Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

Лестница на вышку давно сгнила. Брандт сказал это трижды, пока обер-лейтенант поднимался, и в четвёртый раз – снизу, когда тот уже стоял на площадке.

Штайнбах не ответил. Он стоял на площадке: тесной, в три доски по кругу, с перилами по пояс и дощатым навесом от дождя. Отсюда, с двадцати метров над горой, Днепр просматривался на десять километров в обе стороны. На восточном берегу пылили колонны: «Райх» перешёл реку вчера и уходил на восток, не оглядываясь. Западный берег, от Шклова до самого Могилёва, оставили мотоциклистам – подбирать то, что вышло из лесов.

Подбирать приходилось много. Русские выходили к реке ночью: группами по двадцать человек, с ранеными. Почти всегда – туда, где лес подходил к воде. На этом участке такое место оставалось одно.

Штайнбах поднял бинокль. Под горой, у бывшего перевоза, темнел штабель брёвен. Крестьяне сказали: колхоз навозил весной, на новый амбар. Брандт с утра предлагал сжечь.

– Не трогать, – повторил Штайнбах. – Пусть лежат.

– Русские сделают из них плот, господин обер-лейтенант.

– Обязательно сделают, – подтвердил Штайнбах. – Им нужен плот, а плот – это брёвна. Брёвна – здесь.

– Как прикажете. – Брандт пнул колесо ближнего мотоцикла. – Песок, господин обер-лейтенант. Четвёртая машина за день, фильтр забит. Если русские сегодня не придут, я сам пойду к ним сдаваться.

– Не пойдёте. Они не умеют чистить фильтры.

Лейтенант Фогель поднялся до середины лестницы и остановился, держась за перекладину. Лестница под ним скрипнула.

– Донесение из второго взвода. Вчера вечером на лугу у ручья, южнее Шклова. Головная машина патруля, у мостика. Унтер-офицер Хаас и рядовой Бек убиты. Гранатами.

– Откуда бросали? – уточнил Штайнбах.

– Из ручья, господин обер-лейтенант. Из-под берега. Русские перешли луг, на траве кровь. Вторая машина дала сигнал и ушла за помощью, как положено.

Штайнбах опустил бинокль и достал записную книжку. Прочёл прошлые записи.

Русские перешли луг перебежками. Под огнём один пошёл руслом ручья, вверх, на пулемёт. Не стал отходить, не стал ждать. Пошёл.

– Он идёт на юг, – проговорил Штайнбах. – Вдоль реки. Ищет, где лес выходит к воде.

– Если это он, – заметил снизу Брандт.

– Если это он, то придёт сюда. – Штайнбах убрал книжку. – Если он учится, то сначала подумает, почему брёвна до сих пор целы. А потом всё равно придёт – другого леса у реки здесь нет.

Фогель ждал на лестнице.

– Ещё одно, господин обер-лейтенант. Из батальона напоминают приказ о политических комиссарах. Отделять при взятии и поступать согласно приказу. Просят довести до взводов ещё раз.

– Доведите.

– Слушаюсь.

Штайнбах снова поднял бинокль. Приказ был приказом, и о нём не стоило думать дольше, чем о расходе бензина.

– Пулемёты, – продолжил он. – Один на склоне, над перевозом. Второй в ивняке, ниже по течению, на мысу. Взвод в избе перевозчика. Ночью не стрелять. Ночью они будут вязать плот, а вязать плот для раненых долго. К рассвету будут на воде. – Он ещё раз всё обдумал. – На воде человек беззащитнее всего. Сигнал – зелёная. В три тридцать все на местах. Каждое утро, пока не придут.

– А если туман? – спросил Брандт.

– Тогда осветительные. Туман над водой низкий.

Штайнбах повернул бинокль к лесу, и сразу опустил. Солнце садилось прямо за лесом и било в стёкла.

– До восьми смотреть на запад бесполезно, – с досадой бросил он.

– Утром солнце будет за спиной, – утешил Брандт.

– Утром мне и надо.

Штайнбах спустился, игнорируя перила. Дряхлая лестница под ним ни разу не скрипнула.

* * *

Ночью Климов с Рябухиным и Гореловым сползли к пойме.

Луна шла на убыль, и светлая июльская ночь казалась серой. Пойма тянулась от леса к реке – луг, кочки, кусты ивняка. Справа поднималась гора, чёрная, с вышкой на макушке. Под горой у самой воды лежал штабель.

Брёвна ровные, ошкуренные, сосновые. Штабель аккуратно и по-хозяйски стоял на подкладках. Рядом торчал столб с обрывком троса – от старого парома. Чуть дальше, у склона, темнела изба.

Климов лежал в ивняке и смотрел на брёвна. Немцы брали всё: кур, яйца, молоко. Лошадей брали, телеги брали. А штабель хороших брёвен у переправы три дня лежал нетронутый, в двухстах метрах от горы, на которой сидел немецкий наблюдатель.

Брёвна лежали слишком удобно. Рябухин смотрел на них по-другому. Глаза у него сузились, как у покупателя на базаре.

– Сосна, – прошептал он. – Сухая. С весны лежит, провялилась. Держать будет – вязать только нечем. Верёвка нужна или вожжи. Можно ещё лозу, лозы тут много. Я на Ветлуге такие плоты мальцом вязал, – пояснил Рябухин.

Днепр в этом месте тёмный и быстрый у того берега. Над водой уже поднимался низкий туман, и полз белыми клочьями вниз по течению.

Горелов тронул старшину за рукав и показал за реку.

На восточном берегу горели огоньки вдоль дороги – синие, маскировочные. Шли машины. Глухо и ровно гудели моторы. Где-то там лязгали гусеницы, и звук далеко и чисто расходился по воде.

– Там тоже немцы, – прошептал Горелов. – Давно идут. С вечера.

Рябухин посмотрел на огни, потом на брёвна.

– Это что же, – обратился он к старшине, – мы к ним через реку?

– Пока не знаю, – отозвался Климов.

– А брёвна? – спросил Рябухин.

– Брёвна им тоже нужны, – ответил Климов. – Только для другого.

* * *

К утру у Гуревича вернулся жар.

Зорина сидела над ним, мочила тряпку в котелке, выжимала и протирала лоб. Гуревич лежал с закрытыми глазами и бормотал. Сначала по-русски, бессвязно, потом перешёл на немецкий, тихо, нараспев.

– Что он говорит? – спросила Зорина.

– Стихи читает, – ответил Климов.

– Как вы поняли? – спросила Зорина. – Ни разу таких не слышала, да и слов не разобрать…

– Так он по-немецки читает.

Климов не знал немецких стихов, но ритм узнал сразу – так читают стихи все учителя на свете.

К полудню Гуревич пришёл в себя. Нашёл глазами старшину.

– Я разговаривал во сне? – спросил он.

– Только стихи, – ответил Климов. – И те по-немецки.

– Гейне. – слабо усмехнулся Гуревич. – «Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущён». Это Блок перевёл – учили с восьмыми классами. – Задумался. – Глупо. Надо же, нашёл время.

Еда снова закончилась. Кулагин жевал щавель и морщился. Буров сидел у гнедой и кормил её с ладони сорванной травой.

– Она же сама может, – заметил Кулагин.

– Сама-то сама, – согласился Буров. – С моей руки сытнее.

Климов собрал Рябухина, Жука, Горелова и Трошина в стороне, у кривой сосны.

– Нужен немец, – сообщил он. – Обязательно живой – из тех, что сидят на горе.

– Зачем? – спросил Жук.

– Спросить, где они нас ждут, – объяснил Климов.

– А сами не видим?

– Видим брёвна. Немцев не видим.

Горелов достал из-за пазухи обрывок провода в чёрной оплётке.

– Утром нашёл, – пояснил он. – Тянется по кустам от деревни к горе. Немецкий. Телефон у них на вышке.

Трошин взял обрывок, повертел в пальцах и с интересом посмотрел на старшину.

– Если перерезать, – задумчиво предложил он, – придут чинить. Связисты всегда приходят. Это как у нас с проекцией: порвалась плёнка – механик тут как тут.

Климов посмотрел на Трошина и кивнул.

* * *

Провод резали в густом орешнике, в километре от горы, где тропа шла низиной. Вышка отсюда не просматривалась. Трошин перекусил провод трофейными кусачками из своего вещмешка и аккуратно развёл концы. После этого все залегли.

Ждать пришлось меньше часа.

Сначала затрещал мотоцикл на лесной дороге. Встал, не доезжая. По тропе пошли двое: один – впереди, с катушкой на спине, вёл рукой по проводу. Искал поврежденный участок. Второй – с карабином, чуть сзади, смотрел по сторонам. Оба молодые, без касок, в пилотках.

Передний нашёл разрыв, присел над концами и что-то весело сказал. Задний подошёл, закинул карабин за спину и полез за сигаретами.

Рябухин беззвучно поднялся из орешника. Короткое движение – и задний осел на тропу. Сигарета выпала в траву.

Переднего Климов ударил прикладом в плечо, сбил на землю и навалился сверху. Немец дёрнулся раз, другой и затих, глядя на Климова круглыми глазами. Лет девятнадцать, не больше. Всё лицо в веснушках.

– Тихо, – приказал ему Климов. – Тихо, я сказал.

Кажется, немец понял и сжал губы.

Мотоцикл с убитым затащили в овраг и забросали ветками. Трошин тем временем сел над проводом, зачистил концы ножом, скрутил и обмотал их изолентой с немецкой катушки.

Жук нахмурился.

– Пусть работает, – объяснил Трошин. – Звонят – отвечают. Никто не волнуется.

– А если связистов хватятся? – спросил Жук.

– Обязательно хватятся, – признал Климов. – Но не раньше, чем часа через три.

* * *

Пленного увели в дальний конец оврага, подальше от волокуши.

– Политрука ему видеть незачем, – коротко приказал Климов Кулагину.

Немца посадили под берёзу, руки за спиной связали вожжами Бурова. Буров нехотя отдал вожжи и вздохнул.

– Когда вернёшь, Коля? – уточнил он.

– Ночью пойдут на плот, – пожал плечами Климов. – Иначе никак.

– На плот, – повторил Буров. Погладил гнедую по шее. – Ну, ей не привыкать. Она и без вожжей знает, куда идти.

Кулагин сел напротив с винтовкой. Пленный немец смотрел то на Кулагина, то на старшину, и губы у него тряслись.

В нагрудном кармане у него нашлась солдатская книжка. Климов разобрал латинские буквы: Вернер Лутц. Ефрейтор. Год рождения – двадцать второй.

Климов сел перед ним на корточки и раскрыл разговорник.

Книжку писали для немцев в Берлине, чтобы немцы могли допрашивать русских. Вопросы стояли в левом столбце по-немецки, справа – по-русски латиницей, для произношения. Климов допрашивал немца по той же странице.

– Wo… – Он нашёл нужную строчку и повёл пальцем. – Wo sind… die Maschinengewehre?

Лутц смотрел на него, не понимая. Климов повторил ещё раз, но медленнее. Немец моргнул.

Тогда Климов развернул книжку и сунул её пленному под нос, пальцем показал на строчку.

Лутц прочёл. Глаза немца округлились ещё больше – то ли от вопроса, то ли от выговора. Он понял, что от него хотят и быстро ответил.

– Медленно, – попросил Климов. – Langsam.

Это слово он выучил ещё у Ослика. Лутц понял и замолчал. Климов взял прутик и начертил на земле реку, гору и крестик – брёвна, квадратик – изба. Протянул прутик немцу и развязал ему одну руку.

Лутц долго смотрел на чертёж. Потом ткнул прутиком в склон горы над крестиком.

– Ein MG. – Ткнул ниже по реке, в мысок. – Ein MG. – И в квадратик. – Ein Zug.

Взвод в избе. Пулемёт на склоне и второй пулемёт на мысу. Климов кивнул.

– Wann? – Это была самая короткая строчка на странице.

Лутц показал на запястье. На запястье блестели часы. Он постучал по стеклу, потом поднял три пальца и провёл ребром ладони по середине циферблата.

– Drei… dreißig. Morgen früh, – пояснил немец, но Климов уже и так понял.

Три тридцать. Утром.

– Анна Сергеевна, – позвал Климов, не оборачиваясь. – Сколько на ваших часах?

– Без четверти два, – без промедления ответила Зорина.

Климов посмотрел на часы немца. Часы показывали без четверти час. Немцы и тут жили по своему часовому поясу.

Значит, по-нашему полпятого – на рассвете.

– Kommandeur? – спросил Климов. Открыл нужную страницу – Wie heißt… Ihr Kommandeur?

Лутц замялся, быстро глянул на Кулагина с винтовкой и на Рябухина, стоявшего за спиной старшины, нервно сглотнул.

– Oberleutnant Steinbach.

– Штайнбах, – повторил Климов.

Значит, Штайнбах.

– Wo? – спросил Климов.

Лутц мотнул головой. Туда, где за лесом стояла гора.

– Turm.

Башня, догадался Климов.

* * *

В трофейной сумке нашлись полбуханки серого хлеба, банка ливерной колбасы, две пачки галет и плитка шоколада в бумажке с готической надписью.

Хлеб снова оказался с безобразным привкусом. Кулагин понюхал и вздохнул.

– Опять с тмином. Они нам его назло кладут?

– Ешь, – посоветовал Жук. – Коровы же как-то едят.

– Вот именно – как-то…

Разделили на всех, по кусочку. Шоколад Зорина забрала целиком.

– Раненым, – пояснила она, хотя спорить никто не пытался.

Лутц смотрел, как делят его хлеб, но не просил. Кулагин сунул ему в рот галету, подержал и подождал, пока тот откусит. Вернулся обратно.

– Чего уставился? – спросил он немца, перехватив взгляд. Немец пялился на заплату. – Корова. Наша. Русская.

Немец ничего не понял, но на всякий случай кивнул.

Рябухин стоял в стороне и смотрел на пленного.

– Это их люди Мишку нашего… – проговорил он, не повышая голоса.

– Не этот, – ответил Климов.

– Все они как один.

– Мне он нужен живым, – пояснил Климов. – До ночи.

Рябухин отвернулся и сплюнул в траву.

– До ночи, так до ночи, – нехотя согласился он. – Дело твоё, старшина.

Гуревич не спал. Когда Климов проходил мимо волокуши, политрук поймал его за полу гимнастёрки.

– Вы взяли немца, – уверенно заявил Гуревич. – Я слышал, как Кулагин с ним разговаривает.

– Взяли, – подтвердил Климов.

– Я по-немецки читаю, – напомнил Гуревич. – Гейне, Шиллер. Говорю хуже, но понять – пойму. Давайте я.

– Лежите, Марк Борисович, – посоветовал Климов.

– Я и лёжа могу.

Климов ничего не ответил. Гуревич посмотрел на него, потом на свой рукав, где на гимнастёрке темнела красная звезда.

– А, – проговорил он. – Вот оно что.

– Немец до ночи с нами. Видеть ему вас незачем, – подтвердил его мысли Климов.

– Спарывать не буду, если вы об этом.

– Знаю.

– Им всё равно, что у меня на рукаве, – пояснил Гуревич. – Я вам об этом говорил ещё на Волме.

– Говорили.

Гуревич закрыл глаза. Климов уже собрался уходить, но решил всё-таки уточнить.

– Turm – это что?

– Башня, – не открывая глаз, ответил Гуревич. – Ну, или вышка. – Помолчал и добавил, всё так же не глядя: – Вы туда собрались.

Это был не вопрос.

– Логично, – вздохнул Гуревич.

Климов сел у края оврага, откуда сквозь сосны виднелась макушка горы. Тёмная вышка, с навесом стояла над лесом. Солнце уже заходило, и вышка в его свете казалась рыжей.

На вышке снова блеснуло стекло.

Вчера вечером блестело так же. В то же время, в том же месте. Солнце садилось за лесом и било прямо в бинокль, а человек на вышке смотрел на запад и почти ничего не видел.

Утром солнце у него будет за спиной, а вечером – в глаза.

Рябухин подошёл и сел рядом. Проследил за взглядом Климова.

– Туда? – коротко уточнил он.

– Туда, – подтвердил Климов.

– Ночью?

– Нет. – Климов смотрел, как гаснет блеск на вышке. – Сейчас. Пока солнце светит ему в глаза.

Глава 24

Климов проверил винтовку в овраге. Протёр затвор, вынул патроны из обоймы, осмотрел каждый и вставил обратно. Пять штук. Больше и не понадобится.

Рябухин подтянул голенища, сунул нож за обмотку и встал.

– Я с тобой, – вызвался он.

– Ты нужен здесь, – ответил Климов.

– Здесь нужен Жук. – Рябухин не сдвинулся. – А у вышки внизу кто-то сидит. У них там телефон, Горелов сказал. Ты наверх смотреть будешь, а вниз кто?

Климов глянул на него и вздохнул. Спорить было некогда, да и не о чем.

– Пошли, – согласился Климов.

Жук поднял голову от пулемёта.

– А если до темноты не вернётесь? – уточнил он.

– Вернёмся, – отрезал Климов.

– А вдруг нет? Надо знать, что дальше…

– Тогда пусть Горелов ведёт к брёвнам. Не на рассвете – раньше, пока туман не осел. – Климов застегнул подсумок. – На рассвете там будут ждать.

Жук кивнул и снова опустил голову к пулемёту.

Кулагин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не решился. Зорина не обернулась: меняла Гуревичу тряпку на лбу. Только Буров проводил их взглядом до самых сосен.

* * *

До горы шли лесом примерно полтора километра, по солнцу. Рябухин неслышно шёл впереди, обходя сухие сучья. На полпути остановился у ручейка, напился с ладони и обернулся.

– Ты его знаешь? Который там? – уточнил Рябухин.

– Имя знаю, – подтвердил Климов.

– Немец сказал? – задал вопрос Рябухин.

– Немец.

Рябухин подумал.

– Я тоже знал одного финна по имени, – вспомнил он. – Снайпер у них был, Юсси. Три недели бил нас под Суоярви. Пленные про него рассказывали. Потом Тимоха его снял. – Он вытер мокрую ладонь о штаны. – Имя знать – это хуже. Лучше не знать.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа.

* * *

Над рекой стояла крутая гора с песчаными осыпями на восточном склоне. С запада, где лес, она поднималась мягче. Сосны там росли реже, и через весь склон, от подножия до макушки, тянулась старая противопожарная просека, заросшая иван-чаем.

Климов вышел на просеку, когда солнце висело над лесом на высоте ладони.

Вышка стояла на макушке, чуть выше по склону. Деревянная, четыре столба, косые распорки и лестница внутри. Наверху площадка под навесом, по пояс обшитая досками.

На площадке стоял человек.

Климов лёг в иван-чай. Рябухин лёг рядом, но ненадолго. Почти сразу пополз вправо, к подножию, и пропал в соснах.

Человек стоял на вышке и смотрел на запад. На лес, на просеку, на заходящее солнце. В руках он держал бинокль. Время от времени человек опускал бинокль, тёр глаза и снова поднимал. Стёкла вспыхивали рыжим.

Солнце находилось у Климова за спиной. Длинная тень от него лежала на просеке, до самого склона.

Ждать пришлось долго. Человек на вышке поворачивался то к лесу, то к реке, на воду всегда глядел дольше. Один раз снизу по лестнице поднялся второй, с бумагой в руках. Первый прочёл, что-то сказал, второй полез вниз. Климов лежал и смотрел, как солнце садится ему за спину, и считал вдохи.

Человек на вышке снова повернулся к лесу и поднял бинокль. Стёкла вспыхнули и уже не гасли.

Двести метров вверх. Ветра почти нет. Цель – над обшивкой площадки, под навесом, в тени. Стёкла бинокля – на уровне глаз.

Климов взял чуть ниже вспышки.

Выдохнул, и палец сам выбрал свободный ход.

Винтовка толкнула в плечо. Звук ушёл по просеке, ударился в гору и вернулся.

Человек на вышке дёрнулся и пропал за обшивкой. Бинокль, кувыркаясь, полетел вниз, ударился о распорку и упал в песок у подножия.

Климов передёрнул затвор и выждал. Над обшивкой никто не поднялся.

* * *

Внизу у подножия по-немецки закричал высокий испуганный голос. Затрещал звонок полевого телефона. Голос оборвался на полуслове.

Климов уже бежал вверх по просеке.

Под вышкой стоял ящик полевого телефона. Рядом, лицом в песок, лежал немец с трубкой в руке. Рябухин вытирал нож о его рукав.

– Один был, – коротко доложил он. – Наверх лезешь?

– Наверх, – подтвердил Климов, мельком глянув на мертвое тело.

– Он там живой? – уточнил Рябухин.

– Вот и проверю.

Климов закинул винтовку за спину и полез.

Прогнившая лестница скрипнула на первой же перекладине, на третьей прогнулась, а на шестой затрещала. Климов лез быстро, не останавливаясь, и каждая ступенька сообщала о себе на всю округу.

Климов поднял голову и увидел открытый люк в полу площадки.

Выстрел ударил почти в упор. Что-то горячее прошило бок слева, под рёбрами, и Климов едва не сорвался с лестницы. Держался одной рукой за хлипкую перекладину, а второй, не глядя, ухватил чужое запястье. Рука тёплая, в перчатке. Климов рванул чужую руку вниз, на край люка. Пистолет стукнул о доски и отлетел.

Климов выбрался на площадку и навалился сверху.

Сопротивляться было уже некому: человек лежал на спине, головой к перилам. Пуля вошла в грудь, справа. Мундир под ремнём портупеи потемнел. Немец хрипел и внимательно, без страха, смотрел на Климова снизу.

Лицо самое обыкновенное: худое, загорелое и гладко выбритое, с порезом на подбородке. Видимо, брился утром и торопился. Светлые брови. Парнишка совсем молодой. Почему-то Климов думал, что человек на площадке будет старше. Он шёл сюда и представлял сухого немца лет сорока. Этому не было и тридцати пяти.

Взгляд упал на серые перчатки: замшевые, чистые. Только правая теперь багровела кровью.

Немец разлепил губы и сказал что-то короткое, Климов не разобрал. Немец еле заметно вздохнул и посмотрел мимо Климова, туда, где садилось солнце. Усмехнулся и перестал дышать.

Климов посидел над ним пару секунд. Курсант, подумал он. Но хороший.

Снизу, издалека, затарахтели моторы.

* * *

Климов огляделся.

На площадке стоял второй полевой телефон в кожаном ящике. На гвозде висела планшетка. Рядом, на досках, лежала ракетница с широким стволом, а под ней – подсумок с патронами. Климов вытряхнул один на ладонь: на донце оказалась зелёная метка.

Ракетницу и подсумок он сунул за пазуху. Планшетку сорвал с гвоздя. Из нагрудного кармана немца, не задумываясь, вытащил записную книжку в клеёнчатой обложке.

Бок всё это время горел, не переставая. Климов плотно прижал к нему локоть и поднялся над обшивкой.

Отсюда, сверху, всё просматривалось как на ладони. Пойма в вечернем свете, река и густой туман, плывущий полосой по воде. Под горой, у перевоза – штабель брёвен. Над штабелем на склоне – пулемётное гнездо: свежий песок, мешки и двое у пулемёта. Оба смотрели вверх, на вышку.

Ниже по течению второе пулемётное гнездо.

Изба отсюда просматривалась лучше, чем Климов представлял. Оттуда выбежали люди, а по дороге вдоль реки неслись мотоциклы. Три. Нет, четыре.

Лестница отчаянно трещала – Климов только сейчас услышал, как по ней с матами лезет Рябухин.

– Чисто! – на всякий случай предупредил старшина.

Рябухин выглянул и предупредил:

– Немцы!

– Видел, – выдохнул Климов и полез вниз, вслед за Рябухиным.

Лестница снова скрипела, но теперь это не имело значения.

Последние перекладины Климов проехал на руках. Боль усилилась. Рябухин подхватил его внизу, глянул на бок и ничего не сказал.

– Бинокль, – указал Климов.

Рябухин поднял из песка бинокль и сунул за пазуху. Оба побежали вниз по просеке, к лесу – прямо на солнце.

Немцы поднялись на вершину через три минуты. Климов слышал моторы, потом крики и длинную слепую очередь – по верхушкам сосен. Посыпалась хвоя.

Рябухин и Климов лежали в ельнике у края просеки. Солнце садилось у них за спиной. Немцам на горе оно било в глаза.

Наверху хрипло кричали низким и грубым голосом.

– Herr Oberleutnant! Herr Oberleutnant!

Oberleutnant, отметил Климов.

Тот же голос, не умолкая, орал дальше. В длинной немецкой фразе Климов поймал одно слово: wald. И ещё одно, короткое, «nicht».

Очередь по лесу оборвалась. На просеку так никто и не спустился.

Рябухин повернул голову.

– Ну, чего там? – нетерпеливо спросил он.

– В лес не пойдут, – заверил Климов.

– Откуда знаешь?

– Он им не велел, – ответил Климов. – Тот, наверху.

Рябухин не стал переспрашивать.

Лежали, пока солнце совсем не ушло. Как только полностью стемнело, поползли в лес.

* * *

В овраг вернулись в сумерках.

Жук поднялся навстречу и сначала разглядывал старшину, потом Рябухина. Так, будто видел их впервые. Рябухин вытащил из-за пазухи бинокль и отдал Жуку. Жук повертел его в больших ладонях, приложил к глазам и опустил.

– Цейсовский, – оценил он. – Хорошее стекло, только блестит.

– Блестит, – подтвердил Климов.

Больше никто ни о чём не спросил. Кулагин посмотрел на ракетницу, торчащую у старшины из-за пазухи, перевел взгляд на гимнастёрку. Боль продолжала прятаться, но постоянно напоминала о себе.

– Товарищ старшина, у вас тут… – заметил Кулагин.

– Не моя, – отрезал Климов, чтобы не задавали вопросов.

Кулагин поглядел ещё и замолчал.

Климов отошёл к сосне и сел. Расстегнул гимнастёрку, глянул. Пуля прошла под рёбрами слева, по боку, вошла и вышла. Вокруг всё мокрое, тёмное. Кровь шла, но не толчками.

Климов вытащил из вещмешка полосу Агатиной простыни, которую утром отложил себе на всякий случай. Сложил вдвое, прижал к ране, обмотал вокруг себя и затянул сверху ремнём на две дырки туже.

Застегнул гимнастёрку на все пуговицы. Громов бы оценил.

Зорина сидела над Гуревичем метрах в двадцати, но ни разу не обернулась.

Буров неслышно подошёл со спины и сел рядом на корень. Достал кисет и протянул старшине. Климов покачал головой.

– Не буду. Дыхание сбивает, – пояснил он.

Буров посмотрел на его гимнастёрку, застёгнутую до горла и на тугой ремень.

– Ну-ну, – поджав губы, произнёс он и убрал кисет.

* * *

Климов открыл планшетку, когда стемнело, при спичке, которую держал Трошин.

Внутри нашли свежую немецкую карту. Река, гора, крестики на склоне и на мысу, квадратик у перевоза. Стрелка вела от леса к брёвнам – чужая рука заранее прочертила их собственный путь. Стрелка обрывалась у воды, а над водой стоял крест.

– Аккуратно рисует, – заметил Трошин.

– Рисовал, – поправил Климов и закашлялся.

Открыл найденную записную книжку.

Мелкий ровный почерк. Готические буквы, которых Климов не мог прочесть. Зато между строчками были чертежи. Маленькие, точные, сделанные остро отточенным карандашом.

Дорога и дерево у поворота. Две стрелки под прямым углом вели прямо к дороге. Крестики на самой дороге – берёза.

Ручей, мостик и стрелка назад той же дорогой. Под ней – подчёркнутое слово.

Мельница, огороды, насыпь. Две точки огня, отход.

Река, мостик, овраг. Здесь стрелки упирались в голову колонны.

Луг и ручей: крестик у мостика и кривая стрелка вверх по руслу.

Климов листал страницы одну за другой и смотрел, как перед ним проходят его собственные бои. Все, от самого Червеня, нарисованные и разобранные чужой рукой.

Спичка догорела Трошину до пальцев. Трошин шёпотом ругнулся и зажёг вторую.

На последней исписанной странице чертежа не было. Только несколько строчек и в конце одно отдельное слово, обведённое рамкой.

Климов не смог разобрать слово. Подумал и пошёл с книжкой к волокуше.

Гуревич не спал. Жар у него держался, но глаза смотрели ясно. Трошин зажёг третью спичку и прикрыл огонёк ладонью.

– Марк Борисович. Прочтёте одно слово? – попросил Климов.

Гуревич взял книжку, поднёс близко к глазам: сначала без очков, потом в очках. Долго разглядывал страницу.

– Почерк старый, – проговорил он. – Их так учили в гимназиях. У нас в институте один профессор так писал, а мы постоянно мучились. – Он провёл пальцем по рамке. – Вот это?

– Да, – подтвердил Климов.

– Lehrer, – наконец прочёл Гуревич. – Учитель.

Трошин опустил спичку. Климов немного подумал.

– А выше что? – спросил он.

– Выше… про брёвна. Что вы придёте к брёвнам. Другого леса нет. – Гуревич отдал книжку и снял очки. – Учитель. Это он про кого?

– Не знаю, – соврал Климов.

– Странно. – Гуревич закрыл глаза. – Учитель здесь, вообще-то, я. По штатному расписанию.

Климов закрыл книжку и убрал её в планшет – к письмам матери и к спискам Гуревича на немецких листовках.

* * *

Лутца отвели в глубь леса на полкилометра. Работу сделал Жук – оставлять пленного было нельзя, потому что он видел слишком много. Параллельно начались сборы, и к ночи отправились в путь.

К полуночи плотный и белый туман лёг на пойму от реки до леса. Изба, штабель и склон горы – всё ушло в молоко.

К брёвнам спускались гуськом, держась за плечо переднего. Впереди Горелов, за ним Климов. Бок при каждом движении отзывался тупой и горячей болью, будто кто-то всё время держал там ладонь. Климов шёл ровно и старался не прижимать локоть.

У штабеля Рябухин сразу присел, ощупал в темноте брёвна и постучал костяшками по торцу.

– Сухие, – шепнул он. – Давай вожжи. И лозу режьте, много лозы.

Пашков и Власов ушли в ивняк за лозой. Буров отдал вожжи и отвёл гнедую к воде, гладя по шее. Кулагин и Трошин медленно скатывали брёвна с подкладок. Катили, придерживая, по одному, чтобы не стукнули.

Где-то на склоне, совсем рядом, кашлянул немец. Тихо, в рукав. Все замерли.

Немец кашлянул ещё раз и затих.

Рябухин продолжил вязать.

Вязал он по-сплавщицки, быстро, на ощупь. Брёвна клал в ряд, комлями в одну сторону, поперёк – две жерди. Лозу скручивал жгутом, пока она не становилась мягкой и не начинала гнуться в узел. Рябухин перехлёстом вязал ею жерди к брёвнам. Вожжами схватил края. Пашков подавал лозу пучками, Власов держал брёвна, чтобы не разъезжались.

– Два плота, – шепнул Рябухин старшине. – На один все не влезут. На первом раненые и политрук, На втором остальные. Лошадь вплавь, за первым.

– Сколько тебе нужно? – уточнил Климов.

– Час, – не раздумывая, ответил Рябухин. – Если немец кашлять не будет.

Климов лёг на холодный песок у воды, лицом к склону. Вынул из-за пазухи ракетницу, переломил и вставил зелёный патрон. Защёлкнул и положил рядом, под руку.

Над горой в тумане вспыхнула белая осветительная ракета. Повисла и расплылась в молоке мутным пятном, так ничего и не осветив.