Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Медпункт стоял в сарае на краю деревни. Зорина вышла навстречу, вытирая руки. Глянула на Рыжова, кивнула санитару. Наклонилась над Чижовым и сразу нашла бумажку под ремнём.

– Это кто писал?

– Старшина, – гордо сказал Чижов. – Он меня с луга тащил.

Зорина повертела бумажку, посмотрела время. Подняла глаза на Бурова.

– Он с рукой ко мне прийти должен. Завтра утром. Напомните ему.

– Если немцы раньше не придут, Анна Сергеевна.

– Всё равно передайте: жду.

– Передам, – сказал Буров.

Придёт Колька, когда немцы кончатся, подумал он, разворачивая лошадь. А немцы, похоже, кончаться не собирались.

* * *

Около пяти прилетели пикировщики. Шесть машин, крылья изломаны книзу, из-под брюха торчат колёса в обтекателях.

– В щели! – закричал Климов.

Первый перевалился на крыло и отвесно пошёл вниз с воем. Вой рос, и рос, и не кончался. Бомба легла у разрушенного моста, подняв столб воды. Второй пошёл следом. Третий.

Гуревич стоял в окопе рядом с Климовым и стрелял. Бойцам выдали бронебойно-зажигательные патроны для стрельбы по самолётам. Политруку досталось двадцать. Он целился в пикировщик, выходящий из пике, и жал на спуск. Пикировщик уходил вверх невредимый. Гуревич передёргивал затвор и стрелял снова.

Климов смотрел не на самолёты. На Гуревича. Перед каждым выстрелом политрук зажмуривался и дёргал спуск всей кистью. Ствол прыгал вниз и вбок. Пули уходили в божий свет.

Пикировщики отбомбились и ушли. На склоне дымились две воронки, кого-то несли к оврагу на плащ-палатке.

Гуревич опустил винтовку и снял очки. Протёр их подолом гимнастёрки.

– Ни одного, – спокойно оценил он свою стрельбу. – Двадцать патронов, а все ушли.

– Вечером поговорим, – ответил Климов.

* * *

Смеркалось. Гуревич сидел на дне окопа и чистил винтовку. Чистил тщательно, по всем правилам, как написано в наставлении.

Климов присел рядом.

– Товарищ политрук, вы, когда стреляете, глаза закрываете.

Гуревич поднял голову.

– Заметно?

– Мне – да. Немцу тоже. По результату.

Гуревич засмеялся, тихо, без обиды.

– Я учитель литературы, старшина. В школе у нас был тир Осоавиахима. Я там журнал заполнял. Стреляли дети.

– Дайте винтовку.

Климов проверил, что винтовка не заряжена, и вынул из кармана стреляную гильзу. Поставил её на ствол, у мушки, донцем вниз. Гильза встала ровно.

– Целитесь. Вон в ту берёзу. Жмёте на спуск медленно, пока не щёлкнет. Гильза должна устоять.

Гуревич прицелился. Щелчок. Гильза свалилась в окоп.

Климов поднял её и поставил снова. Щелчок. Свалилась.

На пятый раз Гуревич опустил винтовку.

– У Пушкина Сильвио стрелял по мухам. Пулями в стену.

– Мух не надо. Пока гильза не устоит, патроны вам ни к чему. Каждый вечер. По полчаса.

– Каждый вечер, – повторил Гуревич. – Хорошо.

Политрук поставил гильзу сам. Прицелился. Щелчок. Гильза качнулась и устояла.

Гуревич смотрел на неё и не дышал.

– Случайно, – хмыкнул Климов.

– Знаю, – улыбнулся Гуревич. – Но приятно.

Климов посмотрел на его рукав. Красная звезда выделялась даже в сумерках.

– И звезду бы спороли, товарищ политрук. По ней снайпер целится первой.

Гуревич перестал улыбаться.

– Им всё равно, что у меня на рукаве, старшина, – ровно ответил он.

Климов понял. Больше он не спорил.

С бруствера тихо позвал Жук:

– Товарищ старшина. Гляньте.

Климов поднялся к нему. Над рекой ещё держался последний свет. У подъезда к взорванному мосту стояли брошенные грузовики. У переднего грузовика, на светлом песке, Климов различил что-то угловатое на сошках. Рядом коробки.

– Пулемёт, – сказал Жук. – Немецкий. Целый, кажись. И ленты.

– Вижу.

– И махорка у них там, небось, – мечтательно добавил из темноты Шилов.

Климов посмотрел на чёрную воду, на тот берег. Ночь короткая. Часа четыре темноты, не больше.

– Шилов, – спросил он. – Плавать умеешь?

Глава 9

– Плаваю лучше, чем вру, – самокритично заявил Шилов.

– Да у нас все всё делают лучше, чем ты врёшь, – фыркнул Климов.

Мужики грохнули со смеху, а старшина спросил:

– Не потонешь?

– Обижаете, товарищ старшина – я на Березине вырос. Под Борисовом. Меня мамка в речке мыла, пока ходить не научился.

– А врать?

– Врать раньше научился. Но плаваю лучше.

Климов посмотрел на него. Шилов весело смотрел в ответ, и глаза у него блестели в темноте.

– Ладно. Пойдёшь.

Громов выслушал старшину в своей щели, при коптилке. Застёгнут был, как всегда. Карта на коленях.

– Немецкий пулемёт – хорошо, – размышлял он. – Немецкий пулемёт без немецких патронов – железо.

– Ленты там же. В коробках.

– Кто пойдёт?

– Я, Долгов, Шилов. И ещё один, носить.

Громов помолчал.

– Старшину роты на тот берег не посылают, Климов. Для этого есть разведка.

– Это не разведка, товарищ лейтенант, а хозяйство. Трофеи по моей части.

Громов поднял на него глаза. Уголок рта дёрнулся.

– Хозяйство, – повторил он. – Ну-ну. Жук прикрывает с этого берега. Светать начнёт около трёх. В три чтобы все были здесь. С хозяйством или без.

– Есть.

Четвёртый нашёлся сам. Когда Климов вернулся к реке, у воды стоял невысокий чернявый боец с усиками и смотрел на тот берег.

– Я пойду, товарищ старшина.

– Зачем?

– Сапоги посмотреть. – Боец кивнул на тот берег, где у грузовиков лежали убитые. – Хочу знать, что немец носит.

– Мкртчян, – вздохнул Кочетов из окопа. – Ты дурной.

– Я сапожник, – сказал Мкртчян с достоинством. – Это другое.

Климов прикинул. Сапожник, руки сильные, лишнего не говорит.

– Пойдёшь. Сапоги не снимать.

Сапожник расстроился.

– А меня? – встрял Кулагин из-за пулемёта. – Я тоже плаваю. Красиво.

– Тебя за версту слышно, – сказал Жук. – Немцы проснутся и спросят, кто тут такой красивый.

– Ты, Кулагин, на этом берегу нужен, – отмахнулся Климов. – Диски.

Кулагин вздохнул и полез в ящик за патронами.

Мкртчян тем временем смотрел на сапоги старшины. Внимательно, со всех сторон.

– Подошва отходит, товарищ старшина. Через неделю каши попросит.

– Почини.

Мкртчян обиделся.

– Все говорят: почини. Никто не говорит: посмотри.

– Так посмотрел уже – вишь, отходит.

До полной темноты оставалось с полчаса. Климов лёг у воды, в ивняке, и стал смотреть на изгиб. Первую ракету немцы пустили, когда за рекой погас последний свет. Часов у Климова не было. Он считал про себя, как учил курсантов считать секунды под огнём: двадцать один, двадцать два. Вторая ракета. Шестьсот с небольшим. Третья. Опять около шестисот.

Пока немцы и тут работали по расписанию. Но Климов на всякий случай выждал ещё одну ракету.

Рядом, за пулемётом, лежали Жук и Шилов. Кулагин ушёл набивать диски. Шилов достал из кармана пачку в зелёной бумаге, те самые сигареты из грузовика под Масловичами. Вытряхнул две. Одну сунул Жуку, не спрашивая. Жук взял, не глядя. Прикурили от одной спички, в ладонях, по очереди. Курили молча, пуская дым в траву.

Климов смотрел на них и не мешал. Шилов болтал со всеми и врал всем. А с Жуком умел молчать. Похоже, только с Жуком.

По ивняку, пригибаясь, спустился Рябухин. Присел рядом, глянул на сигареты.

– Генеральские?

– Генерал прислал, – подтвердил Шилов. – С машиной.

Рябухин протянул руку. Шилов вытряхнул ему сигарету. Рябухин смотрел и ждал. Шилов вздохнул и вытряхнул вторую.

– За что? – спросил Шилов.

– За генеральское здоровье, – заявил Рябухин.

Он сунул обе сигареты за отворот пилотки и ушёл к своим. Шилов посмотрел ему вслед.

– Рябой всё знает, – сказал он. – Про махорку, про генерала. Всегда знал. И ни разу не заложил. Только берёт.

– Справедливо, – решил Климов.

– Справедливо, – согласился Шилов. Помолчал, глядя на тот берег. – Товарищ старшина. А раньше вы бы меня с собой не взяли.

– Раньше ты бы и не пошёл.

Шилов подумал.

– Тоже верно, – решил он и затянулся.

Буров подошёл, когда раздевались. Посмотрел на Климова, на его перевязанную руку.

– Анна Сергеевна велела передать: ждёт. С рукой.

– Утром.

– Ты, Коля, к утру обещал прийти. – Буров покачал головой. – А теперь в реку с ней лезешь.

– Не с ней. С пулемётом.

Буров плюнул и ушёл к лошадям. Спорить он не стал. Буров никогда не спорил, если видел, что без толку.

Зорина бы убила, подумал Климов, закрепляя конец бинта. Хорошо, что Зорина далеко.

* * *

Плыли на куске моста.

Дощатый щит метра полтора на полтора, с уцелевшими брёвнами снизу, Долгов нашёл среди обломков у отмели. Подогнал его к берегу легко и привычно: на сплаве Долгов только этим и занимался. На плот положили винтовки, гранаты и одежду, увязанные в плащ-палатку. Пустого места осталось достаточно для трофеев. Климов решил плыть в исподнем: мокрая гимнастёрка тянет ко дну.

– Немцы ракеты пускают, – инструктировал Климов у воды. – С изгиба, раз в десять минут. Я считал. Ракета погасла – плывём. Если снова пустят – держимся у брёвен, без плеска. Кто зашевелится, того скорее увидят.

– Ясно, – сказал Долгов.

– А если не по расписанию пустят? – спросил Шилов.

– Тогда молись.

– Я неверующий, товарищ старшина. Политрук запретил.

– Тогда ругайся. Только про себя.

Белая ракета взлетела над изгибом реки, повисла и пошла вниз. Погасла.

– Пошли.

Вода оказалась тёплой. Тело ушло в неё целиком, и сразу стало легко. Климов толкал плот с одного конца, Долгов с другого. Шилов и Мкртчян держались за середину и гребли ногами. Течение тянуло вниз, к плёсу. Долгов направлял плот, а остальные подгребали, стараясь держать его поперёк течения.

Повязка на руке намокла. Рана заныла, потом загорелась. Климов стиснул зубы. Сам виноват. Терпи.

На середине реки над изгибом снова взлетела ракета. Раньше, чем ждали. Климов перестал грести. Остальные тоже. Держались у брёвен, едва высунув лица из воды. Плот медленно сносило течением. Свет залил реку, мёртвый и белый. Климов видел каждую щепку на воде, видел мокрое лицо Шилова в метре от себя. Шилов не мигал.

Ракета погасла.

– Пошли, – шепнул Климов.

Ниже сломанных свай из воды торчали край борта и гусеница. Вода вокруг пахла бензином и маслом. Под обломками темнел танк. Что стало с экипажем, Климов не знал.

Берег встретил илом по колено. Выбрались, вытащили плот, развязали плащ-палатку. Оделись молча, на ощупь. Мокрые ноги в сапоги лезли туго.

* * *

У подъезда к мосту стояли два грузовика. Ближний с пробитыми скатами, дальний накренился в кювет. Между ними, в воронках, лежали убитые мотоциклисты. Пахло горелой резиной и бензином.

Климов лёг за бровкой дороги и долго слушал. Тихо. Где-то далеко, за изгибом, переговаривались немцы. Слов не разобрать. Ближе никого не было слышно.

Немцы, похоже, оставили охранение у изгиба, откуда пускали ракеты. До изгиба отсюда метров четыреста. Немцы, судя по всему, решили, что на этот берег русские сейчас не полезут. Русские мост сами взорвали – зачем им сюда?

Про брошенный пулемёт, видно, не подумали.

Сначала Климов сам обошёл оба грузовика. Заглянул в кабины. В ближней пусто, на сиденье фуражка и термос. В дальней водитель, привалился к двери, холодный. Под кузовами никого. Убитые в воронках лежали так, как легли днём.

– Долгов – со мной, – шепнул Климов. – Шилов, Мкртчян – грузовики. Всё, что полезно. Быстро и тихо. Если что – к реке.

Пулемёт стоял у переднего колеса ближнего грузовика, на сошках, стволом к мосту. Возле него лежали двое. Пулемётчик лицом в землю, второй номер на спине, с раскинутыми руками. Похоже, обоих положил Жук ещё в первую атаку. Раненых немцы, видимо, унесли, а этих оставили.

Климов присел у пулемёта. Длинный, с кожухом в дырках. Затвор отведён, из приёмника свисала лента. Климов разрядил оружие и только потом поднял. Тяжёлый. Рядом две металлические коробки с ручками, тяжёлые, полные. За пулемётчиком нашёлся длинный футляр с запасным стволом. Рядом валялась толстая рукавица. Климов подобрал её и сунул за ремень футляра.

– Мишка. Это – твоё. Не урони.

Долгов закинул футляр за спину и бережно принял пулемёт двумя руками.

Мкртчян возился у убитого немца на обочине. Не снимал сапог. Просто сидел над ним на корточках и щупал голенище. Подошву. Каблук.

– Мкртчян.

– Иду, товарищ старшина. – Мкртчян поднялся, всё ещё глядя на сапог. – Хорошие сапоги. Кожа толстая, пропитана. Подковка на каблуке, гвозди в подошве. Сто вёрст пройдёшь – не сносишь. Только голенище короткое. В болото полезет – зачерпнёт.

– У нас болот много.

– Вот, – непонятно чему обрадовался Мкртчян.

– А обмотки лучше, – вдруг сказал Долгов. – В обмотку не зачерпнёшь.

Мкртчян посмотрел на него с жалостью.

– Обмотка, Миша, не обувь. Обмотка – бинт для ноги.

Шилов вылез из кузова дальнего грузовика с вещмешком, набитым до верха. Глаза у него сияли.

– Товарищ старшина, – зашептал он. – Там ящик целый. Табак. Ихний, в банках. И сигареты. И шоколад какой-то в обёртках.

– Сколько взял?

– Сколько влезло. – Шилов похлопал по мешку. – Это ж не ворованное, товарищ старшина. Это трофей. Законный. Первый раз в жизни у меня свой табак. Не генеральский.

– Табак не намочи.

– Обижаете.

Где-то за изгибом, далеко, загудел мотор. Потом ещё один. Гул нарастал.

Климов поднял голову. По дороге от изгиба шёл свет. Узкие полоски, синие, приглушённые. Фары с маскировкой. Машина. Может, две.

Похоже, немцы ехали к мосту.

– К реке, – сказал Климов. – Быстро.

* * *

Долгов шёл первым, с пулемётом на плече. Мкртчян тащил обе коробки. Шилов бежал следом, придерживая мешок. Климов уходил последним, оглядываясь.

Машина остановилась у первого грузовика. Хлопнули двери. Голоса. Потом луч фонарика пошёл по дороге, по воронкам, по телам. Нашёл то место у колеса, где стоял пулемёт. Задержался.

Резкий окрик. Климов знал это слово. Halt. Из книжки, с третьей страницы: «Стой, стрелять буду».

Ракета пошла вверх прямо над дорогой.

– Ложись! – Климов упал в траву у самой воды.

Свет залил берег. В траве обозначились спины – мокрые, тёмные. Немцы у грузовика заметили движение. Ударил автомат. Потом второй.

С нашего берега ответил Жук. Длинной очередью, по фарам. Синий свет погас. Немцы у грузовика залегли.

– К плоту! В воду!

Долгов сдвинул щит с ила и положил на него пулемёт с футляром. Мкртчян пристроил рядом коробки с лентами. Шилов бросил сверху мешок. Толкнули плот и поплыли, держась за края брёвен. Под тяжестью трофеев доски ушли почти вровень с водой.

Ракета погасла. Вторая взлетела почти сразу. С изгиба подключился пулемёт охранения. Очередь легла по воде, вдоль реки, вслепую. Фонтанчики запрыгали цепочкой.

Шилов держался рядом с Климовым. Мешок соскользнул с мокрых досок. Шилов отпустил бревно и ухватил его за лямку. Плот с Долговым и Мкртчяном стал уходить вперёд.

– Брось мешок!

– Щас… – выдохнул Шилов. – Почти…

Очередь с изгиба прошла по воде ещё раз. Ближе.

Шилов дёрнулся и ушёл под воду. Мешок качнулся на поверхности.

Климов нырнул. Нашёл в тёмной воде плечо, ворот гимнастёрки. Вытянул наверх. Шилов не двигался. Голова у него запрокинулась.

Климов поплыл к нашему берегу, держа Шилова за ворот. Раненая рука горела огнём, вода заливала рот. Над головой с шелестом шли пули, Жук с берега бил и бил, не переставая.

До берега оставалось метров пять, когда ноги нашли дно. Климов встал и потащил Шилова волоком, по илу. Навстречу из ивняка выскочили двое и подхватили. Рябухин и кто-то ещё.

Шилова положили на траву за ивняком. Рябухин опустился рядом на колени, потом отодвинулся, пропуская Мохова. Санинструктор расстегнул гимнастёрку, прижался ухом к груди. Поднял голову и ничего не сказал.

Пуля вошла под лопатку. Вышла через грудь. Шилов не дышал. Мохов ещё возился возле него, потом выпрямился и покачал головой. Климов всё смотрел на его руки. Ждал, что тот снова наклонится.

Климов сел на траву рядом. Долго сидел, не шевелясь. Вода стекала с него ручьями. В ухе снова звенело.

С изгиба ещё постреливали, но редко – так, для порядка. Потом перестали.

* * *

Долгов и Мкртчян выбрались ниже по течению. Вдвоём втащили плот на отмель. Пулемёт был мокрый, футляр и коробки залило водой. Мкртчян перетащил их в траву и сел рядом, тяжело дыша.

– Сапоги хорошие, – сказал он в пространство. – Но голенище короткое.

Жук спустился к воде с пулемётом на плече. Посмотрел на трофей, который держал Долгов. Протянул руку. Долгов отдал.

Жук повертел пулемёт. Отвёл затвор, заглянул внутрь. Пощупал ствол. Вытащил из коробки ленту, посмотрел на патроны. Пальцы у него двигались быстро и точно, как у слесаря над незнакомым замком.

– С виду целый, – решил он наконец. – Почистить надо, проверить. Рукавица есть?

– За ремнём футляра, – сказал Долгов. – И ствол запасной есть.

– Хороший, – сказал Жук.

Жук посмотрел на лежащего на траве Шилова и отвернулся.

Долгов сидел у воды, обхватив колени. Его трясло. В мокрой одежде, ночью у реки, затрясло бы любого. Рябухин прошёл мимо, снял с плеча скатку и набросил Долгову шинель.

– Укутайся, дубина, – сказал он через плечо. – Простынешь, кто пулемёт таскать будет?

Долгов подтянул полы шинели и опустил голову.

Климов поднялся. Подошёл к реке. Мешок Шилова прибило течением к ивняку, ниже по берегу. Климов выловил его. Мешок промок насквозь. Внутри оказались банки с табаком, размокшие сигареты и раскрошенный шоколад в мокрых обёртках.

И кисет. Тот самый, о котором Шилов врал в воронке, будто его немец прострелил. Кисет тоже промок.

Климов отжал его и подержал в руке. Потом отдал Жуку.

– Высуши, – попросил он.

Жук взял кисет. Посмотрел на него. Сунул в нагрудный карман.

– Высушу.

Кулагин стоял за его плечом и молчал. Первый раз Климов видел, чтобы Кулагин молчал так долго.

Гуревич пришёл с блокнотом. Присел рядом с Шиловым и записал. Фамилию, имя, отчество. Медленно, разборчиво. Леонид Петрович Шилов. Потом снял очки и долго протирал их подолом гимнастёрки.

– Он мне вчера рассказывал, – поделился Гуревич. – Что до войны бухгалтером работал. Я спросил, хорошо ли считал. Он сказал: «Считал отлично. Только всё мимо кассы». Я смеялся. Он, наверное, и тогда врал.

– Наверное, – кивнул Климов.

Пулемёт лежал у Жука на коленях. Шилов лежал неподалёку.

Зорина бы сейчас сказала про руку. Климов посмотрел на повязку. Мокрая, грязная, сползла к запястью. Под ней снова текло. Мохов заметил, молча усадил старшину и сменил повязку. Климов не спорил. К Зориной утром. Теперь уже точно утром.

Громов пришёл к реке, когда Шилова уже унесли за склон. Посмотрел на пулемёт в руках Жука, на мокрого старшину. Попытался застегнуть ворот и не смог – некуда выше.

– Шилов? – спросил он.

– Шилов.

Громов кивнул. Помолчал, посмотрел на часы:

– Без десяти три. Успели.

Над рекой, далеко на севере, вверх по течению, взлетела ракета. Красная. За ней вторая, третья. Потом из темноты донёсся гул. Тяжёлый, ровный, нарастающий. Моторы. Много.

Громов повернул голову на звук. Лицо у него стало очень спокойным.

– Похоже, обошли, – сказал он. – Выше по реке переправляются.

Земля под ногами мелко задрожала. На севере ударили пушки.

Глава 10

Посыльный из батальона прибежал в начале четвёртого. Чужой, незнакомый, без пилотки. Выпалил приказ, хватая воздух ртом, и убежал дальше вдоль реки. Чижов передал бы короче и голосом ротного, но Чижов лежал в медпункте.

Немцы переправились севернее, километрах в восьми, и продвинулись на два-три. Полк отходил на рубеж Новые Зеленки – Дыя – Червень. Батальон шёл последним. Пятая рота шла последней в батальоне.

– Опять мы, – вздохнул Кулагин.

– Нас за красоту твою выбирают, – подколол Жук.

Шилова похоронили в воронке за склоном. Воронку оставил вчерашний снаряд, она так и стояла, готовая. Гуревич переписал данные из медальона. Жук бросил горсть земли первым, потом взялся за лопату и засыпал в одиночку, не подпуская никого. Кулагин стоял рядом и смотрел.

Климов поставил в изголовье кол от плетня. Гуревич наскоро вывел на нём фамилию и дату.

Рота ушла от Волмы, когда над рекой посерело небо. За спиной, на севере, гремело. Впереди лежала дорога на восток, белая от пыли.

* * *

К девяти утра колонна втянулась в лес. Песчаная дорога вилась между соснами, колёса уходили в песок по ступицу. Лошади тянули, храпели и вставали.

Климов вёл трофейный мотоцикл у края дороги, на малом газу. В коляске лежал раненный в ногу боец из второго взвода. Канистры Климов привязал к багажнику. Мотоцикл в песке шёл легче повозок.

Повозка Бурова села на подъёме. Гнедая рванула, ещё раз рванула и встала, опустив голову. Буров слез, обошёл повозку и упёрся плечом в задний борт.

– Н-но, милая. Ну, давай.

Колесо не сдвинулось. Мимо шли люди и смотрели. Помогать никто не останавливался: каждый тащил своё.

Остановился один. Сутулый, белобрысый, молчаливый, из третьего взвода. Положил винтовку на скатку, присел, подсунул плечо под ось. Посмотрел на Бурова снизу.

– Давай, дядя.

Подняли вдвоём. Колесо вылезло из песка, гнедая дёрнула, повозка пошла.

– Спасибо, – сказал Буров. – Как звать?

– Лапин.

– Откуда такой, Лапин?

– Из-под Мурома. У нас подводы в Оке каждую весну тонут. Привычные.

Лапин подобрал винтовку и пошёл дальше, не оглядываясь. Буров посмотрел ему вслед и кивнул сам себе. Запомнил.

Кухня Пахомова шла сразу за повозками. Возле неё ругались.

– Опять пригорело, – пожаловался боец с тонкой шеей и протянул Пахомову котелок. – Нюхай.

– Котелок у тебя такой, Осипов, – ответил Пахомов, не оборачиваясь. – Пригорелый. Каша тут ни при чём.

– Кашу-то не в котелке варят, а в бачке.

– Ну так слазий в бачок, проверь.

Осипов залез бы, судя по лицу, но тут подошёл Громов.

Дальше лесная дорога сужалась в просеку. Кухня там не проходила. Батальонный обоз уходил в обход, по шоссе, на Червень. Кухня шла с обозом.

– Осипов, ты с кухней. Охраняешь.

– Товарищ лейтенант, я с ним в одной колонне не выживу!

– Выживешь. На привалах будешь первым есть. Встретимся в Дые.

Пахомов хлопнул вожжами. Кухня свернула на шоссе, Осипов поплёлся следом, держа котелок на отлёте. У развилки их ждали батальонные повозки. Климов смотрел, как кухня пристраивается в хвост обоза. Две лошади, повар и обиженный боец на голой дороге.

Климов вспомнил ровное поле, одну дорогу, синие фары у моста. Промолчал. Приказ отдан, обоз идёт по шоссе, не по его воле и не по воле Громова. По-другому кухня не пройдёт.

Около полудня санитарная повозка батальона обогнала роту на лесной дороге. Зорина сидела на передке. Увидела старшину, велела остановиться, слезла и подошла к нему.

– Руку.

Климов остановил мотоцикл у обочины и дал руку. Зорина размотала бинт, глянула, поморщилась. Обработала кожу вокруг раны, перевязала заново. Две минуты, не больше.

– Мне Буров рассказал, где вы ночью купались, – сказала она, затягивая узел. – Ещё раз полезете в реку с открытой раной, я сама вас утоплю. В той же реке.

– Правильно ругаете.

– Знаю, – сказала Зорина. – Да толку-то?

Она вернулась к своей повозке. Раненного в ногу бойца передали санитарам. В освободившуюся коляску Климов переложил канистры.

* * *

На привале Кулагин лёг в тени, закинул руки за голову и стал смотреть на Гришу.

Жук сидел на пне. Лопатку положил на колени, лезвием кверху, на солнце. На лезвии тонким слоем была рассыпана махорка. Шиловская. Жук ворошил её пальцем и ждал, пока просохнет. Рядом лежал кисет, вывернутый наизнанку, тоже сох.

Кулагин молчал. Это стоило ему труда. Обычно Кулагин говорил, потом думал, а потом снова говорил. Сейчас думал.

Шилов курил с Гришей и молчал. Только с Гришей. Кулагин это видел сто раз и всегда удивлялся. С ним, Кулагиным, Гриша не молчал. С ним Гриша ругался, подкалывал и добивал одной фразой через полчаса. А с Шиловым сидел, курил и молчал, как будто им вдвоём было о чём.

Жук свернул самокрутку. Потом вторую. Вторую протянул Кулагину.

– Гришенька, – сказал Кулагин и сел. – Ты ли это? Ты меня угощаешь?

– Не я, – покачал головой Жук. – Шилов.

Кулагин взял. Прикурили от одной спички. Махорка драла горло, крепкая, «генеральская». Курили молча. Кулагин держал язык за зубами изо всех сил. Получалось.

Молчать, оказывается, можно. Просто непривычно.

Чуть поодаль, под сосной, сидел старшина. На колене серая книжечка. Старшина водил пальцем по строчкам, и губы у него шевелились. Иногда он хмурился и повторял что-то шёпотом. Раз, другой.

Кулагин не выдержал. Языку, конечно, нужен отдых, но не такой длинный.

– Товарищ старшина. А как по-немецки «красавица»?

Старшина поднял голову. Полистал книжку.

– Нету.

– Как нету?

– Тут про хлеб, молоко, где дорога и сколько солдат в деревне. Про красавиц немцам не надо.

– Бедные люди, – искренне пожалел Кулагин.

– А как «руки вверх»? – спросил кто-то из третьего взвода.

Старшина глянул в книжку.

– «Хенде хох».

Выговорил он это так, что, наверное, не понял бы ни один немец. Кулагин прыснул. Рядом заржали. Старшина посмотрел на них без обиды и снова уткнулся в книжку.

Кулагин лёг обратно и затянулся. В голове сама собой сложилась история.

– Знаете, зачем старшина немецкий учит? – спросил он в небо. – Чтоб ругаться. По-нашему немцы не понимают, им не обидно. А старшина выучит и как скажет по-ихнему, про ихнюю маму, так немец сам руки поднимет. От стыда.

– Тебе, Красавица, в газете работать, – сказал Жук. – В «Безбожнике».

– Это почему в «Безбожнике»?

– Потому что ни бога, ни совести.

Кулагин подумал и решил, что это похвала.

* * *

К четырём часам дня позади колонны появились немецкие мотоциклисты. Сначала с хвоста прибежал Рябухин и коротко доложил: идут по дороге, километрах в трёх, человек тридцать на мотоциклах. Не торопятся. Выслали вперёд два мотоцикла.

Громов развернул карту.

– Если пойдут за нами до вечера, к Дые приведём их сами.

– Разрешите их остановить, товарищ лейтенант, – сказал Климов. – Два пулемёта, десять человек. Не больше десяти минут после первого выстрела. Потом догоним.

Громов посмотрел на карту, потом на дорогу, потом на старшину.

– Где?

– Километра через полтора лес кончается, дорога идёт опушкой. Там поворот и луг. С опушки дорога видна на полкилометра.

– Десять минут, Климов. Ни одной лишней.

– Есть.

Место Климов выбрал по карте. До поворота дошли быстрым шагом. Дорога выходила из леса, тянулась вдоль опушки и у старой берёзы поворачивала вправо, через луг. Здесь мотоциклы должны были сбросить скорость. Дальше открытое место.

Жука с трофейным пулемётом Климов положил у берёзы, на пригорке. Дорога отсюда шла прямо на него и уходила вправо. Кочетова с ручным пулемётом и тремя бойцами – метров на сто пятьдесят дальше по опушке, в кустах. Если провести с обеих позиций линии на поворот, получался угол.

– Головных не трогать, – инструктировал Климов. – Дозор пройдёт вперёд – пусть идёт. Бьём по последним. Как только остальные лягут, сразу уходим. Не добиваем, не смотрим, не считаем. Не больше двух минут огня. Потом в лес.

– А головные? – спросил Кочетов. – Они ж назад развернутся.

– Пусть разворачиваются – нам это и нужно.

Рябухина с Долговым и Лапиным Климов отправил на лесную тропу, по которой предстояло уходить. Метров на триста в глубину.

– Как мы пройдём, ждёте. Кто за нами полезет, по тому разочек пальнёте и уходите следом. Позицию не держать.

Рябухин кивнул и увёл своих.

Ждали недолго.

Головной дозор вышел из леса, как Климов и думал: два мотоцикла с интервалом, метрах в ста друг от друга. Шли медленно, пулемётчики в колясках крутили головами. Прошли поворот, проехали луг и скрылись за следующим перелеском.

Через пять минут показалась колонна. Восемь мотоциклов, по трое на каждом. Пыль за ними стояла стеной.

Климов лежал рядом с Жуком и смотрел. Передние мотоциклы основной колонны прошли поворот. Третий. Пятый. Шестой сбросил скорость в повороте.

– Последние два, – сказал Климов.

Жук нажал на спуск. Климов отметил время на часах, которые Громов дал ему перед выходом.

Трофейный пулемёт ударил так часто, что очередь слилась в один треск. Седьмой мотоцикл кувыркнулся через коляску. Восьмой ткнулся в кювет. С дальнего края опушки заработал Кочетов. Шестой мотоцикл встал поперёк дороги, водитель повалился на руль.

Немцы впереди залегли сразу, грамотно, по обе стороны дороги. Через десять секунд ответили. Пули зашелестели по берёзе, посыпались листья.

– Ещё одну, – сказал Климов. – И уходим.

Жук дал ещё одну длинную. Над лугом взлетела ракета. Зелёная.

Климов заметил ракету. Какой сигнал – не знал. Но задерживаться всё равно было нельзя.

– Всё. Уходим.

Жук выдернул пулемёт из-за берёзы, взвалил на плечо и пошёл в лес, пригибаясь. Кулагин бежал за ним с коробками. С края опушки снялся Кочетов со своими.

Сзади немцы пошли на опушку. Перебежками, прикрывая друг друга. Климов слышал, как они бьют по пустым кустам у берёзы, долго и густо.

Уходили тропой. Через пять минут сзади, далеко, хлопнули два выстрела. Потом ещё один. Потом тишина.

Ещё минут через пять Рябухин догнал их. С ним Долгов и Лапин. Все трое целые.

– Сунулись двое на тропу, – сказал Рябухин. – Одного положили. Второй залёг. Дальше не полезли.

Климов посмотрел на часы Громова. От первого выстрела прошло одиннадцать минут.

Одну лишнюю он решил Громову не докладывать.

По дороге Климов прикинул и другое. Второй раз за неделю он бьёт мотоциклистов по хвосту. Сначала у мостика, теперь у берёзы. Курсантам он сказал бы прямо: два раза одинаково – это уже почерк. Высунулся справа – в следующий раз высовывайся слева.

Немцы, впрочем, другие. Те у мостика остались лежать. Но донесения могли дойти куда надо. Климов ещё раз посмотрел на карту и стал искать, где можно уйти с дороги.

* * *

Обер-лейтенант Эрих Штайнбах стоял на повороте дороги и смотрел на опушку.

Высокий, сухой, загорелый до черноты, в мотоциклетном плаще, распахнутом от жары. Очки сдвинуты на каску. На перчатках ни пятнышка. Головной дозор вернулся пять минут назад, целый, и доложил, что впереди чисто. Впереди действительно чисто – русские стреляли сзади.

Три разбитых мотоцикла. Возле них пятеро убитых, двое раненых. Один раненый тяжело. Экипаж седьмого мотоцикла лёг целиком. Ефрейтор Ланге, который неделю назад жаловался, что война кончится, а он так и не увидит ни одного живого русского. Так и есть – не увидел. Не успел.

– Корыто, – оценил фельдфебель Брандт, пиная переднее колесо разбитого мотоцикла. – Вилка погнулась. Я говорил, вилки у этой модели как из фольги. Говорил? Говорил. Кто меня слушает?

– Брандт. Гильзы.

Брандт сплюнул и пошёл к опушке.

Штайнбах обошёл позицию сам. У старой берёзы, на пригорке, лежала россыпь гильз. Он присел и поднял одну. Латунная, с донцем без закраины. Семь девяносто два.

Штайнбах поднял глаза на Брандта.

– Наш пулемёт, – скривился Брандт, поворачивая гильзу. – Похоже, тридцать четвёртый. У русских.

– Вижу.

Вторая позиция, в кустах дальше по опушке. Русские винтовочные гильзы. Такой же патрон шёл к ручному пулемёту. Штайнбах встал у берёзы и посмотрел на поворот. Потом прошёл к кустам и посмотрел оттуда. С обеих позиций можно было простреливать поворот. С разных сторон.