Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21

К восьми утра туман над Днепром сошёл, и открылась низина: поле, дорога вдоль реки, две деревни в садах. По дороге с севера шли машины, по одной, по две. У крайней хаты ближней деревни стоял грузовик, и возле него ходили люди в серо-зелёном.

Горелов пролежал на краю леса с рассвета и вернулся мокрый от росы по пояс.

– В ближней немцы, – доложил он тем же голосом, каким предсказывал дождь. – В дальней тоже. Ездят часто. Днём к реке тут не выйти, товарищ старшина. Ночью тоже не советую.

Климов видел это и сам. От леса до воды лежало восемь километров голого поля с дорогой посередине. Июльская ночь длилась пять часов. С ранеными и волокушей за пять часов до реки не дойти, а если и дойти – что дальше? Плыть, держа Гуревича над водой?

Лес уходил вдоль реки на юг, то подступая к ней, то отходя. Где-то он должен был подойти к воде вплотную.

Гуревич лежал на волокуше под сосной. За ночь политрук осунулся, нос заострился, очки сидели криво. На рассвете Зорина сменила жгут тугой повязкой и вернула старшине ремень.

– Заберите, – велела она. – Без ремня вы на старшину не похожи.

Климов затянул ремень. Гуревич повернул к нему голову.

– Товарищ старшина. Подойдите. И все, кто рядом, тоже.

Подошли Рябухин, Жук, Буров. Кулагин на всякий случай подобрался поближе.

– По уставу старший здесь я, – заговорил Гуревич. Голос у него был слабый, но ровный, учительский. – Младший политрук. Средний политсостав. Только командовать с волокуши я не умею, а как стреляю, вы знаете. – Он перевёл дух. – Поэтому так. Группой командует старшина. Говорю при всех, чтобы потом никто не спорил. Все слышали?

– Слышали, – отозвался за всех Рябухин.

– Хорошо. Тогда я теперь груз. Грузу положено молчать.

– Не умеете вы молчать, Марк Борисович, – усомнился Кулагин. – Вы ж политрук.

– У вас научусь. Вы за две недели научились.

Мужики хмыкнули. Кулагин подумал и решил не обижаться.

Когда старшина уже выпрямлялся, Гуревич поймал его за рукав.

– И ещё. Если станет тяжело – оставьте меня в деревне. У людей. Кто-нибудь спрячет.

Климов присел рядом на корточки. Ответить хотелось тихо, одному Гуревичу. Но ответить надо было при всех, и один раз.

– Не спрячут, Марк Борисович. Найдут. Политрука немцы расстреляют на месте, а с ним и тех, кто прятал. – Климов поправил шинель у него на груди. – Опасный вы груз, поэтому понесём.

Гуревич долго смотрел на него. Потом кивнул.

– Логично, – согласился он и закрыл глаза.

– Понесём, – подтвердил Кулагин. – Вы лёгкий, Марк Борисович. Одни очки.

– И язык, – добавил Жук.

Буров молча подтянул на гнедой постромки волокуши.

* * *

Шли на юг лесом, держась в километре от опушки. Впереди Горелов, рядом с ним Долгов. Горелов ходил широко и бесшумно и слушал здоровым ухом, Долгов смотрел. Глаза у Мишки были лучшие в роте, и Горелов ещё у Смогиловки сам попросил его себе в пару.

Климов шёл следом и смотрел на Мишкину спину. Две недели назад Долгов ходил по лесу громко и всё оглядывался на старших, ждал, что скажут. Теперь Мишка смотрел вперёд, на следующее укрытие, и ложился раньше, чем Горелов поднимал руку.

К полудню доели последнее. У Бурова в мешке нашлись три немецких сухаря, у Кравца – горсть сахара в бумажке, у Трошина – корка, завёрнутая в чистый платок. Делили на всех, раненым и Гуревичу вдвое. Трошин свою корку целиком отдал Ахмедову, а платок аккуратно сложил и убрал.

– Я бы сейчас и тмин съел, – мечтательно поделился Кулагин. – Голый. Без сухаря.

– Тмин у нас в Выселках по выгону растёт, – заметил Буров. – Коровы жрут.

– Значит, коровы понимают. Я теперь тоже понимаю.

– Ты теперь и сзади как корова, – напомнил Жук. – Рыжий.

Кулагин потрогал заплату и промолчал. Возразить на это ему было нечего уже третий день.

Карты у группы не было: немецкая ушла с Громовым. Шли по солнцу и по Горелову. На каждом привале Горелов задирал голову, смотрел, с какой стороны на соснах мох, и молча показывал рукой. За день он ошибся один раз, и то потому, что сосна росла на краю болота и мох у неё был со всех сторон.

– Почтальон, – уважительно объяснил Буров Трошину. – Он и без карты любую хату найдёт. Ему бы ещё письма носить.

– Кому?

– Нам. – Буров подумал. – Нам теперь никто не носит.

* * *

Около двух лес оборвался у дороги.

Дорога шла от Днепра на запад, наезженная, с глубокими кюветами. Слева она горбилась пологим бугром, справа уходила за поворот в ольшаник. За дорогой метрах в шестидесяти снова начинался лес. Немцы ездили по ней часто: грузовики, мотоциклы, один раз прошла легковая с флажком на крыле.

Климов залёг в ельнике у кювета вместе с Гореловым и Долговым. Обойти дорогу было негде: на востоке деревни, на западе она тянулась, сколько хватало глаз.

Долгов долго смотрел влево, потом вправо. Губы у него шевелились.

– Товарищ старшина, – зашептал он. – Вот тут, против нас, самое низкое место. С бугра его не видать, пока машина на самый верх не выйдет. И с поворота не видать. – Мишка опять зашевелил губами. – Между машинами выходит когда минута, когда две. Я считал. Как вы на Волме ракеты.

Климов присмотрелся. Мишка был прав: прямо перед ельником дорога проседала в низинку, и оба её конца отсюда прятались, один за горбом, другой за ольшаником. Машину на подходе к бугру было слышно раньше, чем видно.

– Горелов, что слева?

– Слева тихо.

Климов перевернулся на бок и посмотрел на Долгова.

– Ты увидел – ты и ведёшь. Ляжешь у кювета. Как тихо – машешь. Переходят по двое-трое.

Долгов покраснел до ушей, но кивнул, отполз к кювету и лёг там, повернув голову к бугру.

Переходили час. Мишка лежал у кювета, слушал, смотрел и время от времени поднимал руку. Тогда очередная двойка перебегала дорогу, прыгала в дальний кювет и пропадала в лесу. Первыми пошли Жук с Трошиным, за ними раненые с Кравцом. Гуревича перенесли на шинели вчетвером. Буров перевёл гнедую с пустой волокушей, держа её под уздцы и тихо что-то ей приговаривая.

На середине дороги упал Ахмедов: подвернулась раненая нога, палка отлетела в сторону. Мишка вскочил, подбежал, взвалил его на плечи и бегом донёс до дальнего кювета. Вернулся тоже бегом и снова лёг. С бугра в это время донёсся мотор.

Грузовик прошёл над их головами и обдал ельник пылью. Солдаты в кузове сидели спиной к лесу и курили.

Пашков лежал рядом со старшиной и смотрел, как Мишка несёт Ахмедова. Его самого Долгов нёс так же.

Последними перешли Климов с Долговым. В лесу их встретил Рябухин и отвесил Мишке лёгкий подзатыльник.

– Ногами не топай. Слышно было.

– Я не топал.

– Топал. Как лось. – Рябухин помолчал. – А так ничего. Провёл.

Мишка опять покраснел и пошёл вперёд, к Горелову, почти не пригибаясь.

– Голову! – рыкнул ему в спину Рябухин.

* * *

К вечеру остановились в ольшанике у ручья ждать сумерек. Дальше, по словам Горелова, лес снова обрывался, и начинался луг.

Напились из ручья. Зорина перевязала Кулика, потом Ахмедова, потом посмотрела бедро политрука и ничего не сказала.

Гуревич подозвал его глазами. Климов присел у волокуши.

– Вы воевали раньше, – проговорил политрук без вопроса. – По вам видно. Где – не спрашиваю.

– Не спрашивайте, потому что я не воевал.

– Не буду. – Гуревич слабо усмехнулся. – Я теперь груз. Груз вопросов не задаёт.

Климов сидел у воды рядом с Жуком. Жук разбирал ДП на плащ-палатке, а Трошин держал на ладони снятую пружину и рассматривал её на свет.

Метрах в двадцати, под ольхой, сидели Рябухин и Долгов. Рябухин достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок и протянул Мишке.

– Политрук нынче не в силах, – проворчал он. – Прочти.

Долгов развернул письмо. Читал он медленно, ведя пальцем по строчкам и запинаясь на трудных словах. До ручья долетали обрывки.

– «…Валька наша уже ходит… за лавку держится. Я ей говорю: папка на войне, а она… а она смеётся…»

Рябухин сидел, привалившись к ольхе, с закрытыми глазами. Обожжённая щека в вечернем свете казалась темнее обычного.

Кулагин приподнялся на локте и открыл рот. Жук, не оборачиваясь, показал ему кулак. Кулагин лёг обратно.

– «…кланяется тебе тётка Марья и все наши…»

Долгов дочитал и замолчал. Рябухин открыл глаза.

– Ещё раз, – велел он. – С Вальки.

Мишка повёл пальцем вверх по листку и начал снова.

Трошин вставил пружину на место, щёлкнул и протянул Жуку диск.

* * *

Луг открылся в сумерках. Метров триста шириной, с ручьём посередине, с осокой и ивняком по берегам. За лугом темнел следующий лес. Справа, метрах в двухстах, через ручей был перекинут дощатый мостик, и по нему с севера на юг шла полевая дорога. Слева луг уходил к Днепру, к деревне, откуда тянуло дымом.

Горелов пролежал у дороги больше часа.

– Пусто, – доложил он. – За час никто не проехал. Следы мотоциклетные есть. Утренние.

Климов посмотрел на небо. Темнело медленно, по-июльски. Ждать полной темноты значило потерять полночи, а ночь и так была короткая.

– Перебежками. Жук, Горелов, Трошин – первыми, ляжете на том краю. За ними раненые с Зориной. Потом Буров с политруком. Последними я, Рябухин, Долгов. Ручей – там, где ивняк, вброд.

Пошли. Жук с Трошиным низко, бегом пересекли луг и пропали в опушке. Потом пошли раненые: Кравец тащил Ахмедова, Кулик бежал сам, прижимая руку к груди. Зорина шла последней из них и не пригибалась, пока Климов не зашипел на неё с опушки. Потом гнедая потянула волокушу. Буров вёл её под уздцы, Власов и Кулагин шли по бокам и придерживали жерди на кочках, Пашков бежал следом.

Луг лежал тихий и серый. На том краю Жук поднял руку: дошли.

– Пошли, – скомандовал Климов.

Втроём они выбежали из ольшаника. Мишка бежал чуть впереди и правее, низко, как учили: голова вниз, глаза на следующую кочку. Рябухин сопел слева. До ручья оставалось метров пятьдесят.

Справа на мостике вспыхнула фара.

Мотоцикл выскочил из-за ивняка и встал на досках. Пулемёт с коляски почти сразу ударил вдоль луга длинной очередью, низко над осокой.

Климов упал. Рябухин упал рядом. Мишка сделал ещё два прыжка к ручью и тоже упал – неловко, боком, на руку.

С того края ударил Жук, короткими, по фаре. Фара погасла. Пулемёт на мостике перенёс огонь на опушку, к Жуку.

– К Мишке! – крикнул Климов Рябухину.

Сам скатился в ручей.

Вода была по колено, тёплая, дно илистое. Берега здесь поднимались выше головы, и под ними можно было идти согнувшись. Климов пошёл вверх по ручью, к мостику, держа колотушки над водой. Пули рвали осоку над головой: немец бил то по Жуку, то по лугу, наугад.

Мостик выступил из темноты метров через сто пятьдесят. Мотоцикл стоял на нём боком. Пулемётчик в коляске бил по опушке, водитель лежал на досках за колесом и стрелял из карабина.

Климов отвинтил колпачок, дёрнул шнур, выждал и бросил колотушку из-под берега на мостик. Вторую – следом, под коляску.

Ухнуло дважды. Доски подбросило, пулемёт замолчал.

Метрах в ста за мостиком, на дороге, остановился второй мотоцикл. Постоял. Оттуда с шипением поднялась ракета и повисла над лугом.

Зелёная.

Мотоцикл развернулся и ушёл на север, туда, откуда пришёл.

Климов стоял по колено в воде и смотрел, как гаснет ракета. Два мотоцикла с интервалом. Зелёная.

Его люди.

* * *

Обратно Климов бежал по лугу, уже не прячась.

Рябухин стащил Мишку под берег ручья и держал его голову над водой. Зорина была уже там, прибежала с того края, никого не спросив. Гимнастёрка у Мишки на правом боку почернела.

Зорина разрезала её, приложила бинт и прижала ладонью. Потом подняла глаза на старшину и чуть заметно покачала головой.

Пуля пришла сбоку, с мостика, и вошла под руку.

Мишка был в сознании. Он смотрел на Рябухина, и губы у него шевелились. Рябухин наклонился ниже.

– Я голову не поднимал, – прошептал Мишка.

– Знаю. Видел я.

– Не поднимал…

– Молчи. – Рябухин придержал его голову. – Молчи, Мишка.

Мишка замолчал. Через минуту Зорина убрала ладонь с бинта.

Климов сидел на корточках в воде и смотрел на мальчишеское лицо с пухом на щеках. Теперь – спокойное.

Лет десять назад ему позвонила мать бывшего курсанта, инкассатора, и сказала, что сын успел достать пистолет – он же у вас учился. Сказала это вместо «спасибо».

С края луга сипло позвал Буров:

– Коля! Живой кто?

– Нести надо, – ответил Климов.

Жук встретил их у опушки и посмотрел в сторону мостика.

– Там пулемёт.

– Через десять минут там будет рота.

Жук кивнул и взял Мишкины ноги.

* * *

Хоронили в лесу, в километре от луга, когда совсем стемнело. Позади над лугом повисли осветительные ракеты, затарахтели моторы – немцы приехали к мостику. В лес не пошли.

Копали Рябухин и Пашков, в две лопатки, молча и быстро.

Медальон Климов нашёл в кармашке брюк. Отвинтил крышку и вытряхнул на ладонь бумажную ленточку. Кулагин чиркнул спичкой. Ленточка была чистая.

– Не заполнил, – сказал Климов.

– Примета такая, – тихо объяснил Кулагин. – Заполнишь – убьют. Многие не пишут.

– Ничего он не боялся, – отрезал Рябухин, не поднимая головы от ямы.

С волокуши подал голос Гуревич:

– Отчество. Кто знает отчество?

Никто не знал. Климов тоже не знал: тело не подсказало, а сам Мишка ни разу не назвался полностью.

– Егорович, – буркнул Рябухин. – На поверке отвечал. В мае ещё, в лагерях.

Климов достал из планшета листовки Гуревича, нашёл ту, где столбцом шли фамилии, и при второй спичке дописал химическим карандашом: «Долгов Михаил Егорович. Кама. 10 июля, луг у ручья южнее Шклова». Рука вывела буквы крупно, с наклоном влево – почерком, который был у неё до него.

Когда Мишку подняли, из кармана гимнастёрки выпал сложенный листок. Кулагин подобрал его и развернул. Прочёл первую строчку и сложил обратно. Убрал к себе в нагрудный карман и застегнул пуговицу.

Мишкину винтовку взял Пашков. Рябухин бросил в яму первую горсть земли, потом взял лопатку и закапывал сам, никого к яме не подпуская. Буров ножом снял с сосны лоскут коры на высоте глаз – затёс, какие ставят в лесу на меже.

* * *

К полуночи снова шли на юг. Горелов впереди шёл теперь один.

Под утро спускались в глубокий овраг с ручьём на дне. Колонна растянулась на склоне, волокушу спускали на руках, задние отстали. Рябухин замыкал. На подъёме он обернулся в темноту и привычно, вполголоса, бросил назад:

– Мишка, не отста…

И замолчал.

Постоял на склоне. Сунул руку за пазуху, туда, где лежало письмо, подержал её там и вынул пустой.

Потом поправил на плече винтовку и полез наверх, догонять своих.

Глава 22

К утру одиннадцатого вышли к болотцу в сосняке и встали на дневку. Дальше идти было некуда: лес редел, и между стволами просвечивали поля.

Второй день почти ничего не ели, зато сосняк стоял на чернике. Ягоду ели лёжа и горстями, не поднимаясь с земли. Кулагин наелся первым, сел и во весь рот улыбнулся Зориной: зубы чёрные, губы синие.

– Ай, красавица! – оценил Жук. – Теперь тебя видно издалека – и спереди, и сзади.

Зорина не улыбнулась: с каменным лицом сидела над Гуревичем. Повязку сняла ещё на рассвете, посмотрела, понюхала и намотала обратно. Лицо у неё при этом не изменилось, и Климов по этой манере уже понимал, что к чему.

– Мне нужна горсть соли, – вполголоса попросила она старшину. – Кипяток и чистая тряпка: бинты кончились. Если не найдём, к завтрашнему вечеру политрук начнёт гореть.

– Будет соль, – пообещал Климов.

– Вот только откуда? – вздохнула Зорина.

Климов посмотрел на поля между соснами.

Горелов ушёл на разведку затемно. Рябухин пошёл с ним: просто встал рядом с Гореловым и всё. Вернулись они к восьми.

– Хутор, – доложил Горелов. – С километр на запад, на самом краю поля. Там хата, сарай и колодец. Немцев нет, зато собака есть.

– А ещё одна баба с детьми, – добавил Рябухин. – Видели, как бельё вешала

– Надо сходить, – решил Климов. – Ты за старшего, – обратился он к Рябухину. – Кулагин со мной.

Рябухин исподлобья посмотрел на него.

– А я зачем? – удивился Кулагин.

– Тебе бабы дверь открывают, – пояснил Климов.

Трошин, сидевший рядом с Жуком, поднял голову.

– Возьмите меня, товарищ старшина, – попросил он. – Я с передвижкой по деревням три года ездил, поэтому меня в деревнях любят. Я им кино привозил.

– А кино у тебя с собой? – ухмыльнулся Климов.

– Нет. – Трошин поджал губы, но не растерялся. – Зато лицо у меня такое – привычное.

Жук хмыкнул. Климов недолго подумал и кивнул.

* * *

К хутору шли лощиной, заросшей ольхой. По дороге Климов достал разговорник и отдал Трошину.

– Читай немецкое, только чётко, как написано. А я буду говорить, что это.

Трошин раскрыл книжку, отвел руку подальше и старательно прочитал по слогам, будто титры на заграничной плёнке:

– Во ист? – повторил дважды.

– Где? – перевёл Климов.

– Вер ист? – продолжил Трошин.

– Кто?

– Ви филе?

– Сколько?

Трошин перевернул страницу и с уважением посмотрел на старшину. После этого закрыл книжку пальцем.

– Теперь вы мне. Проверять буду, – попросил Трошин.

– Вер?

– Где, – уверенно ответил Трошин.

– Неправильно, – поправил Климов. – Кто.

Затем повторили ещё несколько раз.

– Странные они, – вздохнул Трошин. – Будто специально путают – вечно у них всё задом наперёд. Если бы я плёнку так заправлял – зрители бы давно ноги поотрывали.

– Лёша, ты им просто кино крути, – посоветовал Кулагин. – А разговаривать с ними не надо.

Климов забрал книжку и пошёл дальше, шевеля губами. Wo? Wer? Wann? Wie viele? Кто, где, когда и сколько?

Если попадётся живой немец, придётся с ним разговаривать.

* * *

Хутор стоял на краю поля, под старыми липами. Хата под соломой, рядом сарай и колодец с журавлём. Огород тянулся до самой ржи. На верёвке сушились детские рубашки. Собака, рыжая и лохматая, кинулась с лаем и остановилась, когда хозяйка вышла на крыльцо и прикрикнула.

Хозяйке было не больше сорока, на голове аккуратно повязан платок. Руки загорелые, взгляд тяжёлый. Из-за её юбки выглядывали двое – девочка лет десяти и мальчонка помладше. Оба белоголовые и босые.

Трошин снял пилотку.

– Здравствуйте, хозяйка, – поприветствовал он. – Кино нынче не привёз, извиняй.

Хозяйка посмотрела на него, потом перевела взгляд на старшину и Кулагина.

– Кино, – усмехнулась она. – Нам тут только кина и не хватает. Меня, если что, Агатой звать. Заходите, пока никого, – позвала, оглянувшись на поле.

Мальчонка тем временем обошёл Кулагина сзади и замер. Выждал и дёрнул мать за юбку.

– Мамка! Мамка! А у дядьки на сраке корова!

Девочка засмеялась и прикрыла рот рукой. Агата отвесила сыну подзатыльник, и у неё дрогнули губы. Трошин закашлялся. Кулагин покраснел и прижался спиной к стене.

– Эта корова мне жизнь спасла, – строго сообщил он мальчонке.

Агата хмуро глянула на сына, чтобы тот ничего не отвечал. В хате она выставила на стол полкаравая и сунула Кулагину в вещмешок картошку, сколько влезло.

– И нам бы щепотку соли, – попросил Климов, не забывая про слова Зориной.

Агата высыпала в тряпицу всю соль, что была. Пустую глиняную миску вернула на полку.

– Последняя, – объяснила она. – Ну да ладно, всё равно немцы заберут.

Потом открыла сундук и достала аккуратно сложенную простыню, ещё ни разу не стиранную.

– Приданое – двадцать лет лежит. – Агата протянула её старшине. – Раненым на бинты порвёте. Мой-то тоже где-то с вами, под Минском. В июне крайний раз написал, с тех пор ни слова.

Климов не отказался, молча взял простыню.

Собака во дворе снова залаяла. На этот раз зло и взахлёб. Почти сразу на дороге затарахтел мотор.

– На сеновал, – коротко велела Агата. – Живо.

Сеновал находился над сараем. Лезли по шаткой лестнице, Кулагин последним, с мешком картошки на спине. Климов лёг у щели между досками, колотушку пристроил перед собой, колпачком к руке.

Мотоцикл въехал во двор и встал у колодца. Приехали двое: водитель в очках и второй, в расстёгнутом кителе, с винтовкой за спиной. Второй слез и пошёл к хате.

– Matka! Eier! Milch!

Агата взяла решето и вышла на крыльцо. Немец заглянул в решето, взял в руки одно яйцо, посмотрел на свет и засмеялся. Оценивающе зыркнул на хозяйку и показал рукой на лес.

– Russen? Soldaten? Im Wald?

– Не, – помотала головой Агата. – Нема. Никого нема. Одна я з дзецьми.

Немец кивнул, ничуть ей не поверив, и сказал что-то длинное, после чего громко засмеялся. Климов поймал два слова: «Wald» и «morgen». Немец обвёл рукой опушку и показал двумя пальцами: «Пиф-паф».

Из-под крыльца вылетела курица и нервно закудахтала. Начала метаться по двору и побежала через весь двор, прямо в открытую дверь сарая. Немец кинулся за ней.

Климов перестал дышать. Внизу, под досками, топали сапоги. Курица металась у стены, а немец безостановочно ругался. Наконец он поймал курицу у самой лестницы, под сеновалом. Зажал под мышкой и выпрямился. Над его каской, буквально в полуметре, в сене лежал Кулагин.

– Scheiße, – выругался немец, отряхивая перья с рукава.

Немец вышел. Водитель уже стоял у колодца с кринкой молока и пил через край. Когда оба уселись, мотоцикл развернулся и ушёл к дороге.

Агата осталась на крыльце и проводила немцев взглядом. Подождала ещё немного и подошла к сараю.

– Вылазьте.

Лицо хозяйки побелело. Руки, державшие решето, дрожали.

– Говорил, в лесу русские, – передала она. – Говорил – завтра утром. И вот так, – она подставила к голове два пальца и повторила жест немца. – Я по-ихнему не понимаю, а это поняла.

Утром, подумал Климов. Конечно, утром.

– Хозяйка, а где тут лес подходит к Днепру? И как близко к самой воде? – поинтересовался Климов.

Агата подумала.

– У Боровки, – ответила она. – Вёрст пятнадцать на юг. Там лес до самой реки, а над рекой гора. На горе вышка лесничества, специальная, чтобы пожары смотреть. А под горой перевоз. Колхоз весной навозил брёвна на сруб, к перевозу. Так и лежат, не успели…

Боровка, гора, вышка и брёвна у перевоза. Климов повторил последовательность про себя.

Пока они собирались, Трошин присел перед дочкой Агаты на корточки и развязал вещмешок – тот самый, который никому не давал трогать. Достал из жестяной коробки обрывок киноплёнки: кадров десять, не больше.

– Посмотри на свет.

Девочка посмотрела сквозь плёнку на солнце и замерла.

– Там дядька, – прошептала она. – Маленький и поёт.

– Утёсов, – объяснил Трошин. – «Весёлые ребята». Седьмая часть, там всегда рвётся. Это я вырезал, лишнее было. Забирай.

Трошин аккуратно завязал вещмешок.

* * *

Зорина вскипятила в котелке воду на маленьком бездымном костре из сушняка. Высыпала туда горсть соли и размешала щепкой. Простыню Агаты порвала на полосы.

– Будет больно, – предупредила она Гуревича.

– Я догадался.

Зорина размотала старую повязку и стала промывать рану. Гуревич побелел, вцепился пальцами в шинель и сквозь кривые очки посмотрел в небо.

– Вот, что значит соль на рану, – процедил он сквозь зубы. – Всю жизнь детям объяснял, что это метафора и образное выражение, а оказалось вон как…

– Терпите, политрук, – твёрдо произнесла Зорина.

Картошку испекли в углях того же костра, по три штуки на брата, раненым по четыре. Ели с солью, брали по маленькой щепоти. Без Пахомова некому было ворчать, что картошка пригорела.

Кулагин облизал пальцы и оглядел всех, кто сидел рядом.

– А я теперь знаю, – объявил он, – почему старшина всегда чует, где немец.

– Опять кикимора? – устало спросил Жук.

– Кикимора вскормила, а тут совершенно другое. – Кулагин понизил голос. – Его в воронке под Паперней контузило. Помните? Прямо в ухо: и с тех пор у него в ухе ловит немецкое радио. Всё, что немецкие командиры говорят по радио, наш старшина тоже слышит. Только не понимал, что немцы талдычат, вот и учит разговорник.

Горелов, сидевший рядом, медленно повернул к нему здоровое ухо.

– А музыку это радио ловит? – поинтересовался Жук.

– Только губную гармошку, – не задумываясь, ответил Кулагин. – И ту ночами. Гармошка эта спать не даёт, поэтому старшина и не спит.

Мужики грохнули. Рябухин хмыкнул и отвернулся. Зорина покачала головой, но улыбнулась.

Климов молча слушал.

Позже, когда Кулагин уснул, Климов отозвал Рябухина, Жука и Горелова. Рассказал про Боровку: лес к воде, гора, вышка, брёвна у перевоза.

– Брёвна – это хорошо, – решил Рябухин. – Свяжем.

– А вышка? – спросил Жук.

– Вышка – плохо.

Жук кивнул. И без того понятно, что плохо.

* * *

Под вечер Климов сидел возле гнедой и повторял немецкие слова. Шёпотом, глядя в книжку и закрывая страницу ладонью. Wann. Wo. Wie viele. Kommandeur.

Буров подошёл и сел рядом на корень. Достал кисет, не торопясь свернул и наблюдал,как гнедая щиплет черничник.

– Коля, – сказал он наконец.

– Ну? – спросил Климов.

– Я тебя с мальства знаю как облупленного. – Буров помял самокрутку в толстых пальцах. – Ты в ночное за мной бегал, босый, с уздечкой через плечо. Лошадь до самой гривы боялся. Потом армия, письма матери не писал – я всё это знаю.

Климов ждал. Ответы у него были приготовлены заранее: контузия, сборы, мотокружок. Для Бурова ни один не годился.

Буров посмотрел на книжку у него в руках.

– А тут вот… – начал он и замолчал.

Гнедая фыркнула и подняла голову. Буров протянул руку и почесал ей шею под гривой.

– Не моё дело, Коля, – сказал он. – Ты своих выводишь.

Буров встал, отряхнул штаны и пошёл к Зориной узнать, как политрук.

Климова сразу отпустило – и тут же накрыло, но по-другому. Тело вспомнило сидящего рядом мужика. Ночь, костёр на выгоне, кони фыркают в темноте… тяжёлая тёплая ладонь на плече, запах дёгтя и махорки. И слово, сказанное в ту ночь над костром, мальчишке, который боялся лошадей. Какое именно слово – уже не вспомнить.

Климов закрыл книжку и сунул её за пазуху.

* * *

Ночью шли на юг. Ахмедова посадили на гнедую: идти он больше не мог, нога распухла. Гнедая тянула волокушу с Гуревичем и везла Ахмедова на спине. Зорина шла рядом и держалась за гриву, Кулик шёл следом. Буров вёл лошадь под уздцы и что-то негромко ей рассказывал, всю ночь, без перерыва.

– Последняя, – объяснил он, поймав взгляд старшины. – Всех раздал. Эту не отдам.

Под утро вышли к речке. Немцы сожгли мостик, теперь из воды торчали только чёрные сваи. Горелов нашёл брод ниже по течению, воды по пояс. Гнедая встала и упёрлась: вода чёрная, течение тянет, на спине чужой человек, сзади жерди.

– Не пойдёт, – покачал головой Рябухин. – С волокушей не пойдёт.

Буров не ответил. Снял пилотку, надел гнедой на глаза, как тогда на Волме, и первым вошёл в воду, держа её под уздцы.

– Иди, милая. Там сено. Там овёс, – виновато произнёс он гнедой на ухо. – Врёт дядька, нету там ничего, а ты всё равно иди. Иди так, будто есть.

Гнедая пошла. Рябухин с Пашковым подхватили волокушу за концы жердей и понесли на плечах. Гуревич лежал между ними, вцепившись в шинель. Ахмедов на лошадиной спине держался за гриву обеими руками и тихо ругался.

Зорина переходила последней, подняв санитарную сумку над головой. Вода дошла ей до груди. Кулагин сунулся было подать руку, но Зорина посмотрела на него так, что ему пришлось убрать руку.

На том берегу Буров снял пилотку с гнедой, выжал и вернул себе на голову.

– Пилотка моя, – объяснил он. – Ей только на время.

Двенадцатого на рассвете обходили деревню. В деревне орал петух и пахло дымом, на улице стояли машины. До ельника за деревней оставалось всего с полкилометра, когда Горелов впереди лёг и махнул рукой: ложись.

По дороге из деревни шла колонна, без строя и вся в пыли. Климов сначала принял её за беженцев. Потом разглядел гимнастёрки, обмотки и головы без пилоток. Пленные. Несколько сотен, по шесть-восемь в ряд, многие перевязанные. Немцев при колонне вышагивало немного: двое верховых впереди, несколько солдат с винтовками по бокам, сзади повозка.

Шли долго. Пыль висела над рожью и не оседала.

Кулагин лежал рядом со старшиной и смотрел не мигая. Трошин отвернулся и уткнулся лицом в землю. Климов видел, как у него под гимнастёркой ходят лопатки.

Конвойный толкнул прикладом отставшего в хвосте колонны, и тот пошёл чуть быстрее. Другого подняли под руки соседи. Пустая повозка проехала мимо.

Когда пыль ушла за поворот, Гуревич на волокуше открыл глаза.

– Кто там шёл? – спросил он.

– Пленные, – ответил Климов.

Гуревич снял очки, протёр их краем шинели и надел снова. Потом посмотрел на старшину, и Климов понял, что разговор про деревню и «оставьте меня» политрук больше не заведёт.

– Горячая пища, – хрипло проговорил Жук. – Хорошее обращение.

Никто не засмеялся.

Целый день пролежали в ельнике, пили из лужи через тряпку, доели остатки картошки. Трошин весь день молчал и протирал платком чужую винтовку. Гуревичу к полудню стало легче: жар спал, он попросил воды и протереть очки.

– Соль, – коротко ответила Зорина на вопрос старшины. – И простыня. Передайте хозяйке спасибо, если будете проходить мимо.

– Не буду, – отрезал Климов. – Нельзя возвращаться.

– Тогда я сама. После войны. – Улыбнулась Зорина.

К вечеру двенадцатого лес пошёл вниз, к реке. Пахнуло ивняком и сыростью. Горелов шел впереди с Рябухиным и вдруг остановился на краю ельника. Поднял руку.

Впереди лежала пойма. За поймой блестел широкий Днепр. В сумерках он казался серым. Справа над рекой поднималась гора, поросшая соснами. На горе, выше сосен, торчала деревянная вышка. Под горой у воды темнел штабель брёвен.

Боровка.

Климов лёг на краю ельника и долго смотрел на вышку. Солнце садилось у него за спиной и било прямо в гору.

На вышке что-то блеснуло. Раз, потом ещё раз.

Стекло.