Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Старшина. Том 1

Глава 1

– Стоп. Все ко мне.

Двенадцать человек поднялись с мокрой земли и подошли, отряхивая колени. Разгрузки новенькие, лица после трёх перебежек красные. Над стрельбищем висело низкое октябрьское небо, ветер тянул с поля запах сырой глины и кислый пороховой дым.

Климов дождался последнего из ребят и кивнул на ржавую бочку посреди поля.

– Кто за ней сидел?

Поднялись три руки.

– Зачем?

– Укрытие, – сказал рыжий парень с краю. Его звали Денис. Он задавал больше всех вопросов и пока хуже всех стрелял.

– Бочка пустая, – сказал Климов. – Жесть в миллиметр. Пуля её прошьёт и не заметит. Вы втроём сидели за ней плотненько, плечом к плечу, и я бы вас положил одной короткой очередью. Укрытие держит пулю. Бочка прячет от глаз, и только. Запомнили разницу?

Кивнули. Он знал этот кивок: инструктор, отстань.

– Денис. Вот ты лёг за бочку. Дальше что?

– Веду огонь.

– Откуда?

– Ну… из-за бочки.

– Справа или слева?

– Справа.

– А в прошлый раз?

Денис покраснел. Кто-то сзади хмыкнул.

– Тоже справа, – напомнил Климов. – И в позапрошлый. На третий раз тебя там и ждут. Высунулся в одном месте – в следующий раз высовывайся в другом. Ниже, выше, с другого бока. Вам кажется, что всё это мелочи. Так и есть, но из таких мелочей потом складывается, кто едет домой своим ходом, а кого везут.

Намёк тяжёлый, а парни молодые. Пусть, решил Климов. Пусть лучше здесь вздрогнут.

В груди давило с утра. Он списал это на лестницу с высокими ступенями в учебном корпусе и две чашки кофе натощак. Лена третий месяц гнала его к кардиологу, он третий месяц обещал. Сорок шесть лет, давление чуть выше нормы, работа на свежем воздухе. Какой кардиолог? Ещё бы к психологу отправила, душу излить.

– Не дождётесь, – буркнул под нос Климов.

Двадцать с лишним лет он учил чужих сыновей не умирать по глупости. До того пять лет служил старшиной роты – в мирное время, где самым опасным противником был начпрод со своими накладными.

Настоящей войны Климов не видел ни разу, и в такие вот серые дни это его грызло: учит тому, чего сам не пробовал. Потом он смотрел на очередную группу и думал, что если хоть один из них вернётся живым, потому что не сел за бочку, значит, всё было не зря.

– Теперь перебежка, – сказал он. – Ещё раз, для отстающих. Три секунды. Встал, пробежал, упал. Дольше трёх секунд вы на открытом – вас уже видят. Через пять в вас уже целятся. Падаете туда, где есть хоть кочка, хоть борозда. Упали – откатились. Там, где вы легли, вас запомнили. А если запомнили…

Левую руку повело тупой ломотой, от плеча к локтю. Климов замолчал на полуслове и переждал. Отпустило. Он сел на патронный ящик – со стороны казалось, что просто устал стоять.

– Вам плохо?

Ребята оживились, но подойти струхнули.

– Нормально. Кто скажет, куда смотрит голова при перебежке?

Ответить не успели. Боль ударила в грудь, в челюсть, под лопатку – и воздух кончился. Ящик ушёл из-под него. Климов увидел над собой серое небо и лицо Дениса, белое, с открытым ртом.

– Скорую! В скорую звоните!

Хотелось ещё многое сказать. Что голову при перебежке держат низко и смотрят на следующую точку. Укрытие нужно выбирать заранее, а не в момент, когда уже встал. После рывка не задерживать дыхание. Короткий вдох, выдох – и дальше. Сразу оценить обстановку. Губы не слушались.

Мысли шли медленно, но очень ясно. Лена справится. У неё свои магазины и толковый бухгалтер. Дети уже выросли: сын на третьем курсе, дочь заканчивает школу. Лена всегда справлялась лучше него. Об этом можно не думать.

Плохо другое. Группа набрана на шесть недель, прошла одна. Половина до сих пор лезет за бочку. Денис стреляет хуже всех и спрашивает больше всех. Из таких и выходят лучшие, если успеть.

Небо потемнело с краёв.

«Не успел ребят научить», – подумал Климов.

* * *

Первое, что Климов понял: он жив. Голова раскалывалась, в ушах стоял тонкий звон.

Он лежал на боку на дне воронки. Над краем висело выгоревшее небо с полосой дыма. Пахло рожью, бензином и палёным. Хотелось верить, что палёным пахнет не он.

Пальцы сами нашарили винтовку. Рука была чужая: широкая, молодая, в рыжих волосках. Климов поднёс её к глазам. Ни шрама на костяшке, ни обручального кольца. Ногти обломаны, под ними земля.

Реанимация, подумал он. Препараты. Бред. Сейчас придёт врач.

Из уха на щёку натекло липкое. Потрогал, посмотрел на пальцы. Красные.

Врач не шёл. Впереди и справа короткими очередями работал пулемёт. Климов знал этот звук по записям: частый, рвущий, под девятьсот выстрелов в минуту. МГ. Он слышал его на видео десятки раз и ни разу лёжа в яме с явными признаками контузии.

Сверху посыпался песок. В воронку съехал длинный костлявый парень в каске набекрень.

– Товарищ старшина! Живой?

Товарищ старшина. Так к Климову последний раз обращались лет двадцать назад.

– Живой, – прохрипел он. Голос оказался ниже и гуще собственного. Климову он понравился.

Парень сидел на корточках и всё равно глядел сверху вниз: такой был длинный. Лицо скуластое, мальчишеское, на шее грязные потёки пота, из-под каски торчат белёсые вихры. И без всякого усилия в голове возникло: Долгов. Мишка Долгов. К имени прилипло чувство, тёплое и досадливое разом. Откуда оно взялось, разбираться было некогда.

– Я тут, если что, – донеслось сверху. Над краем показалась небритая довольная физиономия. – Махорочкой не богаты? У меня вся вышла. Немец, зараза, кисет прострелил.

– Врёшь, Шилов.

Фамилия выскочила сама, а с ней короткая сухая неприязнь. Шилов перестал улыбаться и глянул внимательно, с прищуром.

– Ну, вру, – согласился он и сполз в воронку. – Для поддержания духа. Вас, товарищ старшина, по макушку землёй засыпало. Мы с Мишкой откапывали. Думали, всё, отслужил своё Климов.

Климов. Фамилия та же. Хоть что-то своё.

– Не дождётесь.

Вырвалось само и застряло комом в горле. Сплюнул. Посмотрел на Долгова внимательнее. Каска старого образца с гребнем и козырьком. Петлицы малиновые с чёрным кантом. У самого Климова в руке трёхлинейка, затвор вытерт до светлого металла.

Сорок первый – эта мысль уже даже не удивила. Ладно. Сначала живыми отсюда, остальное потом.

Он перевернулся на живот и подполз к краю.

Поле уходило под уклон к шоссе. Рожь стояла по пояс, белёсая поверху, а через неё тянулись свежие полосы от гусениц, примятые до земли. На шоссе, метрах в двухстах, горел танк – небольшой, угловатый, с короткой пушкой. Чешский, тридцать восьмой, отметил Климов и сам удивился. Из книжек. Из той жизни, где про войну читали перед сном.

Второй танк стоял дальше, у мостика, разув гусеницу. Возле него ни движения, ни звука. Остальные ушли вперёд, за поле, к гребню, откуда били противотанковые пушки. Их выстрелы сухо хлопали сквозь пулемётную трескотню.

Ближе, метрах в шестидесяти, тянулась короткая траншея с бруствером, развороченным гусеницами. Оттуда кто-то кричал – тонко, без слов. Крик обрывался, когда по брустверу проходила очередь.

Пулемёт сидел в кювете у шоссе, левее горящего танка. Климов видел вспышки и две серые каски над краем кювета. Ещё дальше, у обочины, пригибаясь, перебегали другие фигуры и пропадали в хлебах за дорогой.

– Что за окоп? – уточнил Климов.

Долгов с Шиловым переглянулись.

– Так охранение ж, – сказал Долгов. – Боевое. Мы ж им патроны несли, с вами, затемно. И хлеб. А тут танки. Охранение они проутюжили, а вас у воронки накрыло. Снарядом, что ли.

– Помню, – соврал Климов.

Он не помнил ничего. Шилов, кажется, это понял: опять прищурился и промолчал.

– Контузило меня, – пояснил Климов, не отрываясь от поля. – Голова гудит. Рота где?

– Там. – Долгов махнул за спину, на гребень. – С километр. Танки туда и пошли, а там пушки, прямой наводкой лупят. Одного так разорвало – башня улетела. Сам видел.

– В окопе кто?

– Наши. Охранение. Сколько живых – не знаю. Кричит вон.

Крик сошёл на ровный стон, на одной ноте.

Двадцать лет Климов объяснял чужим сыновьям, как это устроено. У пулемёта есть сектор, и сектор не бесконечный. У расчёта есть мёртвые зоны и есть секунды, когда меняют ленту или ствол. Этот пулемёт держал траншею и гребень, за которым стояла рота. На воронку он не отвлекался: там лежал убитый старшина, кому он нужен?

Слева от воронки вдоль поля шла межа, заросшая полынью, а за ней – сухая неглубокая канава. Канава тянулась к шоссе. Метров полтораста ползком.

На полигоне он гонял новичков по таким дистанциям с секундомером.

Страшно было так, что сводило живот. Климов отметил это и отложил. Курсантам он всегда говорил одно: бойтесь сколько влезет, руки пусть работают. Страшно? Бери больше, кидай дальше. Пока летит – отдыхай. А ничего так, хороший совет.

– Гранаты есть?

Шилов полез в подсумок и достал две гранаты с металлическими рукоятками, в рубчатых рубашках. РГД-33. Климов видел такие однажды – в музее, под стеклом. Он взял гранату, и пальцы, не спросив его, уверенно проверили механизм и запал. Пальцы знали эту гранату лучше хозяина.

Пусть знают, решил Климов. Потом разберёмся, кто тут кому хозяин.

– Долгов. Стреляешь как?

Долгов покраснел до ушей и потупился:

– Попадаю.

– Он белке в глаз попадает, – хохотнул Шилов. – Только стесняется.

– Видишь кювет со вспышками? – Климов показал рукой. – Бей по каскам. Не части, раз в полминуты. Попадёшь – хорошо, не попадёшь – пусть головы пригнут. Как там рванёт – прекращай.

– А вы?

– А я по делам. Шилов, вторую гранату мне. Сам со мной до межи. Как рванёт – к окопу. Три секунды бежишь, падаешь, откатываешься. Снова.

Шилов отдал гранату и хмыкнул.

– Это чего вы по-учёному, товарищ старшина? Раньше проще было: «Шилов, вперёд, мать твою за ногу».

– Раньше голова меньше болела, – сказал Климов и пополз.

Межу проскочили быстро. Шилов залёг в полыни, Климов перевалился в канаву.

Канава пахла пылью и сухой травой. Климов полз на локтях, винтовку держал на сгибах рук: тело само не давало ей ни звякнуть, ни чиркнуть по земле. Над головой с шелестом шли пули. Пулемёт бил по траншее и по гребню, до канавы его внимание не доставало.

Позади хлопнул винтовочный выстрел. Пулемёт споткнулся и тут же ответил длинной очередью – по воронке. Через полминуты ещё выстрел.

Умница, подумал Климов. Не частит.

Восемьдесят метров. Пятьдесят. Канава мелела, и он полз почти плашмя, щекой по сухой земле. Сердце – чужое, молодое, здоровое – било так, что отдавалось в контуженное ухо. Хорошее сердце. Он уже забыл, что такие бывают.

В двадцати метрах от кювета Климов замер.

Немцы переговаривались. Он не понимал ни слова: немецкого не знал, кроме того, что кричат в кино. Один голос раздражённый, второй ленивый.

– Los, los! Mach schneller!

– Ja doch…

Звякнул металл. Пулемёт замолчал.

Меняют ствол, понял Климов. Секунд десять.

Он привстал на колено и бросил. Вторая граната ушла следом, чуть дальше, за кювет. Климов упал лицом в землю. Считай, отдохнул.

Рвануло дважды, коротко и плоско. По спине прошлась земля.

Он вскочил раньше, чем осела пыль, и пробежал оставшиеся метры, низко и зигзагом, с винтовкой у плеча. В кювете лежали двое. Третий, совсем мальчишка, без каски, сидел, привалившись к откосу, и тянул из кобуры пистолет. Пальцы у него не слушались.

Климов выстрелил ему в грудь с пяти шагов.

Мальчишка дёрнулся и сполз набок. На бледном лице с белыми ресницами застыло удивление.

Климов передёрнул затвор. Руки спокойно сделали своё дело, но потом затряслись. Он прижал их к винтовке и подождал. Двадцать лет учил. Вот как это, оказывается, выглядит с другой стороны.

Справа, за дорогой, закричали. Из ржи поднялись двое и побежали к кювету. Климов выстрелил, промахнулся, выстрелил ещё. Первый упал. Второй нырнул в хлеба и затих.

Пулемёт было не унести – впереди раненые, а руки одни. Климов выдернул ленту, снял ствол и швырнул его подальше в рожь. Потом пошёл назад по канаве, пригибаясь и не оглядываясь. На одном месте дольше пары минут не сидеть. Это он тоже говорил курсантам.

Траншею танк проутюжил вдоль. Стенки осыпались, бруствер сполз внутрь, из земли торчал раздавленный ящик и чей-то ботинок с обмоткой. Шилов сидел на дне и держал за плечи парня, который выл, запрокинув голову. Левая нога у парня ниже колена лежала неправильно, вывернутая, штанина набрякла тёмным.

Ещё двое лежали рядом. Один лицом в землю, неподвижно, и Климов, глянув на затылок, понял про него всё. Второй дышал. Голова в крови, глаза закрыты.

Климов присел над воющим. Лицо смутно знакомое, а имени тело не отдало. Только чувство вины неприятно бухнуло внизу живота.

– Жгут есть? – спросил он Шилова.

Тот пошарил в сумке и протянул резиновый жгут. Кровь шла толчками. Климов перетянул ногу выше раны, и кровотечение прекратилось. Парень заорал и обмяк.

– Запомни, когда наложили, – сказал Климов. – Санитару потом скажем. И не ослабляй.

– Даже если просить будет?

– Даже тогда. Снова кровь пойдёт – не донесём.

Шилов посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы, товарищ старшина, где такого набрались?

– На сборах объясняли.

– На каких ещё сборах?..

Договорить он не успел: сзади, шурша рожью, приполз Долгов. Увидел убитого и на секунду застыл. Сглотнул. Перевёл взгляд на старшину и стал ждать.

– Этого – на плечи. – Климов кивнул на раненого в голову. – Сможешь?

– Смогу.

Долгов взвалил тело на спину и поднялся на колени, хрустнув суставами.

Убитого Климов перевернул. Молодой, рот открыт. Климов снял с него винтовку, повесил за спину и вытащил из кармана чёрный пенал медальона. Остальное потом, если будет потом.

Раненого в ногу уложили на плащ-палатку. Климов взялся за один угол, Шилов за другой.

– Куда? – спросил Шилов. – К роте через поле, а там танки.

– В лощину.

Лощину Климов приметил ещё из воронки. Она начиналась за траншеей и уходила влево, прочь от шоссе, по дну густо заросшая ивняком.

Немцы за дорогой опомнились, когда они прошли полпути. Ударили две винтовки, потом третья. Пули шли поверху, стригли колосья. Видеть немцы ничего не видели и били по качанию ржи.

– Ниже, – сказал Климов. – Долгов, на коленях вперёд. Не вставать.

Плащ-палатку тащили волоком. Раненый мычал сквозь зубы. Шилов матерился на каждом рывке, ровно, вполголоса и ни разу не повторившись. Климов против воли оценил словарный запас.

Метров за двадцать до лощины у самой его головы вспухла земля. Климов вжался в борозду. Кто-то за дорогой пристрелялся по колосьям.

– Лежим, – сказал он. – Ждём. Дышать не забываем.

Климов сам поймал себя на том, что перестал дышать, и медленно выдохнул.

Они лежали неподвижно, и рожь над ними понемногу выпрямлялась. Через минуту немец выстрелил ещё раз, уже далеко в стороне. Потерял.

– Пошли.

Лощина встретила сыростью и тенью. По дну бежал ручей, тёплый, пахнущий тиной. Долгов опустил раненого на траву и сел рядом, вытирая лицо рукавом. Руки у него дрожали. Он спрятал их между колен.

Климов сделал вид, что не заметил.

Шилов достал кисет, целый, без единой дырки, и принялся крутить самокрутку.

– Прострелили, значит? – спросил Климов.

– Заштопал, – невозмутимо ответил Шилов.

Он закурил и долго смотрел на старшину сквозь дым. Угощать не стал.

– Крепко вас, товарищ старшина, приложило.

– Крепко.

– Раньше вы так не ползали.

– Раньше не надо было.

Шилов хмыкнул и отвернулся. Разговор он, похоже, отложил до лучших времён.

Климов умылся из ручья. Вода у берега порозовела. Ухо ныло, но звон стал тише. Из воды на него хмуро глянул незнакомый мужик лет тридцати: широкое лицо, светлые брови, рыжеватая щетина. Крепкое лицо. Климов решил к нему привыкать.

Потом он отполз туда, где лощина выходила в поле, а ивняк редел.

Дальше шёл просёлок. Он тянулся вдоль опушки, мимо копны, к далёким крышам деревни… а там, прикинул Климов, огибал гребень сзади – туда, где стояла рота.

– Просёлком до батальона рукой подать, – сказал за спиной Шилов. – Мы утром тем путём и шли. Тыл, наши кругом. Через час дома будем.

Климов не ответил. Он слушал.

Сквозь звон в ухе и стрельбу на гребне пробивался ещё один звук – высокий, рваный, быстро нараставший. Моторы. Несколько.

Из-за копны вылетел мотоцикл с коляской, за ним второй, третий. Следом стеной вставала серая пыль. На колясках пулемёты, в сёдлах каски и очки на глазах. Шли быстро и уверенно, по нашему тылу, как у себя дома.

Шилов сзади тихо выругался.

Раненый в плащ-палатке застонал. Долгов, не дожидаясь приказа, накрыл ему рот ладонью.

Головной мотоцикл сбросил скорость напротив лощины. Пулемётчик в коляске повернул голову и посмотрел прямо на ивняк.

Климов положил палец на спусковую скобу.

Глава 2

Немец заглушил мотор.

Звуки мира вступили в свои права: гул орудий на гребне, тиканье остывающего железа, ручей за спиной. Два других мотоцикла встали следом, не глуша двигателей. Пыль догнала их и медленно поползла через просёлок в рожь.

Пулемётчик в коляске смотрел на ивняк. Лицо серое от пыли, над очками полоска белого лба. Ствол пулемёта смотрел туда же, только чуть ниже.

Климов лежал за кочкой в десяти шагах от края кустов и прикидывал. Три мотоцикла, три пулемёта на колясках. У него трёхлинейка, у Долгова своя, у Шилова своя. И двое раненых, которые не умеют молчать. Если пулемётчик даст очередь по кустам, ивняк их не спрячет. Ивняк прячет от глаз, и только. Климов вспомнил, кому он это говорил сегодня утром, и чуть не усмехнулся.

Водитель головного мотоцикла слез с седла, потянулся, хрустнув спиной, и пошёл к кустам, на ходу расстёгивая штаны.

– Pinkelpause! – крикнул он через плечо. С других мотоциклов засмеялись.

Он остановился у самого ивняка. Климов видел его сапоги с короткими голенищами, серые от пыли, и тёмное пятно, растущее на земле. Немец насвистывал.

С мотоциклов донеслось ещё несколько смешков. Один из немцев глянул на часы.

– Nicht einschlafen!

Головной водитель поднял свободную руку, мол, погоди.

Эти переговоры отвлекли немцев. Раненый в ногу дышал часто, но тихо. Долгов держал ладонь у его рта и смотрел на немца, не мигая. Шилов лежал, уткнувшись лбом в землю, и шевелил губами – то ли молился, то ли ругался.

Немец застегнулся, сорвал ивовый прут, похлестал им по голенищу и бросил. Пошёл обратно.

Пулемётчик что-то спросил. Водитель махнул рукой. Мотор чихнул и завёлся. Головной мотоцикл тронулся, за ним остальные, и пыль снова встала стеной и пошла за ними по просёлку – к гребню, к далёким крышам, туда, где стоял батальон.

Климов выдохнул, когда звук моторов стал тонким.

Двадцать лет он учил, как стрелять. Про то, как лежать и не стрелять, рассказывал меньше. Зря.

Шилов поднял голову. На лбу отпечатались травинки.

– Ну всё, пронесло, – сказал он и сел. – Теперь просёлком, товарищ старшина. Они вперёд ушли, а мы потихоньку следом. Через час у своих.

– Нет, – отрезал Климов.

– Чего нет?

– Просёлком не пойдём.

Шилов посмотрел на дорогу, потом на старшину.

– Так они ж проехали.

– Эти проехали. – Климов смотрел туда, где оседала пыль. – Дорога голая, кругом поле: видно далеко, ехать можно быстро. Кто по ней с ранеными пойдёт, того и найдут.

– Это ж тыл, – заметил Шилов уже не так уверенно.

– Утром был тыл. А сейчас, может, уже и передок. Ты по дороге за час уложишься? Уложишься. Если тебя по ней не встретят.

Шилов вытер лоб ладонью, посмотрел на ровную ленту просёлка и на поле по обе стороны. Поле было большое, чистое, и от этого неприятное. Он оглянулся на Долгова, ища поддержки. Долгов молча поднялся и взвалил на плечи раненого в голову. Поддержки Шилов не нашёл.

– Ладно, – буркнул он. – Только вы потом не говорите, что Шилов ноги стёр.

– Не скажу.

– Дальше по лощине. – Климов кивнул влево. – Вдоль ручья.

– Грязно же, – поморщился Шилов.

– Зато тихо.

– И дольше, – добавил он после паузы.

– Дольше – не значит хуже. – Климов поправил ремень. – Слышал, как моторы шли? Ровно. Не искали. Им тут ездить удобно. Этими тремя дело не кончится.

Шилов поднялся, отряхнул штаны.

Пошли по ручью.

Лощина забирала вбок и вниз, ручей разливался, и через полкилометра под ногами захлюпало болото, заросшее ольхой. Вода стояла тёплая, ржавая, пахла гнилым листом. Шилов раза два чертыхнулся, вытаскивая ногу из грязи. Плащ-палатку с раненым тащили вдвоём. Долгов шёл впереди со своей ношей и смены не просил ни разу.

Солнце ползло по небу и жарило даже сквозь ольху. Комары садились на мокрые шеи. Голова у Климова болела ровно и тупо, в контуженном ухе то затихало, то снова звенело. Один раз он остановился, и его вырвало в мох. Шилов деликатно отвернулся.

– С час уже, товарищ старшина, – сообщил он немного погодя.

Климов не сразу понял.

– С тех пор как жгут наложили, – пояснил Шилов. – По солнцу, если прикинуть.

Климов посмотрел на него. Шилов глядел в сторону и ковырял ногтем ложе винтовки.

Климов проверил жгут. Держал, свежая кровь на штанине не выступала. Парень замычал сквозь зубы и открыл глаза.

– Пить…

Климов дал ему два глотка из своей фляги и отнял.

– Ещё…

– Потом.

Второй раненый, которого нёс Долгов, тоже пришёл в себя, и его вырвало Долгову на спину. Долгов остановился и постоял, ничего не сказав и даже не поморщившись. Климов снял раненого, уложил на бок, подогнул ему верхнюю ногу в колене и повернул голову ртом к земле.

– Если опять, клади так, – сказал он Долгову. – На бок. На спине захлебнётся.

Долгов кивнул. Он смотрел на старшину внимательно, запоминая.

Шилов тоже смотрел, но по-другому.

Из болота выбрались к опушке ольшаника. Отсюда снова был виден просёлок – далеко, за полем, почти у самых крыш. На проселке стояла полуторка. Она горела жарко и чадно. Из кузова раз за разом с сухим треском выбрасывало искры. Патроны, понял Климов. Везли в батальон.

Людей возле машины не было видно. Ни своих, ни чужих.

Шилов долго смотрел на полуторку. Потом сплюнул.

– Ну да, – хмыкнул он.

Остаток пути шли молча.

Отсюда ещё часа через два вышли к своим – на склон, где по краю молодого березняка тянулась свежая траншея. В березняке стояли повозки, сновали люди, пахло дымом и бензином. Их окликнули, обругали за то, что лезут без пароля, но всё равно пропустили.

Рота была чужая. Климов понял это сразу: он смотрел в лица, и тело молчало. Ни одного имени, ни одной вспышки.

Молодой лейтенант с закопчённым лицом выслушал его на бегу.

– Пятая? Левее, за полем. Туда сейчас не пройдёшь, немец через поле садит. Раненых – в березняк, к санитарам. – Он глянул в сторону шоссе. – Сейчас опять полезут. Бутылки получил?

– Какие бутылки? – не понял Климов.

– Ясно. Не до тебя, старшина.

Лейтенант убежал вдоль траншеи.

Раненых сдали двум санитарам с носилками. Тот, что с ногой, вцепился Климову в рукав и не отпускал.

– Товарищ старшина…

– Жгут наложен несколько часов назад, – сказал Климов пожилому санитару. – Не ослабляли. Крови потерял много.

Санитар сразу наклонился к раненому и проверил жгут. Парень разжал пальцы, и его унесли. Имени его Климов так и не вспомнил.

Того, что с головой, Долгов донёс до носилок сам и сам уложил на бок.

Бутылки Климов увидел, когда вернулся в траншею. Они стояли в нишах, вырезанных в стенке, рядами: пивные, водочные и непонятные зелёные с длинным горлом. Из горлышек торчали тряпки. Боец в расстёгнутой гимнастёрке переливал бензин из канистры через жестяную воронку. Бензин плескал ему на сапоги, и боец ругался, не повышая голоса. Воняло на всю траншею.

Климов взял одну бутылку и взвесил в руке. Тяжёлая, скользкая от бензина. Спички у бойцов в карманах.

На полигоне про такое рассказывали в одном абзаце, между историей вопроса и техникой безопасности.

– Идут! – закричали справа.

Климов поставил бутылку на место и лёг на бруствер рядом с Долговым. Шилов пристроился чуть дальше.

Внизу, у шоссе, из ржи выползали танки. Два. Те же угловатые, с короткими пушками. За ними, пригибаясь, шла пехота – серые спины, каски, перебежками от танка к танку. Над гребнем за спиной хлопнула противотанковая пушка, и перед левым танком встал чёрный столб земли. Танк дёрнулся, развернулся бортом и пополз назад, к шоссе. Второй шёл прямо на траншею.

Когда до танка осталось метров шестьдесят, из траншеи выскочил боец с бутылкой. Чиркнул спичкой, раз, другой, тряпка вспыхнула. Он размахнулся и швырнул. Бутылка не долетела, лопнула во ржи, и по колосьям побежал огонь. Танк прошёл сквозь пламя, не заметив. Из-за танка ударили сразу несколько винтовок, и боец упал обратно в траншею. Жив он или нет, Климов не увидел.

Через полминуты выскочил второй боец, уже чуть ближе, и тоже упал, не успев бросить. Его бутылка разбилась на бруствере и загорелась. Кто-то попытался сбить огонь лопатой.

Климов смотрел на серые каски за танком. Пехота шла метрах в тридцати позади машины и стреляла в каждого, кто поднимался.

– Долгов! По тем, кто идёт за танком.

Долгов прижал приклад к плечу. Выстрел. Серая фигура за танком споткнулась и пропала во ржи. Климов выстрелил тоже, промахнулся, передёрнул затвор, выстрелил снова.

– Пехоту бей! – крикнул он вдоль траншеи. Голос гаркнул громко, по-командному, и чужие бойцы повернули головы. – По пехоте! Пусть ляжет!

Кто-то справа уверенно подхватил. Потом ещё один. Траншея затрещала винтовками вразнобой, и серые фигуры за танком залегли. Поднялся один, перебежал и снова лёг. Дальше они не пошли.

Танк остался один. Он шёл, качаясь на неровностях. Пулемёт в лобовом листе бил короткими очередями вдоль бруствера, и пули с визгом рикошетили от камней. Метров за двадцать до траншеи Климов разглядел заклёпки на броне и серую краску, облупившуюся на углах.

– Ложись!

Танк наехал на траншею левее, шагах в десяти. Земля под Климовым качнулась, стенку траншеи повело, сверху посыпалось. Его обдало жаром и выхлопом. На секунду замолкло всё, кроме лязга гусениц. В воздухе осталась только вонь горячего масла.

Лязг ушёл дальше, за спину.

Климов поднял голову. Танк перевалил через траншею и пополз к березняку, к повозкам, к носилкам с ранеными. Из засыпанного участка траншеи, отплёвываясь, поднялся коренастый боец без каски, с перевязанной кистью. Здоровой рукой он сжимал бутылку. Прижав коробок к груди перевязанной рукой, он чиркнул спичкой, поджёг тряпку, выпрямился во весь рост и бросил вслед танку. Метров с пятнадцати. Сзади. На решётку над двигателем.

Бутылка лопнула, и пламя растеклось по решётке, ушло в щели. Секунду ничего не происходило. Потом из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Танк прополз ещё метров двадцать, дёрнулся и встал.

Откинулся люк. Из башни полез танкист в чёрном, за ним второй. По ним ударили из траншеи разом, и оба повисли на броне. Третий успел спрыгнуть с другой стороны и побежал ко ржи. У самой межи танкист упал после ещё одного выстрела.

Внизу немецкая пехота поднялась и, пригибаясь, пошла назад, к шоссе. Танк горел. Внутри слышались глухие хлопки.

Коренастый боец сел на дно траншеи, привалился к стенке и засмеялся, тряся перевязанной рукой. Смеялся он долго и не мог остановиться.

Климов смотрел на горящий танк и раскладывал увиденное по полочкам. Привычка осталась от тысяч разборов на полигоне. Сзади, на решётку двигателя. Когда пройдёт. Боец попал с пятнадцати метров. Те, кто бросал издалека, не добрасывали. И пока пехота лежит. Первые двое погибли или ранены, потому что пехоту никто не прижал, и бросали они слишком рано.

Он поймал себя на том, что уже прикидывает, как поставить это в роте. Пары. Один бросает, второй прикрывает. Тренировать на чём угодно, хоть на камне.

Ладно. Сначала до роты добраться.

Лейтенант с закопчённым лицом прошёл по траншее, перешагивая через ноги. Остановился возле Климова, посмотрел на него, потом на Долгова.

– Это вы по пехоте начали?

– Мы.

Лейтенант помолчал.

– Пятая, говоришь? – переспросил он, хотя и так знал. – Жалко.

И пошёл дальше.

Шилов исчез сразу после боя и вернулся через четверть часа, довольный. Из кармана у него торчал туго набитый кисет. Где-то в березняке, у повозок, хриплый голос на чём свет стоит крыл неизвестную сволочь, которая увела пачку махорки прямо из-под брезента.

– Это откуда? – спросил Долгов.

– Генерал угостил, – ответил Шилов, усаживаясь. – Ехал мимо на эмке. Остановился, говорит: Шилов, ты ли это? За охранение, говорит, держи. От всей Красной армии.

– Врёшь.

– Генералу не верите, товарищ старшина?

Хриплый голос в березняке пошёл на второй круг.

Климов решил, что с генералом разберётся позже, и не сказал ничего. Шилов покосился на него, ожидая разноса. Не дождался и, кажется, расстроился.

Лейтенант не соврал: поле левее траншеи немцы держали под огнём. Стоило там шевельнуться, как с той стороны шоссе начинал бить пулемёт. До темноты оставалось часов пять. Климов решил ждать.

Они устроились в ложбинке за березняком, в высокой траве и тени. Долгов сразу уснул, сидя, уронив голову на колени. Шилов курил генеральскую махорку и молчал.

Климов развязал вещмешок.

Он делал это медленно, вынимая и раскладывая на траве по одной вещи. Бритва в чехле, помазок, обмылок, завёрнутый в тряпицу. Полотенце, чистое, сложенное вчетверо. Запасные портянки. Кружка. Котелок с вложенной ложкой. Три сухаря в мешочке. Иголка с ниткой, воткнутая в подкладку. Всё аккуратное, всё на своём месте. Прежний Климов любил порядок. Нынешнему Климову это понравилось.

На дне, под котелком, лежала пачка писем, неплотно перевязанная бечёвкой.

Он развязал бечёвку. Солдатские треугольники, затёртые на сгибах, и несколько конвертов. На всех один и тот же почерк – крупный, неровный, буквы клонились то вправо, то влево. Обратный адрес: Пензенская область, Мокшанский район, село Сосновка. Климова А. Ф.

Сначала развернул верхний.

«Здравствуй, сынок Коленька. Пишу тебе опять, а ты всё молчишь. Я не сержусь, ты не думай. У нас всё по-старому. Картошку посадили, Сёмкины помогли. Корова доится хорошо. На Троицу ходила к отцу, прибрала, покрасила оградку. Ты бы написал хоть два слова, что жив. Больше мне ничего не надо. Твоя мама».

Климов прочёл два раза. Потом взял следующий треугольник. Там всё почти то же самое: огород, соседи, корова, «ты бы написал». И в следующем. Письма старые, перечитанные до мягкости бумаги, на сгибах проступили дыры.

Мать писала, сын не отвечал. Сын хранил эти письма на дне вещмешка, под котелком, и перечитывал. Заметно по бумаге.

Под последним конвертом лежал сложенный вдвое тетрадный листок. Климов развернул и его.

Чужой почерк – и всё-таки знакомый. Климов узнал его так же, как утром узнал лица Долгова и Шилова. Ровный, с нажимом, буквы стоят прямо, плечом к плечу. Над буквой «т» чёрточка.

«Здравствуйте, мама. Простите, что»

И всё. Дальше чистый лист в клетку.

Климов долго смотрел на эту строку. Воспоминаний не пришло. Вместо них из глубины чужого тела поднялось что-то тяжёлое и горячее, подступило к горлу и там встало. Стыд. Плотный и давний, будто тело носило его годами и устало от него. Чего стыдиться, кого он обидел, почему не дописал – тело не говорило. Оно только напомнило, что стыдно.