Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25

К половине второго оба плота лежали у воды, связанные, тяжёлые, мокрые от тумана. Рябухин в последний раз прошёл вдоль каждого на четвереньках, подёргал каждую вязку и сел на песок.

– Держать будут, – шепнул он. – До того берега точно. Дальше не обещаю.

Туман стоял плотный, по грудь, а над водой ещё гуще. Реку было слышно и не видно: она текла мимо у самых ног, тихо плескала в брёвна и уходила в белое.

Буров стоял у гнедой, держал её за храп и гладил по морде.

– Савелий говорил, – негромко, в пространство начал он. – Лапин. Отец у него на Оке так говорил: в туман тебя никто не видит. Только ты и сам себя не видишь.

Никто не ответил. Кулагин посмотрел на белую стену над рекой и поёжился.

Климов собрал всех у штабеля, лицом к лицу:

– Первый плот – раненые, политрук, Анна Сергеевна, Кравец. Отталкивают Власов и Горелов. Буров с лошадью вплавь за первым. Второй – остальные, Рябухин старший. – Он помолчал. – Первый пойдёт сейчас. Тихо. Второй – когда начнётся.

– Что начнётся? – спросил Жук.

– Услышишь.

– А ты?

– Второй отчаливает, как начнётся. Меня не ждать.

Рябухин поднял голову. В тумане его лица почти не было видно, только тёмное пятно обожжённой щеки.

– Это как – не ждать?

– Так. Приказ.

Рябухин ничего не сказал. Отвернулся и сплюнул в воду.

* * *

Первый плот ушёл почти без звука. Власов и Горелов упёрлись жердями в дно, плот тяжело сполз с песка, качнулся и пошёл. Гуревич лежал посередине на шинели, Зорина сидела рядом и держала его за плечо. Ахмедова и Кулика уложили по краям. Кравец лёг на брёвна плашмя, с санитарной сумкой на спине.

Гнедая вошла в воду за плотом и встала. Буров шёл рядом по грудь в воде, держа её за гриву, и шептал ей что-то в ухо. Гнедая постояла и пошла. Потом вода дошла ей до шеи, и она поплыла, высоко держа голову и громко фыркая.

Слишком громко.

На склоне, совсем рядом, щёлкнул затвор. Кто-то спросил по-немецки, коротко, вполголоса. Ему ответили. Вверху, над горой, зашипела осветительная ракета, повисла в тумане мутным пятном и ничего не осветила.

Пулемёт на склоне дал очередь. Наугад, на звук, над водой. Трассы ушли в белое и пропали.

Климов уже полз вниз по течению.

Полз под самым берегом, по мокрому песку, держа ракетницу перед собой. Бок отзывался на каждое движение. Повязка промокла насквозь ещё у штабеля, теперь мокро стало и под ремнём. Метров через сто пятьдесят он остановился. Отсюда до мыса с ивняком, где стоял второй пулемёт, было столько же. Склон с первым остался позади и выше.

Пулемёт на склоне дал ещё одну очередь. Снова наугад.

Климов поднял ракетницу. Направил вдоль берега, низко, на мыс. Нажал.

Зелёная ракета ушла с шипением над самой водой, ударилась о туман, прорвала его и повисла над мысом. Зелёный свет расплылся в молоке, и мыс в нём на секунду стал виден: ивняк, бугор, тёмные фигуры.

Сигнал – зелёная. Всегда одна и та же.

Пулемёт на склоне ударил сразу, длинно, туда, где висела ракета, – вдоль берега, на мыс. Мыс ответил: второй пулемёт заработал по склону, по вспышкам. Через полминуты по мысу и по склону били уже из винтовок, из избы, отовсюду. Кто-то хрипло орал, перекрывая стрельбу. Его не слушали.

Климов лежал под берегом, вжавшись в песок. Пули летели над ним в обе стороны и, пока немцы разбирались между собой, позади, у штабеля, с тихим шорохом сполз в воду второй плот.

* * *

Когда за мысом загрохотало, Рябухин сразу толкнул Кулагина в плечо.

– Пошли!

Плот сполз с песка тяжело, со скрежетом, но в стрельбе этого никто не услышал. Пашков и Трошин упирались жердями в дно, Жук лежал на брёвнах с пулемётом, головой вперёд. Кулагин грёб доской от подкладок и смотрел назад, на берег. Берег уходил в туман. Штабель пропал, потом пропал песок.

Старшины на берегу не было.

Рябухин тоже смотрел назад. Грёб и смотрел, не отрываясь.

– Велел не ждать, – сказал Кулагин, чтобы что-то сказать.

– Слышал.

Метров через пятьдесят Рябухин бросил жердь на брёвна и стянул с себя ремень с подсумками.

– Жук, – сказал он. – Ты старший. Красавица – со мной.

– Куда? – не понял Кулагин.

– За ним.

Жук поднял голову от пулемёта.

– Приказ же был. Не ждать.

– Приказ – не ждать, – согласился Рябухин. – Я и не жду. Я за ним иду.

Жук посмотрел на него, потом на Кулагина. Подумал секунду.

– Жердь возьмите, – посоветовал он. – Одну. Длинную.

Кулагин плавать умел. Научился мальчишкой на городском пляже, за лодочной станцией, где купаться было запрещено, и потому купались все. Но там была речка, мелкая, тёплая, и на том берегу девчонки. А тут Днепр, ночь, туман и стрельба.

Кулагин стянул ботинки, сунул их Трошину. Трошин взял, не сказав ни слова, и аккуратно поставил рядом с собой, носками вперёд.

– Если что, – начал Кулагин, – передай Анне Сергеевне…

– Сам передашь, – оборвал Жук. – Лезь.

Кулагин полез в воду. Вода оказалась тёплой и страшной. Рябухин уже плыл к берегу, толкая перед собой жердь, и не оглядывался.

Кулагин поплыл за ним.

* * *

Климов шёл вверх по течению под берегом, пригибаясь, и бок с каждым метром тяжелел. Ноги вязли в мокром песке. Один раз он упал на колени и не сразу поднялся.

Стрельба за спиной не утихала, но стала реже. Кто-то там уже понял.

У штабеля было пусто. Песок, следы, обрывки лозы. В воде, у самого края, покачивалось бревно, которое Рябухин отбраковал как кривое.

Плота не было. Туман над рекой стоял белый и пустой. Как и должно быть.

Климов вошёл в воду. Вода была тёплая, теплее воздуха. Климов подтолкнул кривое бревно, лёг на него грудью, обхватил руками и оттолкнулся от дна.

Бревно пошло.

Сначала было мелко, потом ноги перестали доставать. Течение взяло бревно и понесло вбок, вниз, туда, где стреляли. Климов бил ногами, сколько мог. Бок в воде перестал гореть и стал просто тяжёлым, чужим. Винтовка тянула вниз. Он не стал её снимать.

Туман был со всех сторон. Сверху, снизу, впереди. Ни берега, ни огня, ни звука, кроме стрельбы позади, и та отходила всё дальше, глуше.

В туман тебя никто не видит, даже ты сам.

Скоро Климов перестал понимать, куда гребёт. Ноги бились сами. Потом стали биться реже. Бревно медленно поворачивалось в воде, и Климов вместе с ним.

Тело вдруг вспомнило другую воду. Узкую речку меж двух сёл, ивы, илистое дно, мальчишеские голоса с того берега. Как плыть, когда руки уже не слушаются: лечь на спину, развести руки, дышать. Тело помнило, как его тогда, мокрого, вытащили на берег за волосы.

Кто вытащил, тело не помнило.

– Старшина!

Голос был близко, слева, приглушённый туманом. Сиплый, злой.

– Старшина, мать твою!

– Здесь, – ответил Климов.

Голос вышел тише, чем он хотел.

– Где здесь⁈

– Здесь…

Из тумана выплыла голова. Мокрая, с короткой шеей и обожжённой щекой. Рябухин держался за жердь и грёб одной рукой. Следом, отфыркиваясь, вынырнул Кулагин. Без пилотки, волосы облепили лоб.

– Нашёл! – выдохнул Кулагин. – Гришенька говорит – не найдёте. А мы нашли!

– Молчи, – оборвал его Рябухин. – Греби.

Рябухин подлез под руку старшине с одной стороны, Кулагин с другой. Жердь положили поперёк бревна. Климов почувствовал, как его тащат, ровно, сильно, в одну сторону.

– Я велел не ждать, – проговорил он.

– А мы и не ждали, – огрызнулся Рябухин. – Мы вернулись. Это другое.

– Тяжёлый вы, товарищ старшина, – пропыхтел Кулагин. – Задница у вас – как у Буровой лошади. Чугунная.

– Сам ты чугунный.

– Я лёгкий. Меня бабы на руках носили.

– Греби, говорю! – рявкнул Рябухин.

Гребли долго. Климов не помнил сколько. Помнил только, как под ногами вдруг появилось дно, мягкое, илистое, и как его выволокли на песок за ворот гимнастёрки.

* * *

На восточном берегу, в ивняке, сидела вся группа. Мокрая, грязная, живая. Плоты уткнулись в отмель чуть ниже. Гнедая стояла по колено в воде, Буров держал её и трясся от холода.

– Доплыла, дура, – бормотал он, растирая ей шею ладонью. – Доплыла, милая. А я тебе говорил. Я тебе всю дорогу говорил.

Кулагин бросил старшину на песок рядом с волокушей и сам рухнул рядом.

– Принимайте, – объявил он. – Доставили. Побереги жопу, товарищ старшина. Второй раз не потащим.

– Потащишь, – фыркнул Жук.

– Потащу, – признал Кулагин.

Зорина уже стояла над Климовым на коленях. Ничего не спрашивая, расстегнула ремень и потянула гимнастёрку вверх. Под гимнастёркой была мокрая, бурая полоса Агатиной простыни.

Зорина сорвала её одним движением. Посмотрела. Повернула Климова на бок, посмотрела с другой стороны, где пуля вышла.

– Когда? – спросила она.

– Вечером.

– Вечером. – Голос у неё стал совсем низкий. – И вы с этим полночи ходили. И брёвна катали. И по реке плавали.

– Плавал, – признал Климов.

– Я раньше не ругала. Я записывала. – Зорина рванула зубами бинт, который берегла для Гуревича. – Теперь буду ругать. Лежите. По мякоти, по боку. Рёбра целы. На палец бы глубже – и я бы вас тут не ругала.

Бинтовала Зорина туго и быстро. Климов лежал и смотрел вверх. Туман над ним медленно светлел.

– Кравец, – позвала Зорина, не оборачиваясь. – Запиши: старшина. Огнестрельное, сквозное. Время не знаю. – Она помолчала. – Он мне его не сказал.

– Это она так прощает, – шепнул Кравец Кулагину.

– А не похоже, – усомнился Кулагин.

* * *

Рябухин сидел рядом, мокрый до нитки, и вытаскивал из-за пазухи сложенный вчетверо листок. Развернул. Листок раскис, буквы поплыли фиолетовыми разводами, как когда-то на записке у Чарнявки.

Рябухин долго смотрел на разводы. Кулагин глянул через плечо.

– Высушим, Рябой. На солнце. Буквы проступят.

– Не проступят. – Рябухин сложил листок по старым сгибам, бережно, и сунул обратно за пазуху. – Ничего. Я его помню. Мишка два раза читал.

Климов приподнялся на локте. Голова кружилась, но смотреть было можно.

Все сидели в ивняке у самой воды. Кулагин уже достал из кармана мокрый кисет и разглядывал, нельзя ли что-нибудь высушить. Трошин выжимал платок. Пашков снял сапоги. Гуревич лежал на волокуше с закрытыми глазами и улыбался.

Перешли. Днепр позади. Все это чувствовали – и Климов чувствовал тоже. Плечи у людей опустились, голоса стали громче.

– Подъём, – сказал Климов.

На него посмотрели.

– Подъём, – повторил он громче. – Плоты оттолкнуть, пусть плывут. Отсюда – в кусты, от реки. Не курить. Огня не разводить.

– Товарищ старшина, – не понял Кулагин. – Мы ж за Днепром.

– За Днепром тоже немцы.

Рябухин посмотрел на старшину и встал первым. Потом встал Жук. Потом остальные.

Плоты Рябухин с Пашковым развязали по вязке, отпихнули жердью на течение, и брёвна одно за другим ушли в туман вниз по реке. Песок у воды Горелов затёр веткой. Гнедую Буров вывел на твёрдое и повёл в кусты.

Климова подняли под руки Рябухин и Трошин. Он хотел идти сам и пошёл бы сам, но они не дали.

Ушли от реки метров на четыреста, за дорогу, в овраг, заросший ольхой. Залегли.

* * *

Туман на реке ещё не сошёл, когда по дороге вдоль берега прошли мотоциклы.

Их было три. Шли медленно, с интервалом, водители всматривались в ивняк. Один остановился как раз там, где группа вышла на берег. Немец слез, походил по песку, посмотрел на воду, на затёртые Гореловым следы. Нагнулся и поднял что-то из травы у ивняка.

Бурую тряпку. Полосу Агатиной простыни, которую Зорина сорвала со старшины и бросила, не глядя.

Немец повертел тряпку в пальцах. Посмотрел на кусты, на дорогу, в сторону оврага. Снял с плеча карабин.

Жук в ольшанике медленно опустил щёку на приклад. Рядом с ним Трошин перестал дышать.

С головного мотоцикла немцу что-то крикнули, нетерпеливо, длинно. Немец ответил, бросил тряпку обратно в траву и пошёл к своему мотоциклу. Мотоциклы ушли дальше на юг.

Зорина лежала рядом со старшиной. Она посмотрела на него, потом на свои руки.

– Моя, – тихо признала она. – Не убрала.

– Не ваша, – покачал головой Климов. – Моя.

Через полчаса выше по течению, с километр, началась стрельба. Короткая, злая, с двумя гранатными разрывами. Потом стихла. Потом одинокий выстрел. И тишина.

Кто-то вышел на тот же берег и, наверное, закурил. Или развёл костёр, чтобы высушиться. Или просто сел отдохнуть у воды.

Кулагин посмотрел на мокрый кисет в руке и медленно сунул его обратно в карман.

Строчку из книжки комдива Климов вспомнил ещё у Шклова. Группы, вышедшие к Днепру, переправлялись под огнём, а на том берегу их тоже встречали. Книжка писала про всю дивизию сразу, а не про пятую роту и не про этот ольшаник. Ольшаник Климову пришлось искать самому.

Климов лежал на здоровом боку и считал. Раненые – все. Зорина, Кравец. Буров с гнедой. Жук, Трошин, Кулагин, Рябухин, Горелов, Власов, Пашков. Гуревич.

Все.

Гуревич открыл глаза и повернул к нему голову.

– Сосчитали?

– Сосчитал.

– И сколько?

– Все.

Гуревич закрыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я посплю.

Над оврагом из-за леса вставало солнце. Где-то далеко, очень далеко на востоке, глухо и ровно били пушки. Не немецкие – у тех был другой звук, Климов за три недели выучил разницу.

Наши.

Глава 26

Восточный берег оказался таким же, как западный.

Те же поля, та же рожь, те же дороги в пыли. По дорогам на восток шли немецкие машины. Шли без охранения, как по своей земле. Пушки, которые Климов слышал на рассвете, к полудню стихли – фронт ушёл дальше.

День пролежали в ольховом овраге, не поднимая голов. Гуревич спал. Ахмедов тихо ругался: нога опять распухла. Зорина сидела над ними и смотрела в пустое небо.

Ночью пошли на восток, полями, в обход деревень. К утру пятнадцатого вышли в густой тёмный лес.

– Хороший лес, – оценил Горелов, послушав его здоровым ухом. – Большой. В таком можно жить.

– Немцы тоже так думают, – буркнул Жук.

* * *

Лес кипел жизнью – это Климов понял через час. На первой же поляне у ручья сидели два десятка злых и грязных артиллеристов без пушек, с одним карабином на троих. Дальше, в ельнике, стояли три повозки без лошадей, и возле них спали обозники. Где-то стучал топор, неподалёку варили еду. Из кустов вышел боец в каске набекрень, посмотрел на группу, на волокушу и на гнедую. Ушёл, так ничего и не спросив. Предложение присоединиться и вовсе проигнорировал.

К полудню встретили полковника. Настоящего, со шпалами, без фуражки, но с адъютантом. Полковник собирал сводный отряд: всех, кто шёл мимо.

– Какая часть? – уточнил он.

– Сотая дивизия, товарищ полковник. Триста пятьдесят пятый полк, пятая рота.

– Где ваш ротный? – Прозвучал следующий вопрос.

– Ищем.

Полковник посмотрел на волокушу с политруком, на Зорину, на гнедую и на Кулагина с рыжей заплатой.

– Ищите. – Махнул он рукой. – Как найдёте – приходите. Будем вместе выходить. – Пожевал губами и добавил. – Можете заодно поискать своего комдива – тоже, говорят, в лесу.

Говорят. В лесу теперь много чего говорили: что немцы ушли на Смоленск и бросили этот берег, что наши через три дня придут с востока и ударят, что у Чауссов стоит целая армия. Климов слушал и не знал, что на самом деле будет дальше.

Своих нашёл Кулагин.

Группа шла краем большой вырубки, когда из орешника впереди негромко, но очень уверенно спросили:

– Стой! Пароль?

Кулагин, шел первым.

– Мушка! – ответил он наугад.

В орешнике помолчали.

– Мелитополь, – хрипло ответили оттуда. – Мать твою, Красавица. Ты где шлялся?

Из кустов поднялся Кочетов.

* * *

Громова привели через десять минут.

Ротный исхудал. Чужая пилотка и немецкая карта в руках. Гимнастёрка застёгнута до горла.

Климов приложил руку к пилотке.

– Товарищ лейтенант, группа вышла, – доложил он.

Громов посмотрел на старшину, на людей за ним и на волокушу. Тронул пальцами ворот.

– Вы опоздали на сутки, старшина, – сказал он наконец. – Я вас уже вычеркнул. – Он достал из планшета затёртый ротный список с бурыми пятнами. – Теперь придётся вписывать обратно. А я не люблю переписывать дважды.

– Виноват, – ответил Климов, и Громов протянул ему руку.

Рукопожатие вышло короткое, крепкое.

– Потери? – спросил ротный вполголоса.

– Долгов, – сообщил Климов и уткнулся взглядом в землю.

Громов посмотрел в сторону.

– У меня Сомов, – сообщил он. – И двое его ребят.

Трошин стоял чуть позади и смотрел на семерых людей Сомова, которые сидели у дальнего костра.

– У переправы, – объяснил Громов, глядя на Трошина. – Под Шкловом. Остался прикрывать, со своими. Мы бы без него не перешли.

* * *

Кочетов первым делом пересчитал всех быстрым взглядом. Потом ещё раз.

– А Мишка где? – спросил он, хотя уже знал ответ.

Рябухин промолчал. Кочетов посмотрел на старшину.

– У Шклова. Южнее, – рассказал он.

Кочетов отвернулся и посмотрел в сторону леса.

– Я его в ефрейторы хотел, – проговорил он хрипло. – После Днепра ротному сказать. Он бы смог.

– Смог бы, – подтвердил Рябухин.

Больше про Мишку в тот день не говорили.

Мкртчян первым делом посмотрел на ноги. Цокнул языком.

– Подошва, – объявил он. – У всех. Но ничего, коровья шкура у меня осталась. Всем хватит. Только шить нечем, дратва кончилась.

– А заплата как? – спросил Кулагин и повернулся задом.

Мкртчян внимательно осмотрел заплату.

– Держится, – признал он с гордостью. – Сто лет носить будешь.

Пахомов сидел у маленького костра и что-то варил в немецкой каске, подвешенной на палке. Кухни при нём не было.

– Где кухня, Харитон? – спросил Буров.

– В Днепре кухня. И лошади там же. Котёл утонул, одни колёса торчали. Зато я черпак спас – Он похлопал по черпаку. – Без черпака я никто. А твоя, значит, дошла?

– Дошла, – подтвердил Буров.

– Через Днепр? – удивился Пахомов.

– Вплавь. – Кивнул Буров.

Пахомов посмотрел на гнедую одновременно с завистью и уважением.

– Ну, ставь её куда хочешь, – разрешил он. – Хоть в котёл. Котла всё равно нет.

Мужики грохнули. Буров усмехнулся.

Рыжов протолкался к Жуку и протянул половину сухаря.

– Гришка, это тебе, – сообщил он.

– С чего такая щедрость? – не понял Жук.

– Ни с чего, – засмеялся Рыжов с набитым ртом. – Хорошо, что живой.

Жук взял сухарь и хлопнул его по спине.

Серов, уже без перевязи, ходил от костра к костру и просил у всех огоньку. Огонька давали. Махорки не было ни у кого.

* * *

Зорина нашла старшину у ручья, где он пытался перемотать повязку одной рукой.

– Дайте сюда. – Зорина размотала, посмотрела, понюхала. Лицо у неё не изменилось.

– Каждый день будете приходить ко мне сами. Не придёте – будет хуже, я вас найду. И Кулагина пришлю, чтобы нёс.

– А я принесу, – пообещал Кулагин. – Побереги жопу, товарищ старшина. Мы её через две реки тащили.

– Через одну, – поправил Жук, не открывая глаз.

– Через Березину тоже, – напомнил Кулагин. – По мосту: он там хромал.

– По мосту не считается, – заметил Климов.

– Всё считается. – Улыбнулся Кулагин.

Зорина покачала головой и начала бинтовать. Кулагин посмотрел на неё из-за ивы, подумал и спросил:

– Анна Сергеевна! А что насчёт после войны, – напомнил он. – Уговор в силе?

Зорина обернулась и по-хозяйски посмотрела на него.

– Заплата на месте? – уточнила она.

– На месте! – подтвердил Кулагин.

– Вот и хорошо и хорошо, – ответила Зорина и ушла.

Кулагин сел обратно с таким лицом, будто ему вручили второй орден.

– Это она тебя опять отшила, – разъяснил Жук.

– Это она опять пригласила, – возразил Кулагин. – Ты, Гришенька, так ничему и не научился.

Гуревич лежал на волокуше под берёзой и смотрел на всё это сквозь кривые очки. Когда Зорина ушла, подозвал старшину.

– Я всё думал, – проговорил Гуревич, глядя в небо. – Про то слово в рамке, помните? Lehrer – учитель. Про кого это он?

Климов ждал.

– А потом я понял. – Гуревич повернул голову. – Это он про вас, старшина. Вы же всех учите. Мишку учили, Кочетова, Кулагина научили молчать, меня – стрелять. – Он слабо усмехнулся. – Немец, выходит, разглядел.

Климов ничего не ответил, он не думал, что Гуревич всерьёз так считает.

* * *

Вечером Климов сел на поваленную сосну у края поляны и достал из нагрудного кармана письма.

«Здравствуйте, мама. Простите, что».

Климов послюнил огрызок карандаша.

Простите, что.

Три недели назад он не знал, за что просил прощения. Не знал и теперь. Он не видел лица этой женщины и не слышал её голоса. Знал только кривой почерк с ошибками. Четыре затёртых листка – это всё, за что он мог зацепиться. Знал, что она ходила на Троицу к отцу. Что продала корову Звёздочку, потому что некому косить. Мать просила написать хотя бы два слова.

Два слова он мог.

Рука сама с нажимом продолжила строчку. Буквы легли ровно, плечом к плечу – не его.

«Простите, что долго не писал. Я жив. Вышли к своим. Скоро напишу ещё. Сын Николай».

Климов перечитал. Подумал и ничего не добавил. Пока письмо дойдёт, так и будет.

Сложил листок треугольником, как складывали все. На обороте вывел: «Пензенская область, Мокшанский район, село Сосновка. Климовой А. Ф.».

Рябухин подошёл и встал рядом. Посмотрел на треугольник у старшины в руках.

Климов убрал треугольник обратно в карман, к остальным письмам, чтобы отправить при первой возможности.

– Бумага осталась? – спросил Рябухин.

Климов оторвал от тетради чистый лист.

– Напиши моей, – попросил Рябухин и сел на корточки. – Коротко. Я скажу, что писать.

Климов положил лист на планшет и взял карандаш.

– «Здравствуй, Дуся», – продиктовал Рябухин. Подождал, пока старшина запишет. – «Живой. Вальку целуй. Письмо твоё помню». – Он подумал и оставил так. – Подпиши «Степан». Всё.

Климов записал и протянул ему. Рябухин смотрел на строчки и шевелил губами.

– Сложи, – попросил Рябухин. – Как положено. У меня кривой выходит.

Климов сложил. Рябухин взял треугольник, сунул за пазуху – туда, где лежало старое размокшее письмо, и ушёл, не оглядываясь.

Буров сидел на той же сосне, с другого края, и чинил уздечку. Всё это время головы не поднимал. Теперь поднял. Посмотрел на карман старшины, из которого торчал угол треугольника с адресом: «Сосновка. Климовой А. Ф.».

Подвинулся на сосне и освободил место рядом с собой.

Климов пересел.

Сидели молча. Гнедая паслась у края поляны. Издалека доносилась ругань недовольного «супом» Пахомова. Кулагин у соседнего костра рассказывал людям Громова, как старшина стрелял зелёными ракетами, а немцы с перепугу перестреляли друг друга, и чуть ли не впервые не врал. Жук лежал под берёзой с закрытыми глазами и время от времени поправлял его одним словом. Трошин сидел рядом и протирал платком цейсовский бинокль, который Жук отдал ему без всяких слов.

* * *

Утром шестнадцатого Жук задрал голову к небу и долго смотрел.

– Не летают, – заметил он.

Июльское небо синело. Три недели над ними с утра до ночи гудели моторы: бомбардировщики, разведчики, «костыли». Сегодня было тихо.

– Отдыхают, – предположил Кулагин.

– Немцы не отдыхают, – возразил Жук.

Горелов, мокрый от пота по пояс, к полудню вернулся с разведки.

– На опушках машины, товарищ старшина. С пехотой, – рассказал он. – На северной, на западной, на восточной тоже. Стоят через километр – не уезжают. – Он помолчал. – Солдаты вылезли, ходят. Окапываться не окапываются. Ждут.

– Сколько их? – уточнил Климов.

– Много, – ответил Горелов.

Громов посмотрел на карту. Немецкая карта кончалась на Днепре, леса на ней не было.

После обеда Горелов вдруг замер у костра, повернул голову здоровым ухом к западу и долго слушал.

– Собаки, – тихо произнёс он.

Климов прислушался. Сначала ничего не услышал. Потом где-то далеко, едва слышно, коротко и зло гавкнула собака. Ей ответила вторая. Деревенские собаки так не лают.

* * *

Под вечер из ельника вышел дед с берестяным коробом на спине. Сам маленький, в лаптях. Посмотрел на гнедую, на волокушу, на Зорину и вытащил из короба соты, завёрнутые в лопух. Пасечник, понял Климов.

– Раненым, – коротко пояснил дед. – От пчёл.

Зорина взяла соты.

Дед сел на пень, достал кисет и свернул под завистливыми взглядами. Курил и молчал. Никто не задал ни одного вопроса, все ждали.

– Немцы согнали мужиков с трёх сёл, – наконец проговорил дед. – С подводами. Велели к утру быть у Старой гати, с косами и вилами: будут лес чесать.

– Когда? – уточнил Климов.

– Сказали – к утру. – Дед посмотрел на Громова, на старшину. – У нас так в восемнадцатом году облавой бандитов душили.

Дед встал, закинул пустой короб за спину и, не попрощавшись, ушёл в ельник.

Над лесом низко прошёл самолёт – первый за весь день. Из-под крыла посыпалась бумага.

Листовки падали на поляны, на ельник, на костры. Кулагин поймал одну на лету и развернул.

– «Окружённым красноармейцам», – прочёл он вслух. Голос у него стал серьёзным. – «Вы окружены. Сопротивление бесполезно. До утра семнадцатого июля выходите из леса на дороги с поднятыми руками. После этого мы обыщем лес. Кто не выйдет, будет уничтожен».

Кулагин опустил листовку под общее молчание.

Гуревич тоже подобрал листовку, упавшую ему на грудь. Прочёл до конца. Внизу, было написано что-то ещё. Гуревич прочёл, перевернул листовку чистой стороной, достал карандаш и начал писать. Климов видел из-за его плеча: «Долгов Михаил Егорович. Сомов…» Отчества Сомова политрук не знал. Посмотрел на Трошина.

– Иванович, – тихо подсказал Трошин.

Гуревич записал.

* * *

Громов собрал их у волокуши, когда стемнело: Климова, Рябухина, Кочетова и Жука. Все опустились на корточки.

– Ночью уходим, – объявил Громов. – Пока не началось.

– Куда? – спросил Кочетов.

– На восток, – коротко ответил Громов.

– А что там?

Громов не ответил.

Климов думал о болоте у Сомров, о гати, о том, как они обошли выходы из леса. Тогда немцы ждали на дорогах и не лезли в лес. Эти немцы пойдут.

– Болотом? – предложил Громов. – Как у Сомров?

– Болото они тоже обнесут, – ответил Климов. – Теперь знают.

Рябухин сидел и жевал травинку.

Первая белая ракета взлетела на западе. Повисла далеко над лесом, над самой кромкой, и медленно пошла вниз. За ней на севере поднялась вторая. Потом на юге. Климов повернулся на восток, туда, куда они собирались уходить.

На востоке тоже взлетела ракета.

Климов смотрел, как они поднимаются. Одна, другая, третья. Не над лесом – по краю. Ровно, через одинаковые промежутки.

Над лесом стало стихло. Только где-то вдалеке, еле слышно, лаяли собаки.

Рябухин выплюнул травинку:

– Такого в финскую не припомню.

Громов поднялся на ноги, огляделся, поднял руку к вороту и расстегнул верхнюю пуговицу.

Конец первого тома. Спасибо, что вы с нами! До встречи во втором томе: /work/680835