Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Зачем? – вырвалось у него.

– Одной тяжело. Сено косить некому. – Буров ткнул палкой в уголь. – Звёздочку. Помнишь Звёздочку? Ты её тёлкой с выгона на верёвке таскал, перед самой армией. Упиралась, а ты тянул.

Климов не помнил. Тело откликнулось на кличку коротко и больно – запахом хлева, тёплым боком под ладонью. И сразу стыдом, тем же самым, что у Рябухина в сторожке.

– Помню, – соврал он.

Буров кивнул и больше ничего не сказал.

* * *

Ночью Климов обходил посты. У последнего костра, на отшибе, сидели двое: Гуревич и Рябухин.

Гуревич держал у огня листок, затёртый на сгибах до прозрачности. Читал вполголоса, медленно, разбирая чужой почерк. Рябухин сидел рядом, закрыв глаза, и слушал.

– «…а Валька наша уже ходит, за лавку держится и ходит. И всё к двери. Ждёт, наверное. Я ей говорю: папка на войне…»

Гуревич поднял голову и увидел старшину.

На мгновение они встретились глазами поверх огня. Гуревич не остановился и голоса не повысил. Только чуть заметно повёл подбородком: иди.

Климов пошёл дальше, к постам.

За спиной у него ровно и негромко звучал голос Гуревича:

– «…папка на войне. А она смеётся. Она ещё не знает, что это такое…»

Глава 15

Посыльного из батальона ждали ночь, утро и немного обед. К его середине Громов потерял терпение и отправил двоих на поиски. Первый вернулся через час и доложил, что на месте батальонного КП, в сосняке у Журовки, остались только окурки и сломанная катушка от телефона. Второй ушёл на север, к шоссе, но так и не вернулся. К шести утра стало ясно, что пятая рота осталась сама по себе.

Справа гремело. Слева, за лесом, тоже гремело, только глуше и дальше. По шоссе с рассвета шли немецкие машины. В обе стороны, будто немцы сами не знали, где теперь у них тыл.

Громов разложил на борту повозки немецкую карту. На сгибах она протёрлась до дыр, и Селище приходилось на одну из них.

– Батальон должен был выйти сюда, – показал Громов. – Вот к этой деревне. Если вышел, то там.

– А если не вышел? – спросил Кочетов.

– Тогда найдём, где вышел.

Сразу начался спор. Кочетов предлагал идти лесной дорогой.

– А что? Прямо, сухо, уже через три часа будем в Селище, – аргументировал он.

Рябухин хотел идти низиной вдоль ручья.

– На дороге они нас и ждут, – отрезал Рябухин. – Немец ленивый, тоже любит ходить по дорогам.

– Ленивый – это верно подмечено, поэтому немец по дорогам не ходит, а ездит, – поправил Кочетов. – И пешком по ручьям не лазает. Мы по твоему ручью будем ползти до вечера, как утки.

– Зато живые утки, – недовольно заметил Рябухин.

– Утки ему живые… Ты на финской по болотам наползался, теперь всю роту туда тянешь, – вздохнул Кочетов.

Рябухин побагровел и провёл рукой по обожжённой щеке. Громов поднял голову от карты, зыркнул, и оба замолчали.

– Рябухин, – обратился Громов. – Возьмите двоих и проверьте свой ручей до Селища. Посмотрите деревню. Кочетов, вы со своими – дорогу на километр.

Рябухин взял из своего взвода Кулика и Ахмедова. Все вместе не оглядываясь ушли к ручью. Кочетов проводил их взглядом и сплюнул.

* * *

Санитарная повозка батальона застряла ещё ночью. Ездовой свернул за пятой ротой, когда дорогу к Журовке перерезали. Теперь батальонный медпункт состоял из одной повозки, Зориной, Кравца и шестерых раненых.

Зорина нашла старшину сама.

– Двое суток прошло, – объявила она. – Ногу.

– Анна Сергеевна, тут люди… – отмахнулся Климов.

– Люди отвернутся, – заявила Зорина так, что все присутствующие отвели взгляды.

Буров, стоявший рядом с гнедой, понимающе кивнул и повёл гнедую в сторону. Шёл медленно и подчёркнуто, всем видом показывая, что его тут нет. Остальные тоже занялись своими делами. Климов сел на передок санитарной повозки и закатал штанину.

Зорина размотала бинт, посмотрела, потрогала края пальцем. Пальцы у неё были жёсткие и сильные.

– Затягивается, – признала она с некоторым удивлением. – Не пойму, как. Вы ничего для этого не делаете.

– Хожу.

– Вы бегаете, ползаете и плаваете. – Зорина взяла чистый бинт.

– Это лечебная физкультура, – ответил Климов.

Военврач с тихим смешком взялась за перевяку:

– Шрам будет.

– Ничего. Мне в ближайшее время не жениться, – заметил Климов больше для проформы.

– А вы уже? – осведомилась Зорина как бы между делом.

Климов не нашёлся с ответом. Он был женат, но в другой жизни. Прежний Климов, судя по письмам, так и не женился. Зорина посмотрела на его лицо, хмыкнула и затянула узел.

– Свободны. – Она кивнула на повозку. – Забирайте своего.

С повозки, придерживая на груди перевязанное плечо, слез Рыжов. Круглолицый, похудевший, с отросшей щетиной. Огляделся и первым делом спросил:

– Каша где?

– Нет каши, – развёл руками Кулагин. – Шестой день нет.

– Как нет? – Рыжов растерялся. – Я же за кашей вернулся. Я её у Волмы не доел.

– Пахомов доест, – утешил Жук. – Он за всех ест.

Рыжов сел на землю и долго, растерянно смотрел на них. Потом достал из кармана сухарь и разломил на четверых.

* * *

Немцы появились около девяти. Два мотоцикла и бронетранспортёр выкатились по лесной дороге, той самой, которую хотел проверить Кочетов. Сам Кочетов увидел их первым и успел отойти. Мотоциклы остановились на опушке. Пулемётчики в колясках наугад прочесали кусты длинными очередями.

Рота лежала тихо. Немцы постояли, посовещались, но в лес не пошли. Бронетранспортёр развернулся и двинулся к ручью вдоль опушки.

– К ручью идёт, – забеспокоился Кочетов. – А там Рябой.

– Жук, – позвал Климов.

Жук уже лежал за пулемётом. Он открыл последнюю коробку, вынул ленту и подержал её на ладони. Лента была одна, неполная.

– Это всё, – предупредил Жук.

– Знаю. По мотоциклам, – отдал приказ Климов. – Пусть смотрят на нас, а не на ручей.

Жук ударил. Трофейный отработал последнюю ленту в три длинные очереди. Головной мотоцикл опрокинулся, второй ушёл задом за деревья. Бронетранспортёр остановился, его пулемёт развернулся на опушку и прошёлся по кустам, срезая ветки. Из кустов выбежал мотоциклист с тросом в руке.

– По жадному! – указал Климов и выстрелил сам.

Мимо.

Следом выстрелил Кулагин – тоже мимо. Бронетранспортер сориентировался и загородил мотоциклиста собой. Пулеметчик перешел на короткие,

– Это че, без трофеев⁈ – обиделся Жук.

– Че, новенький хотел? – хохотнул Климов.

Жаль – без трофеев тоскливо.

Мотор взревел, и бронетранспортёр ушёл назад, к шоссе. Мотоциклист утащил за собой на тросе опрокинутую машину. Немцы, похоже, решили, что в лесу сидит больше, чем раньше.

Пулемёт замолчал. Жук отвёл затвор и посмотрел в пустой приёмник.

Сзади, в низине, начиналось болото: кочки, бурая вода и осока по пояс. Жук поднялся, взял пулемёт и пошёл туда. Кулагин двинулся следом, но Жук махнул рукой: мол, лучше сиди.

На краю болота Жук встал на колени и отсоединил приклад. Вынул затвор и долго держал его в руке. Потом размахнулся и бросил. Затвор булькнул метрах в двадцати и ушёл в бурую воду.

Затем Жук вывернул ствол и утопил отдельно, в другой стороне. Короб с пустыми лентами швырнул в осоку. Вернулся с пустыми руками. Сел на своё место и тщательно вытер ладони о штаны.

– Ну? – спросил Кулагин.

– Всё, – ответил Жук. – Хороший был пулемёт. Немцам не достанется.

Кулагин молча полез в повозку Бурова. Из-под брезента показался старый жуковский ДП, который всё это время ехал там, завёрнутый в мешковину. За ним вытащил два диска и положил перед Жуком.

Жук посмотрел на ДП, улыбнулся, взял. Протёр затвор рукавом, щёлкнул, приложился.

– Соскучился, – признался он ДП.

* * *

Через три часа Рябухин не вернулся. Через четыре тоже.

Кочетов ходил по опушке и молчал. К исходу пятого часа подошёл к Громову и старшине. Мрачный, с виноватым лицом.

– Я его ручей ругал, товарищ лейтенант, – тихо произнёс Кочетов. – А немцы к ручью пошли.

– Ваш ручей тут ни при чём, – отозвался Громов. – Бронетранспортёр развернулся.

– Всё равно… – Кочетов громко втянул воздух носом.

Климов застегнул ремень и взял винтовку.

– Разрешите, товарищ лейтенант.

Громов поднял на него глаза.

– Вы опять? – с претензией спросил он.

– Я знаю, как он ходит, – ответил Климов.

– Так расскажите и пошлите меня, – предложил Громов. – Я хоть от вас отдохну.

Кулагин, сидевший рядом, прыснул в кулак. Громов даже не обернулся.

– Вас нельзя, товарищ лейтенант. Вы ротный.

– Вот и я так думаю. – Громов сложил карту. – Два часа, Климов. Не найдёте – возвращаетесь.

Климов уже отходил, когда к нему подошёл невысокий плотный боец из второго взвода. Немолодой, лет тридцати пяти, с тяжёлой нижней челюстью и спокойными глазами. Климов видел его в строю, но фамилию не помнил. Никакого намёка на эмоции. Видно, прежний старшина с этим бойцом не ссорился.

– Крылов, – представился тот. – Тимофей. Товарищ старшина, вы по ручью Рябого не ищите.

– А где? – уточнил Климов.

– По воде ищите. По самой воде. – Показал рукой Крылов. – Мы с ним на финской в одной роте были. Он, когда разведка, всегда в воду лезет. По колено, по пояс. Следов нет, собака не возьмёт, и на воде звук другой. Финны его поэтому и не ловили. Ручей кончится – он в болото. Болото кончится – он в речку.

– А если нет воды? – спросил Климов.

– Тогда он бы уже давно вернулся.

Климов посмотрел на Крылова:

– Пойдёшь со мной?

– Пойду, – согласился Крылов. – Я знаю его ходы.

Долгова тоже взяли. Он стоял рядом с винтовкой, готовый, и по глазам было видно, что если его не возьмут, он пойдёт сам.

* * *

Ручей бежал по дну неглубокой лощины, местами по колено, местами по пояс. Вода была холодной и бурой, с несущимися по воде травинками. Сапоги сразу набрали. Климов шёл вторым, сразу за Крыловым. Нога в холодной воде перестала ныть, и от этого было легче – хоть всё время ходи по воде, подумал Климов.

Крылов шёл медленно, не глядя под ноги. Всматривался в берег. Дважды останавливался и трогал пальцем примятую осоку. Один раз поднял из воды размокший окурок самокрутки.

– Рябой курил, – определил он. – Ахмедов не курит, Кулик газетную не крутит, у него трофейные.

Через полтора километра лощина вывела к болоту, болото – к узкой речке с ольхой по берегам. За ольхой поднимался пригорок, а на пригорке стояли постройки. Длинный кирпичный коровник, амбар, водонапорная башня. Колхозная ферма. Перед коровником стояли три немецких грузовика. Возле них ходили люди.

Крылов лёг в ольхе и долго смотрел.

– Вон он, – наконец прошептал он.

Климов увидел не сразу. Рябухин лежал метрах в ста пятидесяти, в промоине под самым берегом. Весенняя вода нанесла туда коряг. С ним были двое. Один, Ахмедов, лежал неподвижно, нога перетянута ремнём. Над промоиной, на пригорке у амбара, торчал ствол немецкого пулемёта. Пулемёт смотрел прямо на промоину.

Прижали. Если Рябухин вылезет – пулемётчик положит всех троих. А если не вылезет – немцы рано или поздно сами спустятся к реке.

Климов перевёл взгляд на грузовики. Немцы разгружали ящики – длинные, узкие, с верёвочными ручками. Стаскивали их в амбар и штабелем складывали у стены.

Ящики с такими ручками Климов видел на картинках. В учебниках, на стендах, в музее, куда возил курсантов. Колотушки. Немецкие ручные гранаты.

Хочется наложить на эти ящики руки.

* * *

Немцы у фермы жили по расписанию: Климов понял это за полчаса. Пулемётчик над промоиной сидел крепко, не отвлекался, но каждые десять-пятнадцать минут к амбару подходил грузовик – тогда разгрузка шла шумно и с криками, а часовой у амбара отходил помочь.

От берега до пулемёта метров двести, прикинул Климов. Из винтовки, лёжа, с упора. Климов полжизни объяснял курсантам, что двести метров – это немного.

– Долгов, пулемётчика возьмёшь? – спросил Климов.

Долгов посмотрел, прикинул.

– Возьму. Если ветер не поднимется, – ответил он, наморщив лоб.

– Возьмёшь, когда я скажу. Не раньше, – пояснил Климов. – Потом второго номера, если высунется. После этого не стреляй, отползай к болоту. Крылов, ты с ним.

– А вы, товарищ старшина?

– А я к Рябухину.

Климов спустился в речку и пошёл по воде, вдоль ольхи. Местами вода доходила до груди. Течение тянуло, дно уходило из-под ног. Метров через сто пришлось вылезти под берег, в соседнюю промоину. Дальше пополз по корягам.

Рябухин увидел его первым. Глаза на обожжённом лице сузились, потом расширились.

– Ты чего здесь? – прошипел он.

– За тобой, – коротко ответил Климов.

– Сдурел… – Рябухин помолчал. – Ахмедову ногу пробило. Мы бы ночью и так ушли.

– Не успеете, – объяснил Климов. – Они ночью так и так пойдут к реке. Видел, что в амбаре?

Рябухин посмотрел на старшину внимательно и коротко кивнул.

– Колотушки. Ящиков двадцать.

– Один нам.

– Один, – сразу согласился Рябухин. – Ящик у задней стены, крайний. Стоит открытый, я видел. Его от сарая не видно.

– Кидал такие? – поинтересовался Климов.

– Финны такими кидались, – усмехнулся Рябухин. – Мы только подбирали и возвращали обратно. Колпачок внизу открутишь, там шнурок с шариком. Дёрнул – считай до трёх и бросай. Длинная, далеко летит. Если не умеешь, покажу.

Климов не ответил: его за эти десять дней ещё ни разу не учили.

Грузовик подошёл к амбару в четверть второго. Немцы засуетились, часовой отошёл к машине.

Климов поднял руку. Из ольхи на том берегу хлопнул выстрел. Пулемётчик на пригорке ткнулся лицом в бруствер. Второй номер привстал, повернулся к реке. Второй выстрел. Второй номер сел и съехал вниз.

– Кулик, Ахмедова к воде! – приказал Рябухин.

Кулик потащил раненого в речку. Рябухин с Климовым полезли вверх по промоине, к задней стене амбара.

Тридцать метров. Двадцать. У грузовика закричали, кто-то показывал рукой на берег, на ольху, откуда стрелял Долгов. Туда же ударили автоматы. На амбар никто не смотрел.

Ящик стоял у стены, открытый, как и сказал Рябухин. Внутри в ряд лежали гранаты, рукоятками вверх, серо-зелёные. Пятнадцать штук. Рябухин схватил ящик за верёвочную ручку, Климов за вторую.

Ящик оказался тяжёлым, кило двенадцать, и неудобным: бил по ногам.

От угла амбара крикнули. Немец без каски, в одной рубахе, стоял и смотрел на них, раскрыв рот. В руках у него был такой же ящик.

Климов не целясь, свободной рукой вскинул винтовку и выстрелил куда-то в сторону немца. Конечно, не попал. Немец бросил ящик и нырнул за угол.

– Вниз! – крикнул Климов.

Покатились по промоине вниз, ящик гремел и бил по коленям. Сверху, от амбара, ударил автомат. Пули прошли над головой, взбив землю на краю промоины.

Рябухин на бегу вырвал из ящика гранату. Открутил колпачок, дёрнул шнур. Сосчитал, шевеля губами. Бросил вверх, через край промоины, прямо к амбару. Длинная рукоятка закувыркалась в воздухе.

Внизу, у речки, Климов тоже вытащил гранату. Колпачок, шнурок с фарфоровым шариком. Дёрнул. Раз. Два. Три. Бросил.

Наверху дважды ухнуло – второй раз спустя пяток секунд. Автомат замолчал.

– Хорошо кинул, – признал Рябухин, отдуваясь. – Для первого раза.

В воду вошли вдвоём, подняв ящик над водой. Кулик уже тащил Ахмедова за ольху. Сзади, с фермы, длинно и бестолково стреляли по реке. Пули уходили в божий свет и щёлкали по ольховым листьям.

На том берегу ждали Долгов и Крылов. Долгов весь белый, с закушенной губой.

– Попал? – спросил Климов.

– Обоих, – выдохнул Долгов. – Товарищ старшина, я обоих…

– Видел. Молодец. Уходим.

* * *

Возвращались всё так же водой, медленно, с раненым и ящиком. Ахмедова несли на скрещённых винтовках. Ящик тащили по очереди. Погони не было: немцы у фермы, похоже, не захотели лезть в болото ради ящика колотушек и парочки вороватых русских.

На полпути Рябухин отстал от остальных и пошёл рядом со старшиной. Сначала молчал, потом проворчал, не поворачивая головы:

– Колпачок не докрутил. Шнурок короткий вылез, еле ухватил. Повезло.

– Запомню, – ответил на его замечание Климов.

– Запомни. – Рябухин сплюнул в воду. – Второй раз так не повезёт.

И ушёл вперёд, к Крылову.

Громов ждал их на опушке, застёгнутый до горла. Посмотрел на ящик, на Ахмедова, на мокрого до ушей старшину.

– Два часа сорок минут, – отметил он.

– Нашли, товарищ лейтенант.

– Вижу. – Громов помолчал. – Что в ящике?

– Немецкие гранаты. тринадцать штук, – сообщил Климов. – Рябухин умеет, остальных тоже научит.

Громов посмотрел на ящик, потом на мокрого до пояса Рябухина.

– Сорок лишних минут, – уточнил он. – Запишу на вас, старшина. Щелкнул пальцами и отошёл к карте.

Кочетов стоял у повозки и смотрел, как Рябухин вытряхивает воду из сапог.

– Говорил я тебе – дорогой надо, – буркнул Кочетов.

– Дорогой я бы вышел на немецкий бронетранспортёр, – отрезал Рябухин. – В лоб. Ты сам его видел.

– Видел, – признался Кочетов.

– Вот и молчи тогда.

Кочетов так и сделал, потом сел рядом и достал из кармана помятую пачку. Две сигареты. Одну протянул Рябухину.

– Немецкие, – похвастался.

Рябухин взял. Прикурили от одной спички, не глядя друг на друга.

* * *

К вечеру рота снялась и пошла на восток вдоль ручья. Рябухин шёл в голове, Кочетов замыкал. Ящик с колотушками ехал у Бурова в повозке, в соломе, на месте бутылок. Буров укладывал его сам, долго и бережно. Ворчал, что всю войну возит только то, что взрывается.

Шли до темноты. Ночевать встали в сосняке на краю болота. Костров не жгли.

Рыжов первым поднял голову и втянул ноздрями воздух. Выражение лица сменилось на растерянное и жадное.

– Мужики, – прошептал он. – Кашей пахнет.

Глава 16

Кашей пахло из глубины леса. А ещё дымом и, совсем чуть-чуть, подгоревшим салом.

– Пшённая. – Кулагин принюхался. – Точно вам говорю. У меня дед такую варил, ни с чем не спутаю.

Рота не спала. Сидели в темноте, втягивали носами воздух и молчали. Рыжов дышал так шумно, что Кочетов дважды на него шикнул.

– Немцы пшёнку не варят, – рассудил Буров. – У них горох.

– А ты откуда знаешь? – усомнился Кулагин.

– Пленный рассказывал. Горох и сосиски.

Климов взял Рябухина и Горелова, все вместе пошли на запах.

Шли минут двадцать, осторожно, по мокрому мху. Запах густел. Сквозь ёлки мигнул низкий прикрытый огонёк. Костёр жгли умело: в овраге, так, что сверху не видно. Над краем оврага шевельнулась тень.

– Стой! Кто идёт? – спросил сиплый злой голос. Русский, значит.

Климов остановился.

– Свои, – ответил он. – Пятая рота триста пятьдесят пятого.

– Пароль! – потребовал голос.

Климов вздохнул. Пароля он не знал и знать не мог: пароли в батальоне менялись каждую ночь, а батальона у пятой роты не было уже вторые сутки.

– Пароля нет, – пришлось признаться. – Отзыва тоже.

В темноте лязгнул затвор. Рябухин рядом тихо выругался. Горелов повернул к оврагу здоровое ухо.

И тут снизу, из оврага, донёсся другой голос, высокий, обиженный и до боли знакомый:

– Пятая⁈ Где вас черти носят⁈ Я по лесу хожу, кричу, а они, значит, гуляют!

* * *

Пахомов стоял у полевой кухни с черпаком наперевес и ругался так, будто это не он потерялся, а целая рота. Кухня, закопчённая до черноты, стояла на дне оврага, в котле булькало. Две лошади хрустели овсом из торбы. Вокруг на лапнике сидели и лежали человек двадцать из разных частей. Все чужие, одеты в рваное и грязное.

Осипов сидел ближе всех к котлу, с котелком на коленях.

– Нашлись, – безрадостно заметил он. – Ну всё. Теперь он ещё и вас кормить будет, а мне опять подгоревшее.

Часовой, сиплый сержант с перевязанной кистью, спустился в овраг и встал, не опуская винтовки.

– Сомов, – представился он неохотно. – Сто шестьдесят первая. Ребята мои.

Сомов кивнул на тех, что сидели на лапнике. Половина посмотрела на него, половина на котёл.

История у Пахомова оказалась короткая и с ругательствами. Тридцатого, у моста на шоссе, немцы выскочили на мотоциклах. Обоз побежал кто куда. Пахомов свернул с кухней в лес, Осипов на ходу запрыгнул на передок. Три дня петляли лесами, а лошадей кормили чем попало. Варили в основном как сейчас – в оврагах. По дороге к ним прибивались люди. Последним прибился Сомов со своими.

– Кухня – она как маяк, – объяснил Пахомов. – Дымом пахнет – потому и люди идут.

– И немцы тоже, – заметил Климов.

– Немцы, товарищ старшина, кашу не любят. – Обиделся Пахомов. – Им горох подавай.

Если бы Буров услышал об этом, то остался бы очень доволен.

Через час пятая рота сидела в овраге вперемешку с чужими. Пахомов опорожнил котёл до дна и сразу же заварил второй. Ели молча и жадно. Как только голод немного отошел, заговорили.

Рыжов получил свой котелок третьим. Долго смотрел в него, наконец зачерпнул ложку, сунул в рот и вдруг засмеялся, сам не зная чему. Смеялся с набитым ртом, и пшено полезло не в то горло. Рыжов закашлялся, побагровел, выпучил глаза.

Жук, не вставая, хлопнул его по спине широкой ладонью. Рыжов выплюнул кашу в траву и отдышался.

– Доел, – прохрипел он со слезами на глазах. – Доел, мужики. От самой Волмы ждал.

Мужики грохнули.

Зорина спустилась в овраг позже всех, когда её раненых уже накормили. Остановилась у кухни, посмотрела на Пахомова, перевела взгляд на черпак в его руке.

– Руки, – потребовала она.

– Что – руки? – насторожился Пахомов.

– Покажите, – потребовала Зорина.

Пахомов показал. Руки у него были чёрные от сажи, с трещинами. Под ногтями желтела каша.

– Вы этими руками накладывали раненым? – хмуро уточнила Зорина.

– Я этими руками, товарищ военфельдшер, три дня двадцать человек кормлю! – взвился Пахомов. – В лесу! Без воды! Без соли! Без…

– Ручей в двадцати метрах, – перебила Зорина. – Мыло у Кравца. Идите.

Пахомов открыл рот, посмотрел на Зорину и передумал спорить. Отдал черпак Осипову и пошёл к ручью. Ворчание услышали все: что у них в медицине слишком грамотные развелись, что он с девятьсот двадцатого года повар, что раньше никто не жаловался.

– Раньше дизентерии не было, – бросила ему вслед Зорина.

Осипов стоял у котла с черпаком в руке и улыбался. Первый раз за неделю он стоял у котла, а Пахомов – нет.

Буров спустился в овраг с гнедой и пристроил её у кухни, рядом с лошадьми. Пахомов вернулся от ручья с мокрыми красными руками и сразу увидел.

– Убери. Моим тесно.

– Твоим, – фыркнул Буров. – Твои сено жрут, а возят кашу. Моя раненых возит.

– Каша важнее! – повысил голос Пахомов.

– Вот у Анны Сергеевны и спроси, что важнее. – Не растерялся Буров.

Пахомов покосился на Зорину, но спрашивать не стал. Гнедая осталась у кухни.

* * *

Климов приметил одного среди окруженцев – он держался особняком. Худой и опрятный: насколько можно быть опрятным на третий день в лесу. Гимнастёрка застёгнута, подворотничок, пусть серый, но пришит. Ложку перед едой он протёр платком. После еды снова протёр и убрал в чехол.

Буров посмотрел на это, покачал головой и отвернулся.

– Барин, – проворчал он. – Ложку ему платком. У нас в Выселках так ел только поп, и то на Пасху.

Кулагин, проходя мимо, задел вещмешок опрятного носком сапога. Опрятный сразу подтянул мешок к себе.

– Не трогай, – гаркнул он.

– Да я и не трогаю, – отозвался Кулагин. – Я мимо иду.

– Вот и шуруй мимо.

Кулагин остановился. Он не мог пропустить такого разговора.

– Ты кто такой будешь, чистый?

– Трошин. Киномеханик.

Это решило всё. Кулагин сел рядом.

– Кино крутил? – с нескрываемым восхищением спросил он. – И «Весёлых ребят»?

– Сорок раз, – ответил Трошин.

– А Орлова там…

– Орлова там – плёнка на седьмой части рвётся. – Трошин говорил устало и снисходительно. – Где она на крыше поёт. Я её там шесть раз клеил. Ацетоном. Ты кино смотришь, а я его чиню.

– Так это ж совсем другое, – растерялся Кулагин.

– Вот именно.

Жук, который до того молча курил, вдруг тоже проявил интерес:

– А какой у тебя был аппарат?

– «Украинец», – вздохнул Трошин. – Передвижка.

– Мальтийский крест там как? – со знанием дела поинтересовался Жук.

Трошин посмотрел на Жука совсем другими глазами.

– Изнашивается, – задумчиво произнёс он. – Я его сам перетачивал. Напильником.

– Напильником? – Жук поднял брови. – Мальтийский крест – напильником? Во даёшь!

– А чем ещё? – Приподнял брови Трошин. – Запчастей в районе нет. Крутимся, как можем.

Через десять минут они сидели вдвоём над кусочком бересты и чертили на нём ножом какие-то шестерёнки. Кулагин, лишённый собеседника, сидел притихший и поглядывал на них с обидой.

– Нашли друг друга, – пожаловался он Климову. – Два механизма.

Климов подошёл к Трошину поближе – хотел спросить, откуда он и где их часть. Трошин поднял глаза, увидел старшинские треугольники и галун. Тут же поднялся. Руки сами вытянулись по швам, лицо побелело.

Сомов оказался рядом в ту же секунду.

– Сиди, Лёша, – негромко приказал он. – Это свой старшина. Не тот.

Трошин сел. Сомов зыркнул на Климова тяжело и предупреждающе.

– Не надо его, старшина. Он у нас начальства не любит. Был у нас один… под Борисовом. Не надо.

Климов кивнул и отошёл. Расспрашивать не стал.

* * *

Пашкова Климов узнал не сразу. Голова у того была обмотана грязным бинтом по самые брови, лицо исхудало. Он сидел в стороне, у самой кромки оврага, и смотрел на огонь.

Узнал его Долгов. Встал, подошёл, остановился в двух метрах и замер, не зная, что сказать. Пашков поднял голову.

Долго смотрели друг на друга. Пашков смотрел снизу вверх на высокого костлявого Долгова. Климов видел, как меняется его взгляд. Тогда, у шоссе, Пашков лежал на плечах у Долгова почти без памяти. Лица, наверное, не запомнил. Запомнил что-то другое: рост, запах, как шли.

Пашков молча взял свой котелок. Там оставалось ещё полкотелка каши, он берёг на утро. Отложил ровно половину в долговский котелок и поставил котелок обратно на землю.

Долгов покраснел до самых ушей и сел рядом. Ели вдвоём, без разговоров, глядя в огонь.

Климов отвернулся.

– Пашков? – уточнил подошедший Громов вполголоса.

– Пашков. Из охранения. Двадцать шестого.

Громов кивнул. Достал из планшета тетрадь с ротным списком, нашёл нужную фамилию и аккуратно вычеркнул. Потом подумал и написал сверху мелким почерком: «Вернулся».

Гуревич тем временем обходил чужих с листом бересты на колене. Спрашивал фамилию, часть, откуда родом. Писал карандашом на белой стороне. Береста скручивалась, Гуревич придерживал её пальцем.

– Новгородцы не врали, – похвастался он старшине. – Пишется. Только карандаш скользит.

– Зачем вам? – уточнил Климов.

– Затем, что если кого из них убьют, должно остаться, кто это был. – Гуревич подул на бересту. – Бумаги нет, а береста есть. Вот и пишем.

* * *

Утром седьмого июля Громов собрал всех у кухни. Чужих тоже.

– Идём на восток, к Месреде, – сообщил он. – Там переправа и полк. Кто с нами – встаёт в строй по взводам. Сомов, ваши люди – во второй взвод.

Сомов не двинулся.

– Мы сами пойдём, товарищ лейтенант, – ответил Сомов. – У меня свои люди. Мы на Могилёв, по шоссе. Там наши.

– По шоссе – немцы, – возразил Климов.

– А ты почём знаешь? – Повернулся к нему Сомов. – Ты, старшина, там был? Я вчера по шоссе шёл. Пусто.

– Вчера пусто. Сегодня – нет, – пожал плечами Климов. Мол, тебе решать.

– Может, нагадал тебе кто на кофейной гуще, а ты и поверил?

Климов решил не отвечать. Можно было рассказать про машины, которые шли по шоссе вчера у Селища в обе стороны сразу. Только сержант решил спорить с самого утра, и машины тут не помогли бы.

* * *

Кулагин наблюдал за разговором с большим интересом. Сомов ему не нравился: сиплый, злой и с чужим старшиной на «ты» с первого слова. Кулагин ждал, что старшина сейчас его осадит. Вежливо, как он умеет, когда злится – по ниточке, до мокрого места.

Старшина почему-то молчал. Лицо тоже ничего не выражало. Попробуй разберись, что там у него в голове.

Вместо старшины ответил Рябухин. Он вразвалку подошёл сбоку. Широкий, с короткой шеей. Неторопливо встал между Сомовым и старшиной, обожжённой щекой повернулся к Сомову.

– Ты, сержант, в этом лесу третий день, – негромко сказал Рябухин. Голос ровный, без нажима. – А старшина нас от самого Минска ведёт. Сказано по шоссе нельзя, значит, нельзя.

– А ты кто такой? – спросил Сомов.

– Я тот, кто его слушает, – ответил Рябухин. – Всю дорогу. Поэтому живой.

Сомов посмотрел на Рябухина, на его щёку, на руки. Перевёл взгляд на старшину. Потом глянул на своих – его люди уже стояли за Буровым в очереди к котлу, и половина в его сторону даже не смотрела.

– Ладно, – процедил Сомов. – Пойдём с вами. Пока так.

– Во второй взвод, – спокойно повторил Громов.

Кулагин посмотрел на Рябухина и перевёл взгляд на старшину. Климов стоял с непроницаемым лицом, и Кулагин догадался, что тот удивлён не меньше его самого.

Жук, проходя мимо с ДП на плече, обронил Кулагину:

– Закрой рот, Красавица. Муха залетит.

Кулагин закрыл. Мысль в голове вертелась, а сказать её было некому. Рябой. За старшину. Перед всеми. Неделю назад Рябой смотрел на старшину, как на пустое место, а теперь вон что. Кулагин решил, что из этого выйдет хорошая история, только позже. Сейчас её никто не оценит.

* * *

Лесная дорога на Могилёв пересекала путь в трёх километрах. Обойти её было негде: справа болото, слева деревня, а в деревне немцы.

Климов с Гореловым пролежали у дороги полчаса. По дороге по двое ходили немецкие мотоциклы: туда и обратно. Каждые десять-двенадцать минут.

– Пехота перейдёт за две минуты, – прикинул Климов. – Повозки – за три.

– А кухня? – спросил Горелов.

Климов посмотрел на кухню. Кухня на высоких колёсах и с трубой стояла в ельнике за спиной. Огромная и чёрная: тащить такую придётся дольше трёх минут. Пахомов сидел на передке и с вызовом смотрел на старшину.

– Кухню не брошу, – предупредил он заранее. – Даже не просите. Костьми лягу, но не брошу.

– А я и не прошу, – согласился Климов. – Только колёса обмотай тряпками. И трубу сними.

Пахомов возмутился, но обмотал и снял.

Переходили группами. Пехота – бегом, пригибаясь, через дорогу и в ельник на той стороне. После них шла повозка Бурова. Гнедая не издала ни звука, Буров держал её под уздцы и что-то шептал ей на ухо. Следом санитарная повозка Зориной.

Кухню пустили последней.

Две лошади, обмотанные колёса, Пахомов на передке. Кухня выкатилась из ельника и пошла через дорогу. Колёса глухо стучали по колеям, котёл громыхал на рессорах.

На середине дороги правое колесо попало в колдобину. Кухня накренилась и встала.

С запада донёсся звук моторов. Рано. На три минуты раньше расписания.

– Давай! – позвал Климов шёпотом.

Пахомов хлестнул лошадей. Лошади рванули, кухня качнулась, но не сдвинулась с места. Плотно встала. С той стороны дороги из ельника выскочили трое: Долгов, Кочетов и, неожиданно, Сомов. Все трое упёрлись в задний борт.

Кухня дёрнулась, выползла из колдобины и закатилась в ельник.

Мотоциклы показались из-за поворота через полминуты. Двое, с интервалом. Шли небыстро, пулемётчики в колясках внимательно смотрели по сторонам.

Рота лежала в ельнике, в двадцати метрах от дороги. Казалось, все разом задержали дыхание. От кухни за спиной тянуло тёплой кашей. Климов успел подумать, что сейчас немцы учуют, и всё.

Немцы не учуяли. Проехали, не сбавляя скорости, и скрылись за поворотом.