Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

– А вы не слыхали? Мне Шилов рассказал. Старшина-то наш вчера с утра контуженный не шарохался. Он спал.

– Да ну? – отозвались из темноты.

– Точно говорю. У него привычка: перед делом поспать. Немцы, значит, танками охранение утюжат, а наш старшина лёг в воронку и храпит. Танкист выглянул из люка, послушал. Испугался и уехал. Решил, что там у нас тяжёлая артиллерия.

– Брешешь, Красавица, – фыркнул Жук. Он лежал на бруствере возле своего пулемёта, положив большие ладони на диски, и смотрел вперёд, на поле, на дальнюю опушку, куда им сегодня идти.

– Я брешу? Спроси у Шилова.

– Не храпел он! – возмутился Шилов из-за поворота траншеи. – Его землёй засыпало! Я откапывал!

– Вот! – Кулагин торжествующе щёлкнул ножницами. – От храпа и засыпало. Стенки не выдержали. А мотоцикл? Немец его сам отдал. Подошёл, говорит: возьми, русский, только не храпи больше, у нас вся рота не спит.

Траншея засмеялась, тихо, в рукава. Смеялся даже Симаков, тот самый, что ночью чуть не застрелил своего старшину.

Мимо, ловко ныряя под руками, пробежал посыльный – маленький, юркий, в каске не по размеру. Остановился возле Кочетова и выпалил, вытянув шею и до ужаса точно повторив сухой, ровный голос ротного:

– Пятой роте – готовность к пяти ноль-ноль. Без суеты, товарищи. Котелки не бросать.

– Чижов, ты бы вырос сначала, а потом за лейтенанта говорил, – сказал Кулагин, не отрываясь от затылка Зуева.

– Я, Кулагин, расту, – обиженно ответил Чижов. – А ты, видать, уже весь. В длину.

И убежал дальше.

Кулагин закончил, отряхнул Зуеву шею ладонью и полюбовался. Подровнял над ухом ещё раз и удовлетворённо поцокал языком – даже на войне получилось хорошо:

– Свободен. Все девки теперь твои.

– Какие тут девки. – Зуев ощупал затылок и махнул рукой.

Мол, сойдёт.

Вдоль траншеи шёл старшина. Кулагин видел, как он останавливается у каждого отделения, что-то негромко говорит, кивает. Остановился возле молодого бойца, взял у него флягу, встряхнул и отдал назад. Сказал пару слов. Боец покраснел, побежал к повозке.

Кулагин удивился. Раньше старшина за пустую флягу устроил бы концерт на всю роту, с подробностями про родителей бойца и их ошибки молодости. А тут сказал два слова и пошёл дальше. И голоса не поднял. Стареет или правда контузило?

Старшина дошёл до них. Глянул на Зуева, на его причёску, на Кулагина, на ножницы.

– Хорошая работа, – похвалил он.

И пошёл дальше.

Кулагин так и остался сидеть с открытым ртом. Ножницы спрятал не сразу.

Небо светлело. Над лесом, за спиной, раскатился первый тяжёлый удар, потом сразу второй, третий, и вскоре гул пошёл сплошной, без пауз. Земля в траншее мелко задрожала, с бруствера потекли струйки песка. Над полем, впереди, далеко, за опушкой, начали вставать чёрные столбы.

Все замолчали. Зуев украдкой, быстро перекрестился.

Жук лежал всё так же, не шевелясь, глядя через поле на опушку. Потом, не поворачивая головы, сказал:

– Тссс, слышите, как Шилов храпит?

Кулагин фыркнул так, что аж закашлялся. Шилов выглянул из-за поворота и выругался. Траншея снова засмеялась, нервно, громче, чем надо.

Артиллерия гремела минут двадцать. Потом разом смолкла. В звенящей тишине стало слышно, как вдалеке, на правом фланге, кричат «ура».

Над бруствером поднялся ротный. Застёгнутый на все пуговицы, с пистолетом в руке.

– Пятая рота! За мной!

Старшина вылез из траншеи вторым, сразу за ним. Жук подхватил пулемёт.

Кулагин сгрёб диски, сунул ножницы поглубже в карман и полез следом.

Глава 5

Рожь доходила до пояса и цеплялась за обмотки. Солнце вставало за спиной, и длинные тени бежали по колосьям впереди роты. Справа ещё кричали «ура», но всё тише. Потом крик утонул в ровном гуле моторов в небе.

Батальон шёл во втором эшелоне полка, рота цепью. Километрах в полутора впереди шёл бой, а сюда пока доносился только запах. Сгоревший порох, развороченная земля, бензин. На опушке рощи, которую прошли в первый час, артиллерия разворотила немецкие окопы. Брёвна выворочены из перекрытий, отлетевшая каска сплющена в блин, под берёзой трое убитых в серых куртках, все лицами вниз. Молодые бойцы обходили их стороной и не смотрели. Старые смотрели на сапоги.

За рощей стоял подбитый танк, такой же угловатый чешский. Башню сорвало и отбросило в рожь метров на пятнадцать. Кулагин, проходя мимо, постучал прикладом по броне.

– Крепкая, – вздохнул он. – А не помогла.

К восьми часам рота прошла километров пять. Навалилась жара. Пыль от сапог висела белым облаком. Громов шёл впереди и позволил себе расстегнуть один крючок на воротнике. Климов шёл позади цепи, где старшине и положено, и смотрел, кто отстаёт.

Отставали молодые. Молодых в роте хватало.

На коротком привале в лощинке все повалились в траву. Невысокий рябоватый боец подсел к Кулагину. Вещмешок у него раздулся так, что не завязывался.

– Витя, дай огоньку.

– Серов, у тебя хоть раз в жизни свои спички водились? – Кулагин достал коробок. – С рождения, поди, у людей прикуриваешь.

– Мать не рассказывала, не знаю. – Серов затянулся и блаженно прикрыл глаза. – У тебя, Витя, огонь хороший. Лёгкий.

– Хороший огонь, – согласился Жук.

Климов сидел чуть в стороне и смотрел на роту. Голова после вчерашнего гудела чуть меньше, звон в ухе почти прошёл. Поймал себя на том, что запоминает лица. Серов: рябой, курит чужое. Зуев: свежая стрижка, вертит головой, то и дело ощупывает стриженый затылок. Шилов: постоянно подворовывает, но пытается оставаться не при делах. Долгов: сидит рядом и не отходит ни на шаг. Так проще считать людей. Старая привычка.

Климов встал.

– Подъём. Пошли.

* * *

К девяти часам впереди стихло. Через некоторое время на гребне за ручьём коротко застучали пулемёты. Над рожью, где шла цепь соседнего батальона, вспухли разрывы. Мины. Чёрные кусты земли, один, другой, третий. После каждого секунда тишины, а потом крики.

Прибежал Чижов, лицо мокрое от пота. На этот раз выпалил Громову без всякой интонации:

– Первый батальон залёг. Роте – вперёд, на левый фланг, к хутору. Пулемёты с хутора сбить.

Хутор стоял на пригорке, на краю ржаного поля, метрах в шестистах. Три дома, сарай, колодец с журавлём, яблони. Дорога шла мимо хутора вниз, к ручью, и дальше на Масловичи. Немцы засели в домах и за сараем. Климов насчитал два пулемёта: один бил из окна крайнего дома, второй из-за сарая. За хутором, в садах, работал ещё и миномёт. Хлопок, пауза, свист.

Рота развернулась в цепь и пошла через рожь.

Двести метров вперёд – и оба пулемёта перенесли огонь на них. Рожь вокруг зашуршала, срезанные колосья посыпались на каски. Рота залегла. Падая, Климов успел увидеть, как пули прошивают поле ровной строчкой, справа налево. Он подполз к Громову. Лейтенант лежал за межой, в борозде, и смотрел на хутор в бинокль. Не отрываясь от бинокля, застегнул крючок на воротнике.

– Вижу, – сказал Громов, не оборачиваясь. – Два пулемёта и миномёт. Лобовой атакой положим полроты.

– Слева, товарищ лейтенант. – Климов показал рукой. – Бугор с кустами. Метров двести от сарая. Поставить туда пулемёт – и тот, что за сараем, открыт с фланга. Он сейчас бьёт вдоль поля, по нам, а бугор у него за плечом.

Громов перевёл бинокль. Помолчал.

– А первый в доме?

– Если первый начнёт бить по бугру – этого мы и ждём. Пока он занят бугром, рота двигается. Перебежками, по отделениям. Одно стреляет, другое бежит. По три секунды.

Громов опустил бинокль и посмотрел на старшину. Этот взгляд Климов уже знал.

– Жук, – позвал Громов.

Жук в три секунды оказался рядом. Подполз неслышно, волоча пулемёт за сошки, и смотрел на тот самый бугор. Похоже, давно туда собрался и ждал только, когда начальство договорит.

Климов встретился с ним взглядом. Жук чуть заметно кивнул.

– Кулагин, диски! – бросил Жук и пополз по-пластунски влево по борозде, загребая землю большими ладонями.

Кулагин, тихо матерясь, пополз следом.

Громов уже раздавал приказы по взводам. Климов слушал вполуха и смотрел на бугор. Две минуты. Три. Миномёт за хутором хлопнул. Мина легла метрах в сорока левее и взметнула сноп земли и колосьев.

С бугра коротко ударил ДП. Ещё раз. Потом длинная очередь по сараю. Пулемёт за сараем замолчал на полуслове. Тот, что в окне, тут же развернулся влево и принялся стричь кусты на бугре.

– Второй взвод – огонь! – закричал Громов. – Первый – вперёд!

Климов поднялся вместе с первым взводом.

Рядом бежал молодой боец, лопоухий, без каски, с винтовкой наперевес. Бежал прямо, во весь рост, задрав голову, и глядел на хутор.

– Ложись! – Климов дёрнул его за плечо, и оба упали в рожь. – Три секунды. Встал, побежал, упал. Голову держи низко и смотри на следующую точку. Куда упадёшь. Понял?

Парень испуганно закивал.

Голову держат низко и смотрят на следующую точку. Тогда, на октябрьском полигоне, Климов эту фразу так и не договорил. Договорил сейчас. Ему многое ещё нужно сказать, но каждое слово ко времени. Здесь есть кого учить, и большинство из них смышлёные. Вспомнился Денис.

– Пошёл! – крикнул он бойцам.

Вскочили, пробежали, упали. Первый взвод лёг и открыл огонь, через рожь вперёд пошёл второй. Потом снова первый. Пулемёт в окне метался между бугром и полем и не успевал. Жук на бугре бил короткими очередями. После каждой очереди смещался на пару метров, то влево, то вправо. Над кустами то и дело мелькала длинная фигура Кулагина с дисками.

Метрах в ста пятидесяти от хутора миномёт накрыл первый взвод.

Мина упала совсем близко. Климова ударило воздухом в бок и бросило на землю. Он поднялся на колени, оглохший, с полным ртом пыли. Справа, где только что бежали трое, оседала земля. Один поднимался, мотая головой. Второй полз, загребая одной рукой. Третий неподвижно лежал лицом вниз. На затылке у него темнела красным свежая стрижка, ровная, аккуратная, с подбритыми висками.

Климов увидел это, а потом пулемёт из окна ударил снова, и пришлось упасть в рожь.

Чуть левее бежал вперёд невысокий рябой боец. Споткнулся на ровном месте, выронил винтовку и лёг. Больше не встал.

Бой шёл дальше. Проверять было некогда.

Рябухин поднял второй взвод на последний бросок сам, без команды. Климов видел, как он вскочил, плотный, коротконогий, с обожжённой щекой. Развернулся к своим и махнул рукой. Взвод пошёл за ним молча, без «ура», быстро, пригибаясь. Рябухин повёл людей наискось, вдоль плетня, где колодец закрывал их от окна. Климов отметил это про себя. Подсказывать не пришлось: всё и так правильно.

Рябухин первым добежал до дома и прижался спиной к стене, под самым окном с пулемётом. Выдернул из-за пояса гранату, сдвинул предохранитель и, не глядя, коротким движением закинул в окно.

Внутри глухо бахнуло. Из окна вылетело облако штукатурки. Пулемёт замолчал.

Через пять минут хутор взяли.

Немцы ушли за сады, к ручью. Бросили миномёт с тремя минами и разбитый пулемёт за сараем. Отходили быстро и без паники, перебежками, прикрывая друг друга. Последний на бегу развернулся, дал очередь по яблоням и только потом исчез в лощине. Учили их хорошо. Климов проводил его взглядом и запомнил, где тот скрылся.

Климов сел на край колодезного сруба. Руки дрожали. Прятать их он не стал: никто не смотрел. Ведро с водой ходило по рукам, пили все. Климов тоже попил.

Рябухин стоял у плетня и курил, по привычке пряча огонёк в ладони, хотя давно рассвело. Встретился с Климовым взглядом. Тяжело, как вчера.

– Наискось хорошо пошёл, Степан, – сказал Климов.

Рябухин выдержал паузу.

– Я всегда так хожу.

И отвернулся. Климов не понял, хорошо это или плохо. Наверное, никак.

* * *

К полудню рота вышла к Масловичам и перерезала дорогу на Острошицкий Городок.

Грунтовка, накатанная, в пыли широкие следы немецких шин. Рота залегла по обе стороны, в придорожных кустах и за насыпью. Окапывались торопливо, малыми лопатками. Лопатки звякали о камни.

Первая немецкая машина показалась минут через сорок. Грузовик под брезентом шёл со стороны Городка не торопясь, окна в кабине открыты. Следом мотоциклист. Немцы ехали по дороге, которую ещё утром считали своим тылом. Машина не замедлилась даже у кустов.

Громов подпустил машину и скомандовал:

– Огонь!

Ударили разом. Грузовик дёрнулся, вильнул и съехал в кювет, задрав задний борт. Водитель вывалился из кабины и побежал через поле, петляя. По нему выстрелили несколько раз, но он добрался до кустов. Мотоциклист круто развернулся, взрыв колёсами землю. Пригнулся к рулю и ушёл назад, к Городку.

– Сейчас он там всем расскажет, – поджал губы Кулагин.

– Пусть рассказывает, – отозвался Жук. – Мы не прячемся.

Климов спустился в кювет к грузовику. Под брезентом нашлись ящики с патронами, мешки, какие-то коробки и шесть плоских металлических канистр с ручками. Климов открыл одну, понюхал. Бензин.

Шесть канистр. Тестев «Урал» ел литров семь на сотню, этот вряд ли меньше. Хватит надолго. И на бутылки останется.

– Буров! – крикнул он. – Повозку сюда!

Из-под брезента вылез Шилов. В одной руке плоская жестяная коробка, в другой пачка сигарет в зелёной бумаге.

– Это мне, – объявил он. – Генерал прислал. С машиной. Чтобы я больше чужое не трогал.

– Сигареты сдашь, – сказал Климов.

– Товарищ старшина! – возмутился Шилов.

– Так и быть, половину.

Шилов посмотрел с упрёком, вздохнул и стал делить. Делил долго и, судя по лицу, не поровну.

Буров подогнал повозку, оглядел канистры и покачал головой.

– Ты, Коля, этой железяке скоро отдельную кухню заведёшь.

Ворчать ворчал, но канистры погрузил. Медленно, по одной. Уложил так, чтобы не болтались, и переложил соломой.

Громов подозвал Климова в неглубокий окоп у насыпи и развернул на коленях немецкую карту. Целлулоид от жары запотел изнутри.

– Смотрите. – Громов провёл пальцем по красной линии. Линия шла от Острошицкого Городка через Масловичи и дальше на запад. На ней через равные промежутки стояли маленькие красные кружки. – По-моему, это их дорога снабжения. Кружки – склады или заправки. Не уверен.

– Похоже, – согласился Климов.

– Вчера я бы этой бумажке не поверил. – Громов сложил карту. – А сегодня по ней приехал их грузовик с патронами и бензином. Ровно туда, где нарисовано.

Громов помолчал, глядя на дорогу и на грузовик в кювете.

– Комбат смотрел в карту с полчаса. Потом спросил, кто взял. Я сказал: старшина пятой роты. Он говорит: «Климов? Тот самый?» – Уголок рта у Громова чуть дёрнулся. – Я ответил, что тот самый. Просто воевать у него, видимо, выходит лучше, чем обмотки проверять.

Климов промолчал. Громов, кажется, другого и не ждал.

* * *

Зуева похоронили ещё перед выходом к дороге, в саду за хутором, под яблоней. С ним ещё двоих из первого взвода. Яму копали втроём, торопливо, неглубоко. Гуревич стоял с блокнотом и записывал фамилии. Писал медленно, разборчиво, переспрашивал инициалы.

Кулагин постоял над ямой. Не плакал и ничего не говорил. Потом наклонился, поправил Зуеву воротник гимнастёрки и смахнул ладонью песок с затылка, как смахивают волосы после стрижки. Распрямился и пошёл за ротой. Теперь, у дороги, копал окоп зло, быстро и ни с кем не разговаривал. Для Кулагина полчаса молчания – это очень много.

Серова среди убитых не оказалось.

– Ранен, – сказал санинструктор, сержант с тяжёлой сумкой и неподвижным лицом. Говорил он, похоже, только по делу и только когда спрашивали. – В плечо, навылет. Лежал без памяти, потом отошёл. Отправили в медпункт.

– Курить у санитаров уже попросил? – спросил Климов.

Сержант впервые чуть шевельнул бровью.

– Попросил.

Около трёх часов снова заговорила наша артиллерия. На этот раз севернее. Там шёл свой бой, дальний и нестрашный. Здесь же стояла тишина. Немцы на дороге больше не показывались. Слишком тихо, решил Климов. Тот мотоциклист давно всё рассказал.

На краю поля лежал здоровенный серый валун, с северной стороны обросший мхом. Климов обошёл его, примерился и пошёл к Громову.

– Товарищ лейтенант, разрешите бутылки опробовать. На камне. Без бензина, с песком.

Громов поднял голову, нехотя оторвавшись от карты. Он сидел в свежем окопе на патронном ящике, всё так же застёгнутый на все пуговицы.

– Зачем?

– Вечером немцы полезут. С танками. Дорога им нужна, а мы её перерезали. Вчера у соседей видел, как это делается. С пятидесяти метров не докинешь. Вчера у людей бутылки перед танком и разбивались. Надо подпустить, пропустить и бросать сзади, на решётку над мотором. С пятнадцати-двадцати метров. Парами: один бросает, второй прикрывает. И только пока пехота за танком прижата к земле. Иначе метателей перебьют, как вчера.

Громов слушал не перебивая. Потом спросил:

– У соседей, говорите?

– У соседей. Боец у них был, с перевязанной рукой. Он и показал.

Громов помолчал. Посмотрел на валун.

– Не больше часа. Людям надо поспать.

Климов собрал по двое от каждого отделения, человек двадцать. Набрал из ящика пустых бутылок, насыпал в них песку, заткнул тряпками.

– Представьте, что это танк. – Климов похлопал валун. – Идёт оттуда. – Он показал рукой. – А вы лежите здесь. Пропускаете. Прошёл. Встаёте, бросаете. Сзади. Вот сюда.

Куском известняка, подобранным у колодца, он нарисовал на валуне прямоугольник. Для наглядности. Прямоугольник получился кривой, но достаточно заметный.

– Это решётка. Под ней мотор, – объяснял Климов. – Вчера у соседей бензин туда затёк – танк встал. Сюда и цельтесь.

– А если он развернётся? – спросил один из бойцов.

– Тогда не выскакивай под пулемёт. Пусть снова отвернётся. Второй номер в это время держит пехоту, а не машет бутылкой рядом с тобой.

Первым бросал Кулагин. Бутылка ударилась о верх валуна, отскочила и улетела в рожь целая.

– Красавица, – обратился к нему Жук. – Ты её не причёсывай. Ты её кидай.

Бойцы засмеялись. Кулагин покраснел и бросил вторую. Разбилась. Песок высыпался на нарисованный прямоугольник.

Долгов бросил так, что бутылка разлетелась облаком песка точно посередине, а осколки брызнули во все стороны. Потом ещё раз. Кидал он резко, от плеча, коротким движением.

– На сплаве багром научился, – пояснил Долгов, ни на кого не глядя, и покраснел до ушей.

Через сорок минут каждый хотя бы раз попал в прямоугольник. Через час Климов отпустил людей.

Солнце опустилось к лесу на западе, тени деревьев легли через дорогу. Буров повёл лошадей к ручью поить. Гуревич читал вслух письмо пожилому бойцу. Тот сидел рядом, кивал и шевелил губами вслед за словами. Шилов делил вторую половину сигарет. Кто-то спал в окопе, свернувшись и накрыв голову шинелью.

Около половины восьмого Климов услышал моторы. Поднялся на насыпь и посмотрел в сторону Острошицкого Городка. На дороге, километрах в двух, вставала пыль. Широкая, низкая, не от одной машины. В пыли блеснуло стекло, и Климов различил угловатые силуэты. Танки. Один, два, четыре. За ними грузовики с пехотой. Грузовики встали. Пехота посыпалась на землю и начала разворачиваться в цепь по обе стороны дороги.

Громов уже стоял рядом с биноклем.

– Ну вот, старшина, – произнёс он спокойно. – Ваш экзамен.

Потянулся застегнуть воротник. Крючок оказался застёгнут. Громов нащупал его и опустил руку.

– Рота, к бою!

Климов спрыгнул с насыпи.

– Бутылки – к бою! Пары – по местам!

Глава 6

Танки шли медленно. Четыре машины развернулись в линию метрах в восьмистах, за ними качалась пехотная цепь. Низкое солнце било сбоку и красило пыль в рыжий цвет. Над рожью стоял ровный гул, и отдельного мотора в нём было не различить.

Климов перебегал между кустами от щели к щели и проверял пары.

Щели копали после обеда, пока остальные спали. Узкие, в полный рост, на двоих, метрах в сорока перед окопами, по обе стороны дороги. В такой щели можно было переждать проход танка. Так Климов объяснял у валуна. Сам он видел это только на схемах.

У первой щели сидели двое из отделения Кочетова. Лица белые, бутылки в нишах, по две на брата.

– Спички где?

Боец похлопал по карману гимнастёрки.

– В пилотку, – сказал Климов. – Карман от пота мокрый. Отсыреют – будешь танку пальцем грозить.

Боец снял пилотку и переложил коробок. Второй, глядя на него, сделал то же самое.

Следующую щель занял Рябухин. С ним сидел молодой боец, губы у бойца шевелились: считал что-то или молился. Климов присел на край.

– Знаю, – сказал Рябухин раньше, чем Климов открыл рот. – Пропустить. Сзади, на решётку. Пятнадцать метров.

– Спички?

Рябухин молча приподнял пилотку. Коробок уже лежал там.

Климов кивнул и побежал дальше.

Ближе всех к дороге, слева от насыпи, сидели Долгов и Шилов. Это место Климов выбрал сам. Танк пойдёт вдоль дороги, по твёрдому, чтобы не завязнуть в кювете. Значит, пройдёт здесь.

– Товарищ старшина. – Шилов высунулся по плечи. – А если он прямо на нас?

– Пригнитесь и сидите тихо. Не выскакивать.

– Утешили.

Долгов держал бутылку обеими руками. Пальцы на стекле побелели.

– Мишка. Ты бросаешь. Шилов прикрывает, бьёт по пехоте. Шилов, свою бутылку держи про запас.

– Докину, – пообещал Шилов.

– Посмотрим.

Климов вернулся в окоп у насыпи. Жук лежал на фланге, за пулемётом, и смотрел через поле. Кулагин рядом раскладывал диски, как тарелки на поминках. Сравнение Климову не понравилось, и он прогнал его из головы.

Сзади, из-за гребня, ахнуло так, что с бруствера потёк песок. Тяжёлые пушки били прямой наводкой, и в роте о них говорили с нежностью. Перед крайним правым танком встал чёрный столб. Второй снаряд лёг ближе. Третий попал. Танк осел набок и задымил.

Три остальных не остановились. Два взяли правее, туда, где поле ровнее, к соседнему батальону. Третий шёл по дороге прямо на насыпь.

Пехота держалась за ним метрах в тридцати. Серые фигуры шли пригибаясь и стреляли на ходу по кустам.

– Жук! – крикнул Климов. – Пехоту за танком. Прижми, чтоб головы не подняли.

Ствол ДП повернулся раньше, чем Климов договорил. Первая очередь прошила рожь перед немцами, вторая – выше. Цепь залегла. Кто-то из серых попробовал подняться и упал обратно. Справа и слева застучали винтовки, вразнобой, потом гуще.

Танк остался один. Пулемёт в лобовом листе бил вдоль окопов короткими очередями, пули щёлкали по насыпи. Метрах в семидесяти танк остановился и выстрелил из пушки. Снаряд разорвался позади окопа, в кустах. Танк постоял и покатил дальше.

Климов смотрел на кусты слева от дороги, где сидели Долгов и Шилов. Кусты не шевелились. Хорошо.

Танк прошёл мимо щели в трёх метрах. Край осыпался внутрь. Климов видел, как гусеница перемалывает ветки, как вздрагивает земля над тем местом, где сидят двое.

Раз. Два.

Над кустами поднялась длинная фигура Долгова. Он чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Вторая вспыхнула, тряпка занялась. Долгов размахнулся от плеча и бросил.

Бутылка лопнула на решётке над мотором. Огонь растёкся и ушёл в щели. Танк прошёл ещё метров десять, и башня начала поворачиваться назад. Заметили, подумал Климов.

Рядом с Долговым встал Шилов. Бутылка в руке горела. Шилов пробежал два шага, бросил и тут же упал. Упал и откатился, как учили.

Вторая бутылка разбилась на корме, рядом с первой. Из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Башня застыла, не довернув. Танк дёрнулся раз, другой и встал метрах в двадцати от окопов.

Откинулся люк. Танкисты полезли наружу, и по ним ударили из окопа разом. Двое повисли на броне. Третий спрыгнул и побежал вдоль насыпи. Его снял кто-то из взвода Кочетова.

Пехота за дорогой попыталась подняться. Жук положил её снова.

– Докинул, – признал Климов вслух.

Шилов его, конечно, не услышал.

Про бутылки сотой дивизии Климов когда-то читал. В книжке им отводилось полстраницы: стеклозавод, машины с бутылками, танки горят. Как именно горят, в книжке не объяснялось. Оказалось, чёрным. И пахнет палёной резиной.

Слева, у первой щели, хлопнула мина. Потом ещё одна. Немцы из-за поля нащупывали кусты. Климов пригнулся и побежал туда.

Щель кочетовских засыпало землёй. Оба бойца были живы, но оглушены. Чуть дальше, в кустах, лежал лопоухий парень из первого взвода. Тот самый, которому утром на ржаном поле Климов втолковывал про голову. Он так и остался без каски. Рукав гимнастёрки потемнел до локтя.

– Голову держал низко, – похвастался парень и почему-то улыбнулся. – Как вы велели.

– Молодец. Руку давай.

На плече, выше локтя, темнели входное и выходное отверстия. Климов наложил повязку из индивидуального пакета, прижал её и помог парню добраться до окопа.

Пехота лежала во ржи до сумерек. Потом серые фигуры начали отходить к дороге, по одной, то ползком, то перебежками, прикрывая друг друга. Справа, у соседа, весь вечер гремело. Потом стихло. Потом над далёкой рощей, уже позади соседа, взлетела белая ракета. За ней вторая.

Климов посмотрел на эти ракеты. Они взлетели уже за прежней позицией соседнего батальона. Если пускали немцы, значит, соседу пришлось совсем худо.

* * *

Громов дописал донесение при последнем свете. Буквы вышли ровные. Он это отметил и остался доволен: руки после боя иногда врут, а у него не врали.

«Атака противника силой до батальона пехоты с четырьмя танками отбита. Один танк уничтожен бутылками с горючей смесью, один подбит артиллерией. Потери роты уточняются».

Уточнять он не любил. Уточнять значило ходить по окопам и спрашивать фамилии у тех, кто живой.

Громов сложил листок и посмотрел туда, где у насыпи всё ещё чадил танк. Дым поднимался прямо, ветра не было.

Старшину Климова он принял вместе с ротой в марте. Хозяйство у старшины стояло образцово: ни одной недостачи, портянки по нормам, каша вовремя. Люди его боялись и за спиной звали Языком. Громова это устраивало. Старшине не обязательно быть любимым. Старшине обязательно быть точным.

Сегодня Громов увидел в бинокль то, чего прежде не замечал.

Старшина крикнул Жуку, и Жук повернул пулемёт. Сразу. Не глянул ни на Рябухина, ни на ротного. Месяц назад Жук на любое слово Климова сначала смотрел на Рябухина. Рябухин кивал или не кивал. Этого никто не замечал, кроме Громова, а Громов замечал всё, потому что так его учили.

И пары. Бойцы сидели в щелях и не вставали, пока танк не прошёл мимо. Громов знал, чего это стоит. Про вчерашний бой у соседей старшина доложил: двое выскочили раньше времени и легли там же, у бруствера. Сегодня никто не выскочил.

Где старшина этому научился, Громов не знал. Мотокружок Осоавиахима объяснял мотоцикл и ничего больше. Может, на каких-то курсах. Может, старшина читал больше, чем показывал. Громов перебрал варианты и решил, что ему это не нужно. Человек не обязан рассказывать ротному всё. Ротному нужно, чтобы танк горел у насыпи. Танк горел.

Громов поймал себя на том, что тянется к вороту. Застёгивать больше нечего. Громов поправил ремень.

По ходу сообщения, пригнувшись, бежал Чижов. Остановился, отдышался и выпалил. Голос на этот раз был свой, без всякой ротной интонации, и срывался на каждом слове:

– Соседа смяли, товарищ лейтенант. Танки прошли к Масловичам. Приказ полка: отход на рубеж Паперня – Караси. К полуночи. Пятая рота прикрывает батальон, уходит последней.

– Понял. Повтори.

Чижов повторил. Слово в слово, только тише.

– Беги к комбату. Скажи: пятая поняла.

Чижов убежал. Громов развернул свою затёртую на сгибах карту. Паперня лежала километрах в семи позади. Караси левее. Между ними ровное поле и одна дорога. Немцы на этой дороге окажутся к утру, если не раньше.

Старшина подошёл сам, без вызова. Один рукав гимнастёрки был в крови – чужой, судя по тому, как свободно он двигал рукой.

– Отходим, – сообщил Громов. – Паперня – Караси. Мы последние.

Старшина кивнул. Посмотрел на насыпь, на поле, на темнеющую дорогу. Открыл рот.

– Взводы снимаются по одному, – не дал ему сказать Громов. – Сначала третий, потом первый. Второй держит, пока те не уйдут. Жук с пулемётом остаётся на насыпи последним, десять минут. Потом догоняет. Рябухин с ним.

Старшина закрыл рот. Громов отметил это с удовольствием, которого тут же устыдился. Мальчишество.

– Раненых много?

– Шестеро. Двое тяжёлых. Один в живот.

– Кто дойдёт – с ротой. Остальных – к Бурову, он их в медпункт. Раненного в живот везите сами, на вашем трофее. В коляске хоть лежать можно. Второго тяжёлого – на повозку. Медпункт батальона в Паперне, у конторы. Сдадите и найдёте нас у Карасей, на развилке.

– Есть.

Старшина повернулся уходить. Громов хотел спросить его ещё про дорогу. Ровное поле, одна дорога, ночь короткая. Что бы старшина сделал на его месте? Вопрос сложился целиком. Громов его не задал. Командир роты здесь он.

– Климов.

Старшина обернулся.

– Пары хорошо сработали, – похвалил Громов.

И сам удивился.

– Долгов бросал, – ответил старшина. – Шилов докинул.

И ушёл в темноту.

* * *

Одного легкораненого Мохов отправил со взводом: идти тот мог. Остальных троих принял Буров.

Мотоцикл завёлся со второго раза. Раненного в живот положили в коляску на плащ-палатку. Звали его Сидорчук, фамилию Климову подсказал санинструктор Мохов. Сидорчук молчал, только дышал коротко и часто. Лопоухий сел позади Климова и вцепился здоровой рукой ему в ремень.

– Держись крепко. Упадёшь – останешься, я не замечу.

– Не упаду, – пообещал лопоухий.

Фамилия его Тихонов, это Климов тоже узнал от Мохова.

Фару Климов не включал. Ночь в конце июня короткая и серая, дорогу видно и так. Дорога уходила к Паперне, и по ней уже ехало всё, что могло ехать. Повозки, лошади в мыле, пушка на конной тяге, санитарная двуколка, люди пешком. Над колонной стояла пыль, белая даже ночью.

Климов вёл обочиной, на первой передаче. Мотоцикл подбрасывало. Сидорчук в коляске стонал на каждой кочке, и Климов старался кочки угадывать. Не всегда получалось.

У одной повозки ездовой обернулся на звук мотора, увидел силуэт и заорал:

– Немцы!

Несколько человек кинулись с дороги в рожь.

– Свои! – гаркнул Климов. – Свои, мать вашу! Трофейный!

Из ржи выругались. Ездовой хлопнул вожжами и сказал что-то неласковое про трофейщиков, которые пугают честных людей. Климов не стал спорить – в чём-то ездовой был прав.

Паперня встретила темнотой и собачьим лаем. Контору нашли по фонарю. У крыльца висела «летучая мышь» с низко опущенным фитилём. На крыльце и на траве у крыльца лежали люди. Много. Пахло карболкой, кровью и махоркой.

Климов заглушил мотор. Из дверей вышла женщина в гимнастёрке с закатанными рукавами. Рослая, широкая в плечах, волосы под пилоткой убраны. Огляделась и сразу пошла к коляске.

– Что у вас?

Голос низкий, спокойный. Таким голосом хорошо говорить с лошадьми и с ранеными.

– Живот, – сказал Климов. – Осколок. Часа два назад.

Женщина наклонилась над Сидорчуком, отвернула край плащ-палатки, посмотрела. Секунд десять, не больше.

– Кравец!

Из конторы выбежал санитар. Женщина показала на Сидорчука:

– Этого на стол. Первым.

Сидорчука унесли. Женщина повернулась к лопоухому, взяла его руку и повертела под фонарём.

– Кто перевязывал?

– Я, – сказал Климов.