Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Климов сложил листок, вложил обратно в пачку и завязал бечёвку. Подумал и положил письма в нагрудный карман гимнастёрки. Почему, он и сам не знал.

– Из дома? – спросил Шилов.

– Из дома.

– Мать?

– Мать.

Шилов кивнул и больше не спрашивал. Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на старшину сквозь него – иначе, чем утром. Без прищура.

Солнце сползало к лесу, тени березняка вытянулись через ложбину. Где-то за гребнем ещё постреливали, реже, чем днём. Пахло нагретой травой и далёким горелым железом.

Долгов проснулся сам, без толчка, будто кто позвал. Поднялся, взял винтовку и пошёл к краю ложбины, откуда виднелось поле и просёлок. Постоял там. Потом лёг на живот.

– Товарищ старшина, – позвал он негромко. – Едут.

Климов подполз к нему.

У деревни, возле крайнего дома, стояли мотоциклы. Немцы возились у машин; один привязывал к коляске какой-то свёрток. В низком вечернем солнце над дорогой розовела пыль. Три машины. Ровно столько, сколько было утром.

– Обратно, сволочи, – прошипел Шилов, подползая. – Домой. К ужину.

Климов не ответил. Он смотрел на дорогу. Письма ещё некоторое время жгли грудь. Проселок спускался к ручью, к тому самому, вдоль которого они шли утром, перебирался через него по бревенчатому мостику и дальше шёл между двумя копнами. Там мотоциклы сбросят скорость. Там головной пройдёт, а последний ещё будет на мостике.

Минут пять бегом, если срезать низом. Пока немцы собираются, можно успеть.

Климов отполз назад, к вещмешку, затянул лямки и закинул его за спину. Проверил подсумки.

Шилов смотрел на него снизу вверх, и в глазах у него читалось что-то среднее между ужасом и восторгом.

– Товарищ старшина, вы чего это?

Климов поднял винтовку.

– За генеральской махоркой, – ухмыльнулся он. – Пошли.

Глава 3

Бежали низом, по ложбинке, потом по ольшанику вдоль ручья. Ветки хлестали по лицу. Климов бежал первым. Когда добрались до ольшаника, за рощей затарахтели моторы. Немцы наконец собрались и теперь ехали к шоссе.

Шилов догнал его у самого ручья и сунул под локоть что-то тяжёлое.

– Держите, товарищ старшина. – Тяжёлое звякнуло.

Бутылка. Тряпка в горлышке, от горлышка разит бензином. Вторая такая же торчала у Шилова из кармана штанов.

– Откуда? – спросил Климов.

– Генерал угостил, – ответил Шилов и ухмыльнулся. – Одной махоркой, говорит, немца не возьмёшь.

Спорить было некогда.

Сзади, тяжело дыша, догонял Долгов. На повороте Климов коротко объяснил ему замысел.

– Товарищ старшина, – обратился шёпотом. – А если их там больше будет?

– Тогда пропустим и пойдём домой.

Долгов приподнял брови, но больше ничего не спрашивал.

Климов увидел мостик сквозь ольху метров с пятидесяти. Два бревна, поверх них настил из жердей, перил нет, только с одной стороны вбиты кривые столбики. Под мостиком шуршал ручей: неширокий, но глубокий, с крутыми глинистыми берегами. За мостиком просёлок поднимался из низинки и шёл между двумя высокими копнами сена. Ближняя стояла шагах в тридцати от мостика, дальняя метров на сорок выше. Дальше начиналось поле.

Мотоциклы въедут на настил по одному. Скорее всего медленно, иначе соскочит колесо. На подъёме за мостиком дадут газу.

– Долгов. – Климов показал в сторону деревни. – Туда, в рожь, правее копны. Как я выстрелю – бьёшь по второму мотоциклу. Только по второму. Первый не трогай, пусть проходит. Выстрелил – и сразу отползай в сторону. Насколько сможешь.

Долгов кивнул и пропал в ольшанике, пригибаясь. Несмотря на свой рост, Долгов бежал на удивление тихо. Точно лось, наученный ходить по мху: вроде здоровый детина, а ступает мягко.

– Шилов, со мной, – махнул рукой Климов.

Они вдвоём спустились к ручью ниже мостика, шагов на тридцать. Над подмытым берегом нависала трава. То, что нужно. Получилось лечь так, чтобы с дороги не увидели. Мостик виден как надо: немного наискось. Ствол удобно лёг на кочку.

Климов проверил магазин. Полный. Стрелять он собирался мало.

– Мне чего? – шёпотом спросил Шилов.

– Лежать. Смотреть. Голову не высовывать.

– А бутылки?

– Бутылки потом.

Шилов лёг рядом и затих.

Моторы приблизились. Климов услышал, как переключились передачи на спуске к ручью. Он положил щёку на приклад и перестал думать о чём-либо, кроме мостика.

Солнце висело низко, за спиной у немцев, и било Климову в глаза. Плохо. Климов сдвинулся на полметра, чтобы ольховая ветка закрыла солнце. Так-то лучше.

Первый мотоцикл выкатился к мостику и остановился. Пулемётчик в коляске привстал, посмотрел на настил, на воду и что-то пробормотал водителю. Водитель засмеялся. Мотоцикл тронулся и медленно, с хрустом, пошёл по жердям. Коляска прошла в ладони от края. Мотоцикл выбрался на тот берег, рыкнул мотором на подъёме и покатил между копнами.

Второй прошёл быстрее и увереннее. Пулемётчик в коляске даже не глянул на воду. Продолжил курить, зажав сигарету в зубах. Курение убивает, подумал Климов.

Третий въехал на настил, когда второй был уже на подъёме.

Климов выстрелил водителю под каску, в шею, сбоку.

Водитель дёрнулся и завалился на руль. Мотоцикл вильнул. Колесо коляски соскочило с края жерди, а сама коляска провалилась вниз. Машина повисла на мостике боком, задрав мотоциклетное колесо, которое продолжало вращаться. Пулемётчик вылетел из коляски головой вперёд и плюхнулся в ручей.

Климов передёрнул затвор.

Со стороны ржи хлопнул выстрел. Пулемётчик второго мотоцикла как раз разворачивал ствол назад, к мостику, но выронил изо рта сигарету и осел в коляске. Водитель пригнулся к рулю и дал газу. Мотоцикл рванул вверх, между копнами.

Головной встал за второй копной. Климов видел только пулемёт и каску над ним. Пулемёт ударил длинной очередью – по мостику, по ольшанику, по тому месту, где под травой лежали Климов и Шилов. На головы сыпануло ветками и листьями. Пули вспороли воду у самого берега.

– Назад, вдоль воды! – Климов схватил Шилова за ремень. – Ползком! Быстро!

Они проползли по мокрой глине вниз по ручью. За спиной пулемёт продолжал бить в то место, где их уже не было.

Климов выглянул из-за кочки. Новый угол. Теперь копна закрывала пулемёт хуже: виднелся край коляски и локоть пулемётчика. Метров сто, а цель – один локоть. Как блоха на горизонте, подумал Климов. Деваться некуда: пришлось прицелиться и стрелять. Мимо. Пулемёт на секунду замолчал – пулемётчик пригнулся.

Рожь качнулась от выстрела. Долгов. Уже с другого места, правее. Молодец, отполз, как сказано.

Теперь немцы стреляли в две стороны и не понимали, откуда по ним прилетает.

Вдруг Шилов вскочил. Климов не успел его схватить. В руке у Шилова горела бутылка, тряпка коптила. Он пробежал, пригнувшись, шагов пятнадцать к мостику, размахнулся и швырнул бутылку вверх по склону.

До мотоцикла оставалось метров сто. Бутылка до него, понятное дело, не долетела: врезалась в ближнюю копну, до которой было шагов двадцать. Сухое сено разом вспыхнуло. Через секунду на месте копны стоял столб огня. Густой дым потянуло вверх по склону, вдоль просёлка, прямо на немцев.

Пулемёт замолк.

Климов услышал, как за копнами взревели моторы. Сначала один, потом второй. Звук пошёл вверх по склону, к полю, и дальше, к шоссе, быстро слабея.

– Уходят! – Шилов вскочил на ноги. – Товарищ старшина, уходят же! Догоним!

– Лёг, – машинально скомандовал Климов и вежливо добавил: – Будь так добр.

Шилов лёг.

Звук моторов растаял. Копна горела. Сено трещало и стреляло искрами, дым застилал полнеба.

– Я в мотоцикл целил, – пояснил Шилов.

– Знаю.

– Немного не докинул.

– Метров семьдесят, – заметил Климов.

И то сбавил.

Шилов открыл рот и снова закрыл: решил не спорить.

Климов выждал ещё немного, прислушиваясь. Потом встал.

– Пять минут, – сказал он. – Потом вернутся. И точно не втроём.

Мотоцикл висел на мостике, накренившись. Коляска болталась над водой, упираясь краем в глинистый откос. Водитель сполз с седла и лежал на жердях лицом вниз, свесив руку. Пулемётчика в ручье не было видно. Климов разглядел его чуть позже, ниже по течению, у коряги: спина в серой куртке, неподвижная, наполовину в воде. Над бортом торчала пустая скоба: пулемёт при ударе сорвало с крепления. В воде его не было видно. Должно быть, ушёл в ил.

Нырять за пулемётом было некогда.

Долгов прибежал весь в колосьях, с горящим лицом.

– Попал, товарищ старшина! Во второго – попал!

– Видел. Молодец. Бери за коляску. Вытаскиваем.

Долгов спрыгнул в ручей, вода доставала до пояса. Он упёрся плечом в днище коляски и поднял. Просто поднял. Климов потянул за руль, Шилов за раму, и мотоцикл со скрежетом встал на настил всеми тремя колёсами.

Климов перевернул водителя.

Немолодой, лет сорока, с рыжеватыми усами. Пуля вышла под ухом. Глаза открыты. На безымянном пальце левой руки – обручальное кольцо.

Климов посмотрел на кольцо, потом на свою руку, чужую, голую. Отвернулся.

На ремне у немца висел кожаный планшет. Климов расстегнул его. Карта, сложенная гармошкой, под целлулоидом. Карандаши, синий и красный. Какие-то бумаги. Он не глядя сунул планшет за пазуху – потом разберётся. Обшарил карманы: документы в клеёнке, письмо, фотография женщины с двумя девочками в одинаковых платьях. Фотографию он положил обратно. Из нагрудного кармана достал маленькую книжечку в серой картонной обложке, потрёпанную, с загнутыми уголками.

Раскрыл наугад. Слева немецкие слова жирным шрифтом. Справа – латинские буквы, но слова почему-то знакомые.

Wo ist der Kommandeur? – Gdje kommandir?

Hände hoch! – Ruki wwerch!

Разговорник. Для немцев, чтобы объясняться с русскими. Русские слова латиницей, немецкие – как есть. Климов полистал. Дальше шли «хлеб», «молоко», «где дорога?», «сколько солдат в деревне?», «стой, стрелять буду!».

Немецкого Климов не знал. Но учить, выходит, придётся наоборот, справа налево: сначала разбираешь русскую фразу, потом смотришь, как это по-немецки.

Не задумываясь, сунул книжечку в карман. Сгодится.

– Это чего? – спросил Шилов.

– Книжка, – ответил Климов, не отрываясь от страниц.

– Какая?

– Полезная.

Шилов посмотрел на Климова, потом на мотоцикл.

– А с этим чего? Бросим? – поинтересовался он.

Климов обошёл мотоцикл. Тяжёлый, широкий, серый, на коляске вмятина, на крыле царапины от жердей. Присел у двигателя. Два цилиндра торчат в стороны. Кардан. Ручной переключатель передач сбоку от бака, ножной стартер справа.

Эту машину он знал руками. У тестя на даче много лет ржавел в сарае «Урал» с коляской. Климов каждое лето реанимировал его, проклиная весь советский автопром, но всё равно приводил его в чувство. Сколько раз за этой вознёй поминал и тестя, и немецких инженеров, от чьей машины пошла вся эта родня. Этот был старше. И чище.

Климов включил зажигание. Ударил ногой по стартеру. Мотор кашлянул и смолк. Ещё раз. Мотоцикл чихнул, захлебнулся, вроде поймал ритм и заработал. Ровно, глуховато, выплёвывая сизый дым.

Шилов отступил на шаг. Долгов стоял по пояс в воде и смотрел, раскрыв рот.

Климов заглушил мотор.

– Бросать не будем, – решил он. – Толкаем. До темноты – вон в тот ольшаник, и тихо.

* * *

В ольшанике было сыро и быстро темнело. Мотоцикл закатили в самую гущу и закидали ветками. Копна на проселке догорала, светилась красным.

Мишка сидел на кочке с винтовкой на коленях и смотрел на старшину.

Старшина сидел у мотоцикла, привалившись к коляске. На колене у него лежала развёрнутая немецкая карта. Климов водил по ней пальцем и что-то сверял, глядя то на карту, то на проступающие в сумерках крыши за полем. Потом сложил карту, достал из кармана маленькую книжечку и стал листать. Губы у него шевелились: читал по слогам.

Странно это всё.

Мишка служил в роте третий месяц. Старшину Климова он за эти три месяца боялся больше, чем ротного. Больше, чем комбата, больше, чем немцев. Старшина всё делал по справедливости, об этом все говорили. Но язык у него такой, что лучше бы ударил. Однажды на утреннем осмотре он остановился перед Мишкой, посмотрел на его обмотки и сказал на весь строй: «Долгов. Бревно и то ровнее лежит». Рота грохнула. Мишка тогда покраснел так, что, казалось, задымится. Неделю потом перематывал обмотки по три раза.

Сегодня старшина не сказал ему ни одного злого слова. За весь день.

Вместо разноса Мишка услышал: «Молодец».

А Шилову от старшины всегда доставалось больше всех. Шилов врал – про махорку, про письма, про девок в Борисове. Старшина об этом знал, ловил Шилова и разбирал его по косточкам до тех пор, пока рота не начинала ржать. Весной Шилов выменял у ездового пачку махорки на казённое мыло, и старшина влепил ему два наряда вне очереди. А перед строем полчаса объяснял, почему мыло дороже махорки и почему Шилов дешевле и того и другого. Шилов старшину с тех пор не любил и отношения своего не скрывал. Но сегодня почему-то послушно шёл следом и молчал. Даже про просёлок спорил – и то недолго. Не приболел ли?

И ещё. Утром, когда немец стоял у кустов и ссал в пятнадцати шагах, Мишка ждал, что старшина выстрелит. Раньше старшина обязательно выстрелил бы. Он, Мишка, ждал, когда Климов рявкнет: «Огонь!» – и они бы все там и легли, у ивняка, вместе с ранеными. Но старшина спокойно лежал и даже не моргал. Мишка, глядя на него, тоже лежал и старался не дышать.

А просёлок… Шилов же хотел просёлком. Мишка тоже хотел, только молчал. А потом они увидели полуторку.

Уже в сумерках старшина подозвал Мишку к карте и показал синюю карандашную стрелку. Стрелка шла прямо по их просёлку, от шоссе к деревне и дальше, за гребень, к батальону. Немцы, выходит, заранее собирались так ехать. Но каким-то образом старшина знал об этом ещё утром, у ивняка, без карты.

– Дорога голая, – сказал старшина, будто Мишка спросил вслух. А ещё сказал, что немцам по такой хорошо.

Мишка кивнул. Про дорогу он понял. Про старшину – нет.

И мостик. Старшина ведь глянул на этот мостик один раз, издалека, из ложбины, и сразу всё узнал: кто где поедет, кто где встанет, кто куда побежит. Как будто уже бывал тут.

Ко всему прочему можно добавить мотоцикл. Немецкий мотоцикл, а старшина его завёл. Мишка за всю жизнь видел мотоцикл раза три, не больше. Все три в районе, издалека.

Контузило, говорил старшина. Голова гудит. Мишка знал, что такое контузия: у них на сплаве мужика стукнуло бревном по голове, так мужик после этого полгода заикался и путал имена. Старшина имён не путал. Шилова он назвал сразу. Его, Мишку, – тоже сразу.

Вот только про охранение старшина ничего не помнил. Сказал «помню», а Мишка видел – не помнит.

Мишка думал над этим и так и сяк. В итоге решил, что старшина, наверное, всегда был таким внутри. Просто показывать было некому и незачем. На осмотре обмотки – это одно. А когда немцы – это другое. Именно тогда из человека выходит то, что в нём на самом деле сидит. Мишкин дед говорил: «В половодье видно, какое бревно гнилое, а какое пойдёт до самой Камы». Вот и тут.

Мишке эта мысль понравилась. Она всё объясняла, и думать дальше не требовалось.

– Долгов!

Мишка вздрогнул.

– Я, товарищ старшина.

– Руки как? – спросил Климов.

Мишка посмотрел на свои руки. Утром, в лощине, они тряслись, и он думал, что никто не видел.

– Нормально, товарищ старшина.

– Хорошо стрелял, – похвалил старшина, не поднимая головы от книжки. – И отполз вовремя.

Вот, опять. Мишка не нашёлся, что ответить. Потрогал чуть горячий лоб и обрадовался, что уже темно.

Шилов, дремавший у корней ольхи, приоткрыл один глаз.

– А я? – спросил он.

– А ты копну спалил, – отозвался Климов.

– Так ведь помогло!

– Помогло, – согласился старшина. – Но в следующий раз докидывай.

Шилов хмыкнул, закрыл глаз и через минуту захрапел. Тихо, деликатно. Мишка такого храпа ни у кого раньше не слышал.

Стемнело совсем. Копна погасла. Старшина сунул книжечку в карман, поднялся, прислушался.

– Пошли. Мотор не заводим. Толкаем.

Толкали долго. Проселок в темноте светлее поля, но они пошли не по нему, а краем, по стерне. Мотоцикл подпрыгивал на кочках, а коляска цеплялась за кусты. Мишка толкал коляску, Шилов толкал сзади и ругался одними губами, старшина вёл за руль. Где-то справа, за полем, с шипением пошла вверх ракета. Мишка дёрнулся падать.

– Замри, – скомандовал старшина, не повышая голоса.

Мишка замер, согнувшись над коляской. Ракета повисла, белая, и залила всё поле мёртвым светом. Мишка видел свою тень, длинную, чёрную, видел каждую стерню под ногами, видел Шилова, застывшего с поднятой ногой. Сердце колотилось в горле. Ракета падала долго, целую вечность, потом зашипела в траве и погасла.

– Пока летит вверх – падай, – шёпотом сказал старшина в темноте. – Повисла – не шевелись. Если сразу не лёг – замри. Движение выдаст быстрее. Запомнил?

– Запомнил.

– На каких сборах такому учат? – прошипел сзади Шилов.

Старшина не ответил. Он уже катил мотоцикл дальше.

Мишка взмок, гимнастёрка прилипла к спине, плечо, которым он упирался в коляску, онемело. Старшина, не говоря ни слова, оттёр его от коляски и поставил к рулю:

– Держи ровно. Не газуй.

Мишке показалось, что старшина улыбнулся, но в темноте могло и показаться.

Через полкилометра они поменялись обратно.

Мишка думал про то, что будет, когда они придут в роту. Как все увидят мотоцикл. Как посмотрит ротный. Как Кулагин разинет рот: а Кулагин рот разевать умеет.

Впереди, совсем близко, из темноты, раздался голос:

– Стой. Кто идёт?

Голос молодой и очень испуганный.

Старшина остановился. Мишка с Шиловым замерли.

– Свои, – ответил старшина. – Пятая рота. Старшина Климов.

– Пароль!

Старшина помолчал. И Мишка вдруг с ужасом понял, что старшина не знает пароля. Утром они ушли затемно, пароль с тех пор могли сменить, а в роте они весь день не появлялись. И сам Мишка не знал. И Шилов.

– Пароль, говорю! – Голос сорвался. – Стрелять буду!

Где-то в темноте лязгнул затвор. Потом второй. Тяжело и отчётливо, звякнула лента в пулемётном приёмнике.

Старшина рядом с Мишкой глубоко вдохнул.

Глава 4

Был у Климова на стрельбище курсант, который с перепугу навёл автомат на проверяющего. Климов заговорил с ним очень тихо и спокойно и забрал автомат за полминуты.

Благо, стреляли холостыми.

Сейчас же все трое замерли. Холостыми тут и не пахло.

– Боец, – ровно и негромко сказал в темноту Климов. – Ты правильно делаешь, что боишься. Ночью свои и чужие на одно лицо. Я стою на месте. Руки у меня на руле мотоцикла. Со мной двое. Сейчас я назову фамилию твоего командира отделения, а ты его позовёшь.

Тишина. Только тяжёлое дыхание шагах в десяти да плеск воды в сапогах у Долгова.

Фамилию командира отделения Климов не знал. Он рассчитывал, что Шилов или Долгов подскажут шёпотом, пока часовой слушает голос и успокаивается.

Шилов подсказывать не стал. Он набрал воздуху и заорал на всю округу:

– Кочетов! Морда хриплая! Это Шилов! Ты мне с мая три рубля должен, так я живой пришёл, учти!

В темноте помолчали. Потом сиплый голос ответил:

– Это ты мне должен, жулик. Пять рублей.

– Ну так, может, сойдёмся на четырёх?

Голос коротко хохотнул. Смех у него оказался неожиданно тонким, почти девчачьим. И тут же рявкнул:

– Чего ржёшь, Симаков? Отставить! Опусти винтовку, дурья голова, это наш старшина. И Шилов, будь он неладен.

Лязгнул затвор, теперь в обратную сторону. Из темноты вышел невысокий плотный младший сержант с одним треугольником в петлице. Глянул на Климова, потом на мотоцикл. Присвистнул.

– Живой, товарищ старшина. А ротный вас уже списал. Всех троих.

– Рано списал, – фыркнул Климов.

Кочетов внимательно посмотрел на него. Тело Климова в ответ на этот взгляд ничего не выдало. Ни тепла, ни неприязни. Видимо, жили они с прежним Климовым каждый сам по себе.

– Пароль сегодня «Мушка», отзыв «Мелитополь», – качнулся на носках Кочетов. – Вам бы знать. Симаков у меня второй день на посту, он и мать родную бы положил.

– Учту.

– А это чьё? – Кочетов кивнул на мотоцикл.

– Наше.

Кочетов дважды обошёл машину кругом, потрогал пустую скобу на коляске и уважительно покрутил головой.

* * *

Громов сидел в узкой щели, перекрытой бревнами и плащ-палаткой, при свете коптилки из гильзы. Гимнастёрка на нём была застёгнута на все пуговицы, включая воротник. Ремень затянут, портупея сидела ровно, на коленях планшет. Он что-то писал и поднял глаза, когда Климов протиснулся внутрь.

Лейтенант был молод, лет двадцати семи, гладко выбрит даже сейчас. Лицо узкое, внимательное. Климов увидел его, и тело слегка подобралось. Этого человека прежний Климов не любил, но уважал.

– Старшина, – сказал Громов. Без вопроса и без радости. – Я вас час назад записал в донесении пропавшим без вести. Вместе с Шиловым и Долговым.

– Виноват, товарищ лейтенант.

– Переписывать теперь. – Громов отложил карандаш. – Докладывайте.

Климов доложил: что увидели, что сделали, чем кончилось. Охранение проутюжено танками. Расчёт немецкого пулемёта в кювете уничтожен. Из охранения вынесли двоих раненых, сдали санитарам соседей. Один убит.

Протянул чёрный пенал медальона. Громов взял, повертел и положил на планшет.

– Кто ранен?

Климов помедлил.

– Сазонов – в ногу. – Из-за плеча Климова выглянул Долгов. – И Пашков – в голову. Пашков ничего, глаза открывал.

– Остальные?

– Не видели, товарищ лейтенант, – ответил Климов. – Траншею проутюжили вдоль. Если кто и остался, то там.

Громов записал. Потом поднял голову, посмотрел на Климова и вздохнул.

– Вас контузило?

– Немного.

– Видно, – фыркнул Громов.

Климов достал из-за пазухи планшет и положил поверх донесения.

– Это с немецкого мотоциклиста. Их дозор ходил сегодня по нашему тылу.

Громов расстегнул планшет. Развернул карту под коптилкой, и тени от огонька запрыгали по целлулоиду. Карта оказалась подробная, с синими и красными отметками.

– Вот, – Климов показал пальцем. – Синяя стрелка. От шоссе по просёлку, через ручей, к деревне. Дальше за гребень. Мы сегодня видели, как они там шли. Полуторку с патронами на этом проселке сожгли.

Громов долго смотрел. Потом провёл ногтем вдоль другой синей линии, чуть южнее.

– А это?

– Не знаю. Там не были.

– Вы уверены, что это маршрут? Может, чья-то пометка?

– По этой стрелке они и ехали, – показал Климов. – Утром туда, вечером обратно. Я видел.

– Значки немецкие разбираете? – прищурился Громов.

– Стрелка – она и у немцев стрелка, товарищ лейтенант.

Громов поднял взгляд. Уголок рта у него дёрнулся, хотя улыбкой это назвать было трудно.

– Логично, – решил он, сложил карту и убрал в свой планшет. – Покажу комбату сам. Утром.

– Мотоцикл тоже взяли, – добавил Климов. – Исправный. Пулемёт с коляски утонул.

– Слышал уже. Кочетов прислал бойца. С восторгом. – Громов помолчал. – Кто его поведёт?

– Я. – Климов ответил раньше, чем подумал, но ни секунды об этом не пожалел. Руки помнили.

– Вы умеете?

– Умею.

– Где научились?

– В Осоавиахиме, до службы. Там мотокружок вели.

Громов снова посмотрел на него долгим взглядом. Что-то у него не сходилось.

– Не знал, – признался он.

– Случая не представилось, товарищ лейтенант.

– Что ж. – Громов придвинул донесение. – Теперь представится. Завтра, двадцать седьмого, в пять ноль-ноль артподготовка. Дивизия наступает. Наш полк – на Масловичи. Батальон идёт во втором эшелоне полка, пока не скажут иначе. – Он посмотрел на часы. – К четырём: накормить роту, раздать патроны, бутылки – по отделениям. Раненых – в батальонный медпункт, Бурова с повозкой к ним. Вопросы?

– Нет вопросов.

Хотя вопросы были. Кто такой Буров, непонятно, но можно разобраться по ходу дела.

– Тогда идите, старшина. – Громов снова взялся за карандаш и добавил, не глядя на Климова: – И постарайтесь больше не теряться. Я не люблю переписывать донесения дважды за ночь.

* * *

Работа старшины роты ночью перед боем оказалась знакомой, и тут Климову впервые за весь день стало легче. Пять лет он тянул эту лямку в мирное время. Время и место поменялись, а суть осталась прежней: люди должны быть накормлены, а патроны должны лежать в подсумках бойцов. И всё это надо успеть до того, как начнут стрелять. Остальное, как ни странно, тело вспомнило само. Ноги вывели к повозкам в лощинке за траншеей раньше, чем он успел спросить дорогу. Писарь, тощий, с огрызком карандаша за ухом, вырос рядом сам собой и затараторил про ящики, сухари и про то, что кухня опаздывает.

Кухня опоздала на полчаса. Повар, грузный и обиженный на весь свет, начал было разливать кашу во всю ширь черпака.

– Половину, – попросил Климов.

– Чего половину?

– Каши. Сейчас по половине. Остальное – в котелки, на потом.

– Это с какой радости? – Повар упёр черпак в бок. – Люди с утра не жрамши, старшина.

– Сейчас поедят, остальное с собой возьмут. Кухня за нами когда ещё дойдёт?

Повар посмотрел на Климова, потом на притихшую очередь с котелками. Все слушали.

– Так потом и остынет.

– Зато будет что есть.

Повар начал разливать по половине, но ворчал при этом так, чтобы слышала вся очередь.

У повозки возился с упряжью крупный мужик лет тридцати пяти. Руки у него двигались медленно и точно. Лошадь, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, косилась на него и терпела.

Климов подошёл ближе, и тело отпустило. Плечи сами опустились, челюсть разжалась. Буров. Фёдор. И следом за именем – тепло, простое и давнее, без единой занозы. Таким тело ещё никого сегодня не встречало.

– Живой, Коля, – выдохнул Буров, не оборачиваясь.

Голос спокойный, деревенский, чуть нараспев.

– Живой.

– А мне Кочетов говорит: старшина пришёл, да ещё на немце верхом. Я думаю, ну всё, точно Климов, кто ж ещё?

Буров затянул последний ремешок, похлопал гнедую по шее и только тогда повернулся. Лицо широкое, обветренное, глаза маленькие, светлые и внимательные. Он оглядел Климова с головы до сапог не спеша, ничего не пропуская. Потом полез в карман и достал завёрнутую в тряпицу горбушку. Сунул Климову.

– На. Посолена.

Климов взял. Хлеб был чёрный, кислый, крупно посоленный. Он съел его в четыре укуса и только тогда понял, что не ел с утра.

– Спасибо, Федя.

Буров чуть заметно приподнял брови.

– Тихий ты чего-то, Коля.

– Контузило.

– Ну-ну.

Взгляд Бурова скользнул вниз и задержался на нагрудном кармане гимнастёрки, откуда торчал уголок письма. Задержался на секунду. Буров отвернулся к лошади и стал проверять подпругу, которую только что проверил.

– Раненых в медпункт, Федя, – сказал Климов. – Ротный велел.

– Знаю. Ты мне ещё скажи, с какой стороны к кобыле подходить.

Климов отошёл, унося с собой тепло и непонятную неловкость. Буров что-то знал. И про того, кто носил эти письма, и про то, чего тот не дописал. Спрашивать было нельзя.

Патронные ящики лежали на второй повозке. Возле неё топтались двое бойцов – молодые, сонные, с котелками в руках.

– Вы. – Климов показал на ящики. – Два ящика во второй взвод, к траншее. Потом ещё по одному в каждое отделение.

Бойцы не двинулись. Оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону.

Неподалёку стоял, привалившись к колесу, плотный широкоплечий старший сержант. Три треугольника в петлице. Шея короткая, голова сидит прямо на плечах. Левая щека от уха до угла рта – гладкая, блестящая, стянутая: старый ожог. Он курил, пряча огонёк в ладони, и смотрел на Климова.

Тело ответило раньше, чем голова. Глаза сами ушли в сторону, на ящики, на колесо, куда угодно. Климов поймал это движение и с усилием вернул взгляд обратно, на обожжённую щеку. Рябухин. Степан. Помкомвзвода второго. Вместе с именем пришло кислое, неловкое ощущение.

Рябухин смотрел тяжело, не моргая. Потом не спеша вынул самокрутку изо рта.

– Слыхали, что старшина сказал? – спросил он бойцов. Голос негромкий и тоже тяжёлый. – Бегом.

Бойцы подхватили ящик и потащили. Рябухин снова сунул самокрутку в зубы и отвернулся.

Климов постоял ещё немного. Можно было что-нибудь сказать, так, чисто для приличия, но он не знал что, поэтому промолчал. Так ничего и не сказав, пошёл к траншее.

У мотоцикла, оставленного в кустах за окопом, уже собралась толпа. Человек восемь стояли полукругом и рассматривали машину, а в середине, облокотившись на руль с видом владельца, стоял Шилов и рассказывал. Рассказывал долго и, судя по лицам, с подробностями, которых Климов не помнил.

В стороне от толпы стоял худой человек в круглых очках в железной оправе. В петлицах кубари, на рукавах красные звёзды: политрук. Плечи узкие, гимнастёрка висит. Он слушал Шилова с вежливым интересом.

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный, – сказал он, когда Шилов взялся за руль второй рукой и выпятил грудь. – Шилов, вы бы хоть каску поправили. Для истории.

Кто-то фыркнул. Шилов поправил каску.

Политрук увидел Климова и пошёл навстречу.

– Старшина. Очень рад. Гуревич я. Если вы после контузии… Марк Гуревич. – Он протянул руку, и Климов её пожал. Рука оказалась неожиданно крепкой. – Простите, что сразу о деле. Из охранения кто погиб? Мне писать надо. Домой.

Тело ничего об этом человеке не подсказало – значит, политрук в роте недавно или прежний Климов просто держал его на расстоянии.

– Медальон у ротного, – ответил Климов. – Один точно убит. Остальных не видели. Траншею проутюжили.

– Я завтра схожу посмотрю, если будет можно.

– Завтра будем далеко, – прикинул Климов.

– Да. Вы правы. – Гуревич кивнул. – У меня всегда так. Сначала думаю, что успею, потом считаю.

Климов поглядел на юг, где над лесом стояло слабое рыжее зарево. Там горел Минск. Его бомбили уже несколько суток, и зарево ночами видели на десятки километров.

– Жена у меня там, – буднично сказал Гуревич. – И родители. Писем нет с двадцать второго. Ну, это у всех так.

Климов промолчал. Минск немцы возьмут послезавтра. Он помнил эту дату из учебника, как помнил десятки других, и никогда раньше не думал о ней как о чём-то, что случится с конкретной женщиной, чьего мужа он знает уже две минуты.

– Почта наладится, – сказал он.

– Конечно, – вежливо согласился Гуревич.

Оба понимали, что это ничего не значит.

* * *

В половине четвёртого небо на востоке посерело. Звёзды гасли, лес проступал из темноты чёрной зубчатой полосой. В траншее пахло сырой землёй, махоркой и кашей из котелков, которые старшина велел не трогать до приказа.

– Ну, Витя, ну подровняй, – канючил Зуев. Он сидел на дне траншеи на перевёрнутой каске и выставлял затылок. – Ну полминуты. Сзади совсем зарос.

– Зуев, ты на войну или на танцы? – сипел Кочетов издалека.

– Одно другому не мешает, товарищ младший сержант!

Кулагин вздохнул. Вытащил из нагрудного кармана маленькие ножницы и присел за спиной у Зуева. Ножницы хорошие, из парикмахерской. Он не сдал их ни на призывном пункте, ни в учебке и не собирался сдавать дальше.

– Только для тебя, Петя. И только потому, что на тебя без слёз смотреть нельзя. – Ножницы защёлкали. – Не дёргайся. А то останешься с одним ухом, будешь как старшина после контузии.

– А что старшина? – спросил кто-то.

Кулагин только того и ждал.