потом догонять.

Громов отозвал старшину в сторону, в ивняк, подальше от людей. Достал немецкую карту, но не развернул. Подержал в руках.

– Я у вас ещё под Паперней хотел одну вещь спросить, – проговорил он. – Не спросил. Тогда не время было.

Климов насторожился. Под Паперней, после боя с танками, Громов на него смотрел долго и странно. Климов тогда ждал вопроса и вопроса боялся.

– Теперь спрошу другое. – Громов посмотрел на него прямо. – Ваше мнение, старшина. Что бы вы сделали на моём месте?

Климов помолчал. Посмотрел на реку, на разбитый мост, на пойму.

– Мост до утра не починят, товарищ лейтенант. А если починят, утром его опять разбомбят. Они знают, что мы тут. – Он показал вниз по течению. – Горелов днём ходил к излучине. Там брод. По пояс, дно твёрдое, песок. Повозки пройдут, кухня пройдёт, если толкать.

– А тыловой отряд?

– Тыловой отряд – это приказ, тут спорить нечего. Но обоз и раненых я бы перевёл бродом сейчас, в сумерках. Пока все ждут моста. А роту – следом, когда отпустят.

– А если на том берегу немцы?

– На том берегу дорога на восток. К Сомрам. – Климов помолчал. – Немцы режут дороги, товарищ лейтенант. Всегда дальше, чем мы ждём. Если они где-то и встанут, то там, на дороге. Не у брода.

Громов долго смотрел на него. Потом развернул карту и нашёл Сомры.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Бродом. Обоз и раненых – сейчас. Командуйте.

Громов сложил карту, убрал в планшет и пошёл к роте. Отойдя немного, остановился и, не оборачиваясь, добавил:

– Под Паперней я хотел спросить, где вы этому научились. – Громов застегнул верхний крючок. – Теперь не важно.

И ушёл.

Климов остался стоять в ивняке. Над рекой садилось солнце, красное, в дыму. Пахло гарью, водой и убитыми лошадьми.

* * *

Обер-лейтенант Штайнбах смотрел на пойму с водокачки.

Водокачка стояла у совхозной фермы на восточном берегу, в трёх километрах от Месреды, на пригорке. Железная лестница внутри, площадка под самым баком, круглое окно на запад. Из окна в бинокль было видно всё: разбитый мост, луг в белых пятнах убитых лошадей, ивняк, дым.

Хорошая работа, оценил Штайнбах. Лётчики сделали свою. Теперь дело за землёй.

Брандт поднялся по лестнице, тяжело отдуваясь и ругая каждую ступеньку. Протянул командиру лист.

– Донесение от Фогеля. Про ту переправу, на Березине. Я велел написать подробно.

Штайнбах прочёл. Перечитал.

Лейтенант Фогель писал аккуратно. Головной дозор вышел к оврагу на рассвете. Русские пропустили его на мостик и уничтожили на мостике – оба мотоцикла. Мостик был закрыт подбитой машиной. Взвод пошёл в обход полем. Русские держали овраг сорок минут, под огнём миномёта и пушки. Пулемёт русских сменил позицию до того, как по нему ударила пушка. Отошли по сигналу – три выстрела со стороны моста. На мосту оставили прикрытие. Мост сожгли.

Штайнбах опустил лист.

– Голову, – проговорил он. – Не хвост. Голову ударили. И стояли.

– Сорок минут, – подтвердил Брандт. – Под пушкой.

– И позицию сменили до выстрела. – Штайнбах помолчал. – Ушли по сигналу. Прикрытие на мосту.

Штайнбах достал записную книжку, открыл на странице от четвёртого июля. «Опять он». Подчёркнутое «ошибается».

– Это он? – спросил Брандт.

Штайнбах долго не отвечал. Смотрел в окно на пойму.

– Или это не он, – сказал он наконец. – Или он учится.

Брандт подумал.

– Если учится, плохо.

– Если учится – интереснее, – поправил Штайнбах.

Штайнбах записал в книжку несколько строк, мелко и ровно. Потом развернул карту на ящике у окна.

– Танковая группа пойдёт на Сомры, по дороге. Русские оставят у переправы прикрытие, оно пойдёт последним. Танки ударят им во фланг на дороге. – Он провёл пальцем по карте. – Кто уйдёт от танков, уйдёт в лес. Вот этот лес. Выходов из него на восток три. Здесь, здесь и здесь.

– В лес не идём, – догадался Брандт.

– В лес не идём. Встаём у выходов. Три взвода, по взводу на выход. К рассвету.

– Ракета?

– Зелёная.

Брандт хмыкнул и полез вниз по лестнице, ругая ступеньки.

Штайнбах ещё раз поднёс к глазам бинокль. В ивняке у реки, далеко, двигались люди и повозки. Не к мосту. Вниз по течению, к излучине.

Смотрел он долго. Потом опустил бинокль и сделал ещё одну пометку на карте, у излучины.

* * *

Бродом пошли в сумерках.

Вода у излучины была тёплая, тёмная, по пояс. Первыми, как велел Климов, пошли повозки. Буров вёл гнедую под уздцы, шагая по воде рядом с ней. За Буровым Пахомов вёл свою пару, за Пахомовым тащили на руках санитарную повозку – без лошади, вшестером, Долгов, Кочетов, Сомов, Кулик, Рыжов и Трошин. Трошин держался за борт брезгливо, двумя пальцами, но держался.

Зорина шла рядом с повозкой по пояс в воде, придерживая раненого, чтобы не намок.

Кухня на середине брода застряла. Колёса ушли в песок по ступицу. Пахомов налёг, лошади налегли, кухня не шла.

Буров передал гнедую Власову и вернулся. Упёрся плечом в задний борт кухни, рядом с Пахомовым. Посмотрел на него.

– Давай, кашевар.

– Давай, ездовой.

Налегли вдвоём. Кухня дёрнулась и пошла.

На том берегу Климов стоял у воды и считал повозки. Все. Раненые все. Лошадей три и одна гнедая.

С востока, со стороны Сомров, донёсся звук. Глухой, ровный, тяжёлый. Моторы. Не мотоциклы – тяжелее. Гусеницы.

Горелов, стоявший рядом, повернул на звук здоровое ухо.

– Танки, товарищ старшина, – невозмутимо сообщил он. – Много. По дороге идут.

Глава 18

Лошадь для санитарной повозки нашёл Власов.

Серая, рослая, артиллерийская, с обрезанными постромками и кровью на холке, она бродила у брода и тыкалась мордой в воду. Хозяин её, видно, остался у моста, вместе с пушкой. Власов подошёл к ней не торопясь, протянул пустую ладонь. Лошадь обнюхала ладонь, вздохнула и пошла за ним.

– Ссадина, – определил Буров, осмотрев холку. – Заживёт. Пушку возила, повозку свезёт.

Зорина посмотрела на серую, на Власова, на Бурова.

– Спасибо, – сказала она Власову.

Власов покраснел и ушёл к гнедой. Он вообще мало говорил, а с женщинами не говорил совсем.

Серую запрягли в санитарную. Она стояла в оглоблях смирно, будто всю жизнь только и делала, что возила раненых.

* * *

Тыловой отряд вышел к дороге на Сомры в начале девятого. Солнце садилось за спиной, длинные тени тянулись на восток. Дорога шла открытым полем, слегка в гору. Справа, метрах в трёхстах, начинался лес, низкий, мокрый, с ольшаником по краю. Слева, к северу, поле уходило до горизонта, в пологие холмы и перелески.

Танки они слышали весь последний час. Звук шёл с севера, то громче, то глуше, и никак не приближался. Батальон шёл колонной по дороге: впереди первая рота, за ней вторая, потом пятая, потом обоз.

Про Сомры в книжке было две строчки. Танки и бронетранспортёры ударили во фланг тыловому отряду. Тыловой отряд – со вторым батальоном триста пятьдесят пятого. Больше ничего: ни часа, ни места, ни сколько осталось. Мемуары писал комдив, а комдив смотрел на карту, не на поле.

Климов догнал Громова.

– Товарищ лейтенант. Разрешите роту правее, по краю поля. Ближе к лесу.

– Зачем?

– Танки слева. Если ударят, то с севера, во фланг. В поле нам их держать нечем. У леса хоть есть куда.

Громов посмотрел на север. Холмы, перелески, никого. Звук моторов шёл оттуда, неясный, плывущий.

– Батальон идёт колонной.

– Колонной. Только мы её хвост. Хвост можно и сбоку тащить.

Громов помолчал. Застегнул крючок.

– Правее, – решил он. – Метров на сто. Обоз ещё правее, к самой опушке.

Пятая рота сошла с дороги и пошла полем, параллельно колонне. Кочетов ворчал, что по пашне ноги сбивать, а по дороге хоть ровно. Рябухин шёл молча и поглядывал на север.

Крылов шёл рядом с Рябухиным, с винтовкой на ремне. Плотный, спокойный, с тяжёлой челюстью. Время от времени они вполголоса перебрасывались парой слов.

– Как под Суоярви, – заметил Крылов, глядя на холмы. – Помнишь? Тоже поле, тоже лес справа.

– Под Суоярви снег был.

– Снег был, – согласился Крылов. – А так похоже.

Позади, у повозок, Кулагин развлекал обоз. Рассказывал громко, чтобы слышали и в санитарной повозке:

– А старшина наш, между прочим, болота нюхом чует. Его в детстве кикимора выкормила. Мать в поле, а кикимора – тут как тут. Молоком болотным. Поэтому он по воде и ходит, как посуху.

– В Сосновке болота нет, – возразил Буров с передка. – Там речка и выгон.

– Значит, приезжая кикимора была, – не смутился Кулагин. – Из Выселок.

Буров поперхнулся. Из санитарной повозки донёсся короткий низкий смех. Кулагин расцвёл и чуть не налетел на Жука.

– Под ноги смотри, – буркнул Жук. – Кикиморин сын.

* * *

Ударили в половине девятого.

С холма на севере, из перелеска, выкатились танки. Пять, шесть, потом ещё. За ними бронетранспортёры, угловатые, серые. Шли развёрнутым строем, прямо на дорогу, на колонну. Первые снаряды легли в голову колонны, где шла первая рота.

Колонна на дороге рассыпалась сразу. Люди побежали, кто куда: кто назад, кто вперёд, кто в поле, на юг. Повозки разворачивались, сталкивались. Пулемёт с бронетранспортёра прошёлся вдоль дороги длинной очередью.

– Пятая! – Климов сорвал голос с первого слова. – К лесу! Бегом! Обоз – в лес!

Пятая рота уже бежала. До леса им было двести метров, а не триста. Буров гнал гнедую прямо по полю, к ольшанику. За ним серая с санитарной повозкой. За ними кухня, на которой Пахомов стоял во весь рост и хлестал лошадей.

Танк на правом фланге развернулся на них. Выстрел. Снаряд лёг сзади кухни, земля полетела фонтаном. Кухня проскочила.

Повозки влетели в ольшаник и исчезли.

Климов добежал до опушки одним из последних. Оглянулся.

Танки вышли на дорогу и пошли вдоль неё, расстреливая всё, что не успело уйти. Бронетранспортёры остановились, из них посыпалась пехота. Часть пехоты пошла за танками, часть развернулась к лесу, к пятой роте.

– Рябухин! Твоих на край ольшаника! Жук – левее, на ту кочку! По пехоте!

Лес за опушкой оказался не лесом. Мокрый ольшаник, под ногами вода, за ольшаником торфяник: ровное бурое поле в канавах, кое-где поросшее чахлыми берёзками. Под мхом хлюпало.

Климов ступил на мох и почувствовал, как нога уходит по щиколотку.

Это было хорошо.

* * *

Бронетранспортёр пошёл на ольшаник первым. Шёл быстро, уверенно, пулемёт на крыше бил по краю леса. За ним шли два танка.

Бронетранспортёр влетел в ольшаник, проломил первые кусты, выкатился на торфяник. Передние колёса ушли в мох. Машина накренилась, мотор взревел. Задние полугусеницы взбили бурую жижу и зарылись.

Встал.

Пулемётчик на крыше продолжал стрелять, разворачиваясь. Жук с кочки срезал его одной очередью. Из кузова посыпались немцы, прямо в воду, по колено. Рябухин со своими ударил по ним из ольшаника, в упор, с тридцати метров.

Первый танк, видя это, остановился на краю поля и в ольшаник не пошёл. Второй пошёл. Прошёл кусты, выехал на мох – и сел. Медленно, тяжело, на брюхо. Гусеницы крутились вхолостую, швыряя торф.

Танк повёл башней. Ударил по ольшанику, наугад. Снаряд срезал две ольхи, обдал водой.

– Не высовываться! – крикнул Климов. – Пусть стреляет! Он нас не видит!

Танк не видел. Танкисты сидели в машине, по пояс увязшей в торфе, и смотрели в смотровые щели на мокрые кусты. В кустах никого не было видно. Белорусских торфяников немецкие конструкторы, похоже, в глаза не видели.

Пехота с бронетранспортёра залегла за машиной, в воде, и отстреливалась. Её было человек десять. Машина прикрывала их от ольшаника корпусом, и Рябухин мог только держать их, не давая поднять головы.

Сбоку, слева, по краю торфяника, к ольшанику пошла ещё одна группа. Человек пятнадцать, перебежками, в обход. Шли грамотно, прикрывая друг друга.

– Кочетов! Левее! Держи их!

Кочетов со своим отделением перебежал влево, лёг в канаву. Ударил ручной пулемёт. Рядом с ним залегли люди Сомова – и сам Сомов, сиплый, злой, со своей перевязанной кистью. Стрелял он с левой руки – неудобно, в божий свет, зато от всей души.

Трошин лёг за Сомовым. Сомов, не оборачиваясь, протянул назад руку и пригнул ему голову к мху.

– Ниже, Лёша. Ниже, говорю.

Группа слева залегла на краю торфяника и дальше не пошла. Пятнадцать человек против отделения в канаве. Немцы прикинули, что болото не их, и отползли.

Крылов лежал рядом с Рябухиным, за поваленной ольхой. Стрелял редкои точно. Потом приподнялся над ольхой, высматривая, кто из немцев за машиной ещё шевелится.

С бронетранспортёра ударил пулемёт. Задний, о котором никто не подумал. Короткая очередь.

Крылов уронил голову на ствол ольхи.

Рябухин повернулся к нему. Тронул за плечо. Потом перевернул. Потом отпустил.

И снова стал стрелять.

Климов отполз назад, к повозке Бурова, стоявшей в ольшанике. Сунул руку под солому. Вытащил колотушку.

Колпачок докрути, напомнил Рябухин в голове.

Климов пополз обратно, по воде, по мху, вправо, в обход машины. Метров тридцать. Двадцать. Бронетранспортёр стоял к нему боком, кузов открытый сверху, немцы лежали за ним, у колёс.

Колпачок. Шнурок с шариком. Климов дёрнул. Раз. Два. Бросил через борт, в открытый кузов.

В кузове ухнуло. Задний пулемёт замолчал. За машиной кто-то закричал.

Рябухин поднял своих. Пошли к машине по воде, стреляя на ходу. Немцы у колёс отползали, уже не отстреливаясь, кто мог.

* * *

Через полчаса пехота с торфяника отползла к полю, по воде, утаскивая раненых. Первый танк, не полезший в болото, подошёл к краю ольшаника и долго стоял там, водя башней. Потом развернулся и ушёл к дороге. Увязшие машины немцы бросили: бронетранспортёр с открытым кузовом и танк, севший на брюхо. Экипаж танка выбрался через верхний люк и ушёл по броне, по корме, к полю. Жук стрелял им вслед и не попал.

– Мимо, – признал Жук.

– Темно, – утешил Кулагин.

– Не темно. Мимо.

Мкртчян сходил к бронетранспортёру, посмотрел на немцев, оставшихся лежать у колёс в воде, и вернулся задумчивый.

– Голенище короткое, – сообщил он Долгову. – Я ж говорил. Зачерпнули.

– Им теперь всё равно, – заметил Долгов.

– Им всё равно, а мне – нет.

Танк на брюхе так и сидел в торфе, задрав пушку. Кулагин обошёл его кругом, похлопал по броне ладонью.

– Поджечь бы. Бутылки нет.

– Завтра вытащат, – прикинул Климов. – Тягачом. Только сначала им сюда тягач надо довести. Пусть ведут.

На дороге ещё стреляли. Танки шли вдоль неё на восток, к Сомрам, и там, впереди, что-то горело.

Климов поднялся на кочку и посмотрел.

Метрах в восьмистах, на дороге, стоял броневик. Наш, разведбатовский, с башней, четырёхколёсный. Он горел. Пламя лизало корму, валил чёрный дым. А башня броневика поворачивалась. И пулемёт из башни бил по немецким танкам. Длинно, не переставая.

Танки остановились. Один выстрелил по броневику. Промахнулся. Броневик горел и стрелял. Второй танк выстрелил. Попал.

Башня броневика дёрнулась. И снова повернулась. И снова ударил пулемёт. Короче.

Рота смотрела молча.

Третий выстрел.

Пулемёт в башне замолчал. Броневик горел ровно, сильно, на всю дорогу.

Гуревич стоял рядом со старшиной, сняв очки, и смотрел на дорогу без очков, хотя без очков ничего не мог разглядеть.

– Кто это? – спросил он тихо.

– Не знаю.

– Я запишу. – Гуревич надел очки. – Броневик разведбата. Сомры. Седьмое июля. Экипаж… – Он помолчал. – Экипаж не знаю.

– Так и пишите.

Гуревич достал бересту и написал так.

* * *

Крылова похоронили на краю торфяника, под старой берёзой, в мелкой яме – вырыть нормальную могилу мешала вода. Рябухин копал сам и никого не подпускал. Потом сел на край ямы и долго сидел, глядя в воду, которая натекла на дно.

– С финской, – сказал он, не поднимая головы. – Под Суоярви. Он меня из полыньи вытащил. За ворот. Я тогда тоже по воде ходил.

Климов стоял рядом и молчал.

– Сказал ведь – как под Суоярви. – Рябухин сплюнул в воду. – Накаркал.

Рябухин встал, закидал яму торфом, ровно, аккуратно. Отряхнул руки.

Зорина подошла от санитарной повозки, где перевязывала раненых. Посмотрела на свежую яму, на Рябухина. Отвинтила крышку фляги, налила в неё и протянула.

Рябухин понюхал. Спирт. Выпил одним глотком, не поморщившись, и вернул крышку.

– Спасибо, доктор.

– Я не доктор.

– Всё равно спасибо.

И пошёл к своим, не оглядываясь.

Громов собрал взводных у повозки Бурова. Связи с батальоном не было. Первая рота ушла вперёд, на восток, с танками на хвосте. Вторая, по слухам, ушла на север, через дорогу. Пятая сидела в болоте одна, с обозом, кухней и ранеными.

– Колонна разделилась, – подытожил Громов. – Батальона нет. Идём на восток сами. К Ослику, на рубеж.

Громов развернул немецкую карту. Лес, в котором они сидели, тянулся на восток на десяток километров, до реки. Из леса на восток вели три дороги.

Три выхода.

Климов посмотрел на карту долго. Лес. Три выхода. Немцы, которые не лезут в лес.

– Товарищ лейтенант. На выходах нас будут ждать.

– Почему вы так думаете, старшина?

– Потому что танки в лес не пошли. И не пойдут. – Климов провёл пальцем по краю леса. – Лес их не пускает, значит, будут ждать, где он кончится.

Громов посмотрел на него, на карту. Помолчал.

– Что предлагаете?

– Идти ночью. И не по дороге. – Климов показал на карте синее пятно между двумя выходами. – Здесь болото. Выход из болота на восток. Не дорога.

– Через болото повозки не пройдут.

– Повозки пройдут, если нести, – вмешался Буров от гнедой. – Я гать знаю, как класть. Под Выселками всю жизнь клали.

Громов посмотрел на Бурова, на Климова. Сложил карту.

– Болотом, – решил он. – Ночью. Выходим через час.

* * *

Шли всю ночь.

Болото было торфяное, мшистое, с окнами чёрной воды. Гать клали из жердей, срубленных в ольшанике. Буров показывал, как класть: поперёк, плотно, концами на кочки. Рубили, клали, проводили повозки, вынимали жерди сзади, несли вперёд, клали снова. Гнедая шла по жердям осторожно, проверяя копытом. Серая шла за ней, след в след. Кухню несли на руках, вдесятером, снимая с колёс на самых плохих местах.

Пахомов шёл рядом с кухней и молчал всю ночь. Это было на него совсем не похоже.

Под утро, на очередной гати, Буров оказался рядом со старшиной. Шли по жердям, придерживая гнедую.

– Болото, Коля, ты хорошо выбрал, – проговорил Буров, глядя под ноги. – Танк бы сюда не полез. Ни танк, ни немец.

– Немцы в лес не ходят. Ты же видел.

– Видел. – Буров помолчал. – Только у нас в Сосновке болот нет. Где ж ты их выучил?

– На сборах.

– Ну-ну, – хмыкнул Буров.

Трошин шёл за Жуком, нёс его запасные диски. Дважды падал в воду и дважды поднимался, мокрый, с перекошенным от отвращения лицом. Ни разу не пожаловался.

– Механик, – с уважением заметил Жук на привале.

– Я тебе не механик. Я киномеханик.

– Всё равно механик. Мокрый только.

К рассвету вышли к краю болота. Дальше начинался сухой сосняк на пригорке, а за ним поле и речка. Ослик.

Климов лёг на пригорке и обернулся назад, на запад.

Лес, через который они шли бы, если бы шли по дороге, лежал позади, километрах в двух. Над лесом, над его восточной опушкой, где кончалась одна из трёх дорог, медленно поднялась ракета.

Зелёная.

Климов смотрел на неё, пока она не погасла. Потом с опушки донеслась длинная пулеметная очередь. Потом еще одна. Потом они влились в общий звук боя.

Кто-то там вышел из леса по дороге. На рассвете. Как и положено.

Громов лежал рядом и тоже смотрел.

– Вторая рота, – проговорил он. – Или первая. Они на север уходили.

– Может, и не они.

– Может. – Громов застегнул верхний крючок. – Узнаем на Ослике. Если дойдут.

Пахомов сидел внизу, у кухни, и в первый раз за ночь открыл рот.

– Котёл помяли, – горестно объявил он. – Пока по болоту таскали. Вот тут, сбоку. Как я теперь варить буду?

– Сбоку не вари, – посоветовал Жук. – Вари посередине.

Климов отвернулся от леса и пошёл догонять роту.