Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Головной дозор русские пропустили. Колонну тоже. Ударили по хвосту, в повороте, где мотоциклы сбрасывают скорость. Меньше двух минут огня. Ни одной попытки добить. Ушли, едва он дал ракету. На тропе оставили заслон, и заслон ушёл после первых выстрелов. Унтер-офицер Мюллер полез за ними в лес и получил пулю в живот.

Про Ланге Штайнбах вскользь подумал – хороший водитель, плохой стрелок. Мотоцикл жалко больше: водителей ему пришлют, а запасных вилок в роте нет.

Штайнбах простоял у берёзы минуты две. Брандт ждал молча. Брандт умел ждать, когда командир думает. За это Штайнбах прощал ему всё остальное.

– Русские так не воюют, – решил наконец Брандт.

– Этот воюет.

– Догнать их в лесу?

– Нет. – Штайнбах отряхнул колени. – В лес не идём. Лес их. Дороги наши. – Он развернул карту. – Лес кончается к востоку, вот здесь. Выход на Червень один, по дороге. К рассвету ставим заслон на опушке. Два пулемёта, второй взвод. Они выйдут.

– А если не выйдут?

– Тогда я ошибся. Посмотрим.

Брандт ушёл к мотоциклам, ругая вилки, русских и погоду.

Штайнбах достал из нагрудного кармана записную книжку. Записал аккуратно, мелким почерком:

«30.6. Арьергард русских. Огонь с двух точек под углом, по хвосту колонны. Быстрый отход после первых очередей. Заслон на пути отхода. Голову не трогали».

Подумал и дописал внизу:

«Посмотрим, повторится ли».

* * *

К ночи рота вышла к краю леса. Впереди, за полем, лежала Дыя. Дальше дорога уходила на Червень.

Из Дыи вернулся связной. Кухни там не оказалось. Батальонный обоз прошёл по шоссе только наполовину. Около полудня немецкие мотоциклисты перерезали шоссе у моста. Кто успел, проскочил. Кто не успел, ушёл в лес или остался там. Кухни среди проскочивших никто не видел. Ни Пахомова, ни Осипова.

– Без каши, значит, – буркнул Кулагин. – Пахомов, гад, где-то нашу кашу ест. С Осиповым на пару.

– Пусть ест, – решил Жук. – Лишь бы живой.

Громов разрешил тронуть НЗ. Климов велел выдать по два сухаря на брата. Ворчали, но ели.

Громов подозвал его к карте.

– Перед рассветом выходим. Дорога из леса здесь одна, через Дыю на Червень. – Громов провёл пальцем. – Километра два полем до деревни.

Климов посмотрел на карту. Одна дорога, выход из леса, опушка. Чистое поле. Немцы, которые днём шли за ними по пятам и не полезли в лес.

Сам он на месте немцев ждал бы именно там. К рассвету.

– Товарищ лейтенант. Тут лощина. – Климов показал. – Километром южнее. Ручей. Кусты по дну. Выходит к той же деревне с другой стороны.

– Лощиной дольше.

– Дольше. Но если на опушке нас ждут, дорогой мы выйдем прямо на них.

– А если не ждут?

– Тогда я ошибся. Час потеряем.

Громов долго смотрел на старшину, потом сложил карту:

– Лощиной.

* * *

Вышли затемно. Лощина оказалась мокрой, ручей хлюпал под ногами, кусты по дну цеплялись за скатки. Шли гуськом, молча. Повозку Бурова тащили на руках через самые топкие места. Лапин опять подставил плечо. Мотоцикл толкали вчетвером, с канистрами в коляске. Кулагин толкал и вслух вспоминал Шилова, который этот мотоцикл ненавидел. Потом замолчал.

К рассвету вышли к краю лощины, к полю. Справа, километрах в полутора, лес выходил к дороге. Дорога белела в утреннем свете.

На опушке у дороги стояли два мотоцикла. Неподвижно, с интервалом. В кустах рядом что-то блеснуло. Стекло бинокля или очки мотоциклиста.

Климов лёг в траву и долго смотрел. Потом посмотрел на Громова. Громов смотрел туда же. Молча.

Рота прошла полем низом, за кустами, и вышла к деревне с юга.

Над Червенем, километрах в пяти, поднимался дым. Чёрный, густой. Там гремело.

– Червень наш? – спросил Громов у первого встречного командира.

– Был наш, – ответил тот. – С утра немцы оспаривают.

Глава 11

Второго июля мы шли на восток через сухой сосняк. Жара навалилась с семи утра. Ветра не было ни в лесу, ни на просеках. Пыль от колонны висела над дорогой и оседала на следующей роте.

Шоссе на Березино лежало левее, километрах в десяти, за лесом. Его никто не видел – его слушали. С рассвета оттуда шёл ровный беспрерывный гул моторов, то тише, то громче. Дважды над шоссе низко прошли самолёты. На лес они даже не посмотрели.

– Наши? – спросил Лапин, задрав голову.

– Наши в воскресенье кончились, – буркнул Жук.

Климов вёл мотоцикл на малом газу у обочины. Раненого из второго взвода утром сдали в медпункт. В коляске остались две канистры: полная и вторая, на четверть. Мотор тянул ровно, и мотоцикл шел по песку лучше любой повозки.

Гул слева Климову не нравился. Шоссе вело на Березино. Полк шёл туда же – пешком по песку. Рядом катили повозки с ранеными. Двадцать пять километров в день, если повезёт. По шоссе шли моторы.

В полдень поили лошадей у колодца в деревне на три двора. Хозяйка, худая, в мужском пиджаке поверх кофты, сама вынесла кружку. Бойцы пили по очереди. Женщина стояла рядом, внимательно наблюдая, и смотрела каждому в лицо. Видно, искала своего.

– Немцы где, мать? – спросил Буров.

– А, вон там, по шоссе. – Худая махнула на север. – Вчера ихние на мотоциклах заезжали. Яйца взяли, курицу. Про Березино спрашивали, далеко ли. Я соврала, что не знаю. Так они нашли сами по карте.

– Много их? – Нахмурился Буров.

– Кто ж считал? Мотоциклов с десяток. А по шоссе с ночи едут и едут. Машины, пушки. За тыщу шагов слыхать – никакого сна нету от иродов. – Женщина тяжело вздохнула и забрала кружку.

Буров покосился на старшину. Климов смотрел на север. Про Березино он помнил немного. Строчку из чужой книги, без дня и без часа: дивизия вышла к реке, а переправа уже немецкая. Какой дорогой шли, где стояли пушки, на сколько опоздали – книжка не писала. Писала только, что опоздали.

Остальное понятно и так. Кто едет по шоссе, тот и на мосту окажется первым.

После деревни роту обогнала санитарная повозка батальона. Зорина сидела на передке в выгоревшей косынке рядом с Кравцом. Увидела старшину и подняла руку. Повозка встала.

– Покажите руку.

Климов закатал рукав. Зорина размотала бинт, глянула на предплечье, понюхала повязку и кивнула.

– Затягивается. Ещё неделя без реки, и забудете.

– Постараюсь, – согласился Климов.

– Знаю я, как вы стараетесь, – буркнула Зорина и закончила осмотр.

Кулагин, длинный и пыльный, тут же подбежал к ней с коробками через плечо.

– Анна Сергеевна. А у меня тоже рана, – сообщил он. – Вот тут на сердце. – Похлопал слева по груди. – Третий день не заживает.

– Покажите, – строго произнесла Зорина, но не выпустила руку старшины.

Кулагин растерялся и полез расстёгивать ворот. Зорина смотрела на него без улыбки. На третьей пуговице Жук не выдержал:

– Красавица, она тебе сейчас йодом прижжёт, только ниже.

Рота заржала. Зорина затянула узел на руке старшины, села на передок и тронула Кравца за плечо. Только когда повозка уже отъехала, Климов увидел, что она беззвучно смеётся и смотрит в сторону леса.

* * *

К вечеру прошли двадцать шесть километров. Рота легла в ельнике у ручья, костров не жгли. Кухню не видели третий день. Ели сухари и сырую брюкву, которую Буров по-соседски выпросил в деревне. Отдали за так.

Климов впервые за двое суток снял сапоги. На правом подошва отстала от носка на два пальца и ощерилась.

Мкртчян сидел по ту сторону ручья. Посмотрел на сапог, перешагнул ручей, сел рядом и протянул руку.

– Я не прошу, – отказался Климов.

– Знаю. – Мкртчян забрал сапог. – Я сам посмотрю.

Из противогазной сумки показались шило, дратва и полоска толстой кожи. Кожа немецкая, от ремня из того грузовика у моста. Выходит, Мкртчян тогда не только щупал.

– Немецкая, – заметил Климов.

– Хорошая, – уточнил Мкртчян и провёл пальцами по усам, прикрывая улыбку. – Пусть у вас послужит. У них не вышло.

Он зажал коленями сапог и ни разу не поднял головы. Кулагин подошёл посмотреть и присел рядом на корточки.

– Арсен. А мне?

– Тебе потом, – отмахнулся Мкртчян.

– Когда потом? – не отставал боец.

– Когда старшиной станешь.

Кулагин глубоко вздохнул и отошёл. Жук под ёлкой молча наблюдал за их разговором. Зато через полчаса, когда про сапоги все забыли, сказал как бы невзначай:

– Ходи босиком, Красавица. Ноги у тебя шибко красивые.

Рассмеялись все, кроме Кулагина и Гуревича.

Гуревич сидел под сосной с винтовкой. На стволе у мушки стояла гильза. Гуревич целился в берёзу и плавно тянул спуск. Гильза упала. Он поставил её обратно и снова прицелился.

– Четвёртый вечер, – произнёс он, не оборачиваясь. – Падает через раз.

– А в первый?

– В первый падала, пока я на неё смотрел.

Климов кивнул. Через раз – уже хорошо. Немцы, правда, не станут ждать, пока гильза совсем перестанет падать.

Ночью гул на шоссе так и не стих.

* * *

Третьего июля к полудню гул сместился. Утром он стоял слева, теперь шёл слева и впереди. Климов заметил это первым. Через час заметили все. Кулагин замолчал на полуслове и прислушался. Просто так он никогда не замолкал.

Громов шагал в голове роты, прямой, застёгнутый на все пуговицы. Чем жарче становилось, тем тщательнее застёгивался. Климов догнал его, заглушил мотор и покатил мотоцикл рядом.

– Товарищ лейтенант. Нас обгоняют, – сообщил он.

– Слышу.

– Шоссе ведёт на Березино. Мы там будем завтра к обеду. Они – сегодня.

Громов задумался о своём: шёл и смотрел перед собой.

– Если идти ночью, к рассвету выйдем к реке, – продолжил Климов.

– Сорок километров за сутки. Второй раз за неделю. С ранеными и без кухни. – ровно перечислил Громов, будто читал донесение. – Половина роты ляжет на дороге. Другая дойдёт и не удержит винтовку. И полк идёт, как приказано. Пятая рота от полка отдельно не ходит.

– Тогда разрешите посмотреть, – попросил Климов.

– Что посмотреть?

– Переправу. На мотоцикле. Ночью туда, к утру назад. Мост наш – хорошо. Не наш – полк узнает на полдня раньше.

Громов остановился. Колонна обтекала их с обеих сторон, бойцы косились, но шли дальше.

– Почему вы думаете, что не наш?

Про строчку из книжки рассказывать нельзя.

– Моторы, товарищ лейтенант, – пояснил Климов. – Утром шли слева, теперь впереди. Дорога голая, по ней за день сто километров. Мы – двадцать пять. – Климов помолчал. – Немцы ещё ни разу не стояли там, где мы их ждали. Всегда дальше.

Громов посмотрел на север. Гул шёл ровно и уходил на восток.

– Я спрошу комбата.

Громов вернулся к вечеру. Отозвал старшину к повозке Бурова, подальше от людей. Буров понял и увёл гнедую к ручью.

– Комбат сказал: полк идёт, как приказано. – Громов нахмурился. – Разведка полка ушла днём на машине. Пока не вернулась. Он достал немецкую карту и разложил на борту повозки. На сгибах карта протёрлась до дыр. – Березино. Мы здесь. – Показал Громов. – Километров двадцать пять лесом, вот этой дорогой. Возьмёте Долгова. Мост смотреть издали, в город не лезть. К восьми утра вы у этой развилки. Рота к тому времени будет там.

– А комбат?

– Комбату я доложу сам. Утром. – Громов сложил карту. – Это мой приказ, старшина. Если что, спрашивать будут с меня.

Громов смотрел на Климова не моргая.

– Есть.

– И ещё. – Громов застегнул планшет. – Мотоцикл в роте один. Привезите обратно.

Буров вернулся от ручья и залил полную канистру в бак. Вторую, где плескалось на донышке, оставил в коляске, на обратную дорогу.

– Ты, Коля, мотоцикл не жалей, – комментировал он, закручивая пробку. – Он немецкий. А ты свой.

Долгов уже сидел в коляске, винтовку зажал между колен. Кулагин подошёл проводить, посмотрел на мотоцикл, потом перевёл взгляд на старшину и вздохнул.

– Ребята, знаете, куда едет старшина? – спросил он с ухмылкой. – В Березино. У него там зазноба. Жена бургомистра. Он ей с прошлой войны мотоцикл обещал.

– С какой прошлой? – спросил Лапин.

– С какой-нибудь. – Махнул рукой Кулагин. – Мишка у него за свата.

Долгов покраснел до ушей. Жук сплюнул.

– Мишка, ты ей не понравишься, – добавил Кулагин. – Ты слишком много молчишь.

– Зато он на мотоцикле, а ты на своих двоих, – хохотнул Лапин. – Как думаешь, кто бы ей больше понравился?

Климов завёл мотор, и разговор продолжили уже без него.

* * *

Выехали в десятом часу, когда в лесу стемнело. Фару Климов не включал. Дорогу различал по светлому песку между чёрными стволами. Долгов молча сидел в коляске и держался за скобу.

Ехали медленно. Корни, ямы, песок… Через час дорога сбежала к ручью. Мостик из жердей, ольха по берегам, за мостиком подъём и снова сосны. Справа в темноте пахло болотом. Жерди под колесом прогибались, и Климов спрыгнул на землю и повёл мотоцикл рядом. Долгов подталкивал сзади.

Климов по привычке отметил место. Низина, мостик, подъём, над ним опушка. Днём отсюда бить хорошо. Ночью тут ничего не видно.

Ещё через час лес поредел. Потянуло прохладой реки и гарью.

Мотоцикл спрятали в овражке под ельником и закидали лапником. Дальше пошли пешком. Метров через восемьсот сосны кончились, и с края обрыва открылась река.

Березина текла внизу, широкая и тёмная. Город лежал у реки, низкий, деревянный, и горел в трёх местах. Огонь дрожал в воде. Мост чернел поперёк реки, по нему на восток шли машины. С синими щелями фар, одна за другой.

Ближе, у въезда на мост на этом берегу, стучали лопаты. Кто-то негромко командовал. Климов лёг за сосну и скоро разглядел стволы. Два или три. Низкие, на колёсах, в свежих окопах. Стволы смотрели на запад, вдоль дороги. Оттуда завтра придёт полк.

Долгов лёг рядом.

– Это немцы, товарищ старшина? – шепотом уточнил он.

– Немцы, – коротко ответил Климов.

– А наши где? – уточнил Долгов.

– Наши придут завтра.

Долгов больше ни о чем не спрашивал. Уткнулся взглядом в темноту, и затих. Климову нравилось, что он говорил немного и спрашивал по делу. Пустой трёп в такие моменты ни к чему.

Книжка не соврала. Опоздали. На сутки, на полдня – теперь уже без разницы.

Лежали до трёх. Климов считал машины на мосту, пока не сбился. Отметил пулемёт у крайней хаты, второй на насыпи. Перед рассветом над рекой поднялся туман и закрыл мост.

Пора.

* * *

Обратно Климов решил ехать той же дорогой.

Решил прямо на ходу, пока растаскивал лапник. Других дорог он не знал. Карта осталась у Громова. Напрямую лесом – болота, ручьи и три лишних часа. Рота к восьми выйдет к развилке и двинется дальше – к реке. Прямиком на те стволы у моста. Дорогу Климов уже прошёл. Ночью на ней никого не встретилось.

Мотор завёлся с полоборота. Долгов сел в коляску.

Светало быстро. К ручью спустились, когда над ольхой уже стоял розовый туман. Первое солнце било сквозь сосны. Как только подъехали к мостику, Климов сбросил газ. Жерди. Снова слезать и катить руками.

Климов слез. Долгов вылез из коляски. Всё делали быстро и не переговариваясь.

На подъёме за ручьём, на опушке, что-то блеснуло. Стекло на солнце: бинокль или очки мотоциклиста.

– Ложись! – скомандовал Климов.

С опушки ударил пулемёт. Длинная очередь прошла по мотоциклу. Звякнул бак, подпрыгнула канистра в коляске. Климова рвануло за ногу и сбросило с мостика в воду.

Посредник с белой повязкой, лесная просека, учения двадцать с лишним лет назад. «Поздравляю, старшина. Вы убиты. Все четверо». Эту историю Климов потом рассказывал каждому набору.

На мостике полыхнуло. Бак, канистра, бензин по жердям. Огонь встал над мотоциклом столбом, жерди занялись. Жар доходил даже до воды.

– Долгов! – позвал Климов.

– Здесь!

Долгов лежал в ручье выше по течению, под ольхой. Винтовку держал над водой.

Пулемёт бил по ольхе. Сверху сыпались листья и сучья.

– Вправо! В болото! Голову ниже! – скомандовал Климов.

Пошли по ручью, согнувшись, по пояс в воде. Правая нога слушалась плохо. По бедру текло горячее и уходило в холодную воду. Ручей вывел в болотце, в осоку и кочки. Климов упал за кочку, Долгов рядом.

Над опушкой взлетела ракета. Долгов упал лицом в мох раньше, чем Климов открыл рот.

Ракета повисла и пошла вниз. Зелёная.

С опушки пошли немцы. Климов видел их сквозь осоку: двое, ещё двое. Двигались перебежками, прикрывая друг друга. Дошли до горящего мостика, постояли. В болото не полезли. Пулемёт дважды наугад прочесал осоку и замолчал.

Высоко взял, подумал Климов. Но сейчас чужие ошибки играли им на руку. Долгов не издавал ни звука.

Климов лежал, уткнувшись подбородком в мох, и смотрел, как догорает мотоцикл. Мотоцикл в роте один. Обратно не привезли.

Зелёную ракету он уже видел. Четыре дня назад, над лугом у берёзы. Зелёных ракет у немцев, наверное, хватает на всю армию. Климов запомнил.

* * *

Пуля прошла по наружной стороне бедра, вскользь. Разорвала штанину и кожу. Крови много, но кость цела. Климов перетянул бедро бинтом из пакета. Долгов держал край и затягивал узел. Руки у Долгова не дрожали.

Шли болотом, потом лесом, по солнцу. Климов хромал. Долгов предложил плечо, Климов отказался. Через километр согласился. Пошли медленнее, чем раньше, но ровнее. Хромата Климова задавала ритм: шаг-пауза, шаг-пауза: Долгов подстраивался, не жалуясь.

Климов морщился от боли, но шёл дальше, стиснув зубы и не останавливаясь.

– Привал бы, – осторожно заметил Долгов.

– Дойдём, – отрезал Климов.

– Дойдём, – согласился Долгов, но через сотню шагов всё же свернул к поваленному дереву, усадил Климова и молча протянул флягу.

Тот взял, отпил немного, вернул. Двинули дальше.

Нога ныла ровно. Климов прикидывал счёт: единственный мотоцикл с половиной бака, четверть канистры бензина, штанина и кусок шкуры с бедра. На полигоне за ошибки платили курсанты: отжиманиями, нарядами, двойками. Сам Климов один раз заплатил стыдом перед посредником. Здесь платили всерьёз. Цена, если честно, вышла божеская. Немецкий пулемётчик мог взять на полметра левее.

Долгов долго молчал. Потом спросил, глядя под ноги:

– Товарищ старшина, мы же этой дорогой ехали?

– Этой, – подтвердил Климов.

– Оттуда?

– Оттуда, Миша.

Долгов покраснел.

– Запомни, – добавил Климов. – Туда одной дорогой, обратно другой. Даже если торопишься. Особенно если торопишься.

– Запомнил.

Климов теперь тоже запомнил.

* * *

К развилке вышли в десятом часу. Рота сидела в лесу у дороги. Их увидели издали: хромающий старшина и Долгов с двумя винтовками. Без мотоцикла.

Громов поднялся навстречу.

– Березино немецкое, товарищ лейтенант, – сообщил Климов. – Мост их. Машины всю ночь идут на восток. На этом берегу у въезда на мост пушки, две или три, в окопах, стволами на запад. Пулемёт у крайних хат, второй на насыпи.

Громов слушал, не перебивая. Потом посмотрел на ногу.

– А где мотоцикл?

– Вернул хозяевам, – хмыкнул Климов. – У ручья, на обратной дороге. Там у них заслон. С рассвета.

– Обратно ехали той же дорогой? – уточнил Громов.

– Той же, – Климов не стал скрывать.

Громов потрогал пальцами застёгнутый ворот.

Буров подошёл сбоку и глянул на мокрую бурую штанину.

– Анна Сергеевна тебя теперь, Коля, точно утопит, – вздохнул он. – И река рядом.

Громов ушёл к комбату. Вернулся через полчаса.

– Доложил, – произнес он. – Сказал, что посылал человека проверить дорогу для обоза.

– А комбат?

– Спросил, где обоз.

Климов не ответил. Громов посмотрел на дорогу и добавил:

– Разведка полка вернулась ночью. Видели то же, что и вы. Дивизия не меняет приказ: к трём часам дня выйти к переправе и сбить немцев с моста.

Дорога уходила на восток: к ручью, к сгоревшему мостику, к реке.

– Дорогу покажете? – спросил Громов.

– Покажу. – Климов встал. Нога держала. – Только не ту, по которой ехал.

Рота поднялась и пошла к Березине.

Глава 12

К полудню небо на западе затянуло. Жара не спадала. Гимнастёрки липли к спинам. Над Березиной висел дым.

Полк подходил к городу теми же дорогами, по которым Климов ехал ночью. Батальоны разворачивались в сосняке за полтора километра от реки. Дальше лежало поле, за полем огороды и хаты. За хатами поднималась насыпь, по насыпи дорога шла на мост.

Громов вернулся от комбата с приказом.

– Атака в три часа дня, после артналёта, – передал он. – Первая рота по дороге, на мост. Мы правее, через огороды на насыпь. Полковая артиллерия подавит пушки у въезда.

– Сколько у полковой снарядов? – спросил Климов.

– Я спросил. Мне не ответили.

Климов посмотрел на поле. Картофель, низкий, по щиколотку. Метров семьсот до плетней, и ни одной складки.

– Пулемёт у крайней хаты режет это поле вдоль, товарищ лейтенант. Второй, на насыпи, – наискось. Разрешите посмотреть подход. Нужен час.

Громов глянул на его ногу. Штанина засохла бурым до колена.

– С вашей ногой? – Приподнял бровь Громов.

– С моей ногой и чужими глазами, – пояснил Климов. – Горелова возьму.

– Час, Климов. – Громов поправил планшет. – Ни минутой больше.

* * *

Горелов, бывший почтальон был рослым, сутулым и длинноруким. Ходил так, что за ним никто не поспевал. Климов шепнул ему в левое ухо, куда идти. Горелов повернул к нему правое.

– Сюда говорите, товарищ старшина, – попросил он. – В левое мне собаки налаяли. Пять лет на почте, всех собак района выслушал.

Вдоль края поля тянулась старая осушительная канава, заросшая осокой. Горелов нырнул в неё и пропал. Климов лёг в кустах на опушке и стал смотреть на хаты. Окна, плетни, колодец. У крайней хаты, со стороны поля, окно без рамы. Из такого окна хорошо стрелять.

Горелов вернулся через сорок минут.

– Канава до самых огородов, товарищ старшина. – Сел рядом и вытряхнул из сапога песок. – Сухая, по колено. Метров шестьсот. Немцев в ней нет.

– Хорошо. – Кивнул Климов.

– В конце, у плетня, сидит один. Курит. – Горелов натянул сапог. – Пулемёт у него за спиной, в хате. Смотрит в то окно, на поле.

– Что ещё?

– На том берегу, на горке, носят ящики. Миномёты, наверное. – Горелов подумал. – И к вечеру будет дождь.

Горелов смотрел на небо с тем же лицом, с каким докладывал про миномёты.

– Про дождь уверен?

– Уверен, – подтвердил Горелов. – Ласточки низко.

Через сорок минут Громов выслушал обоих у повозки, склонившись над картой.

– Взвод пройдёт канавой, – передал Климов. – Рябухин, хату надо взять тихо, пока первая рота не поднялась. Тогда пулемёт с насыпи останется один. Жук с правого бугра достанет его углом.

Громов ничего не добавил. Бойцы смотрели в его сторону, дожидаясь подтверждения.

– Рябухин. – Нахмурился Громов. – Слышал?

Рябухин стоял рядом, широкий, с короткой шеей. Его обожжённая щека блестела от пота.

– Слышал. Канавой так канавой.

* * *

Артналёт начался в три часа дня. Снарядов десять легло по въезду на мост. Два разорвались у насыпи, остальные ушли за реку. Стало тихо.

Полковая артиллерия сделала что могла.

Первая рота поднялась на дороге и пошла. Пушки ударили прямой наводкой сразу у въезда. Климов лежал в канаве третьим, за Рябухиным и Долговым, и видел перед собой только сапоги Долгова и осоку.

Ползти оказалось легче, чем ходить. Нога об этом не знала и болела одинаково.

Шестьсот метров ползком заняли двадцать минут. Над канавой свистело, но целили не в неё – немцы смотрели на дорогу.

Рябухин замер и поднял руку.

Плетень. За плетнём, на чурбаке, спиной к канаве, сидел немец. Пилотка на затылке, винтовка на коленях. Немец смотрел на дорогу, где лежала первая рота, и курил.

Рябухин посмотрел на Долгова. Показал пальцем: ты – нет. Сам вытянул нож из-за голенища и перелез плетень так, что плетень не скрипнул. Огород перемахнул в два прыжка. Немец начал оборачиваться и не успел. Рябухин опустил его на землю тихо, придержав за плечи. Вытер нож о немецкий рукав. Махнул рукой.

Окно хаты смотрело на поле. К нему, вдоль стены, подобрались вчетвером. Пулемёт в хате бил короткими прямо по дороге. Рябухин снял с пояса две гранаты и взвёл. Глянул на Климова.

Климов кивнул.

Рябухин бросил одну, за ней сразу вторую. В хате дважды ухнуло. Из окна вылетела пыль и солома. Пулемёт замолчал.

– Вперёд! – крикнул Климов.

Взвод полез через плетни. Из-за хаты выскочил немец без каски, Долгов выстрелил с колена, немец сел на землю. Второй побежал к насыпи и упал сам, споткнувшись о грядку. Кочетов добил его из винтовки.

Пулемёт на насыпи развернулся на огороды. Очередь прошла по плетню и по яблоне: полетели щепки. Взвод лёг.

С правого бугра длинно и часто ударил трофейный: с тем немецким треском, который ни с чем не спутаешь. Пулемёт на насыпи захлебнулся, ещё раз ударил и замолчал.

До въезда на мост оставалось метров сто пятьдесят. Климов видел пушки в окопах. Стояли низко и смотрели стволами на дорогу. Расчёты стреляли по первой роте и не смотрели на огороды.

Сто пятьдесят метров. Если первая рота поднимется сейчас…

Первая рота не поднялась. Лежали на дороге и не двигались.

Громко хлопнуло на том берегу. Потом ещё раз. В огороде, метрах в тридцати, встал куст земли. Второй – у колодца. Миномёты. Горелов не ошибся.

Мины пошли часто, по огородам и по хатам. Пушки у въезда развернули. Первый снаряд ударил в сарай, сарай сложился.

Над насыпью взлетела ракета, повисла и пошла вниз. Зелёная.

Климов смотрел на ракету, пока она не погасла. Третий раз. У берёзы, у мостика, здесь. Зелёных ракет у немцев точно хватит на всю армию. Но эта рота почему-то всё время оказывается там же, где и он.

С насыпи перебежками пошли немцы. Всё делали грамотно, двумя группами.

Посыльный от Громова, незнакомый парень из второго взвода, свалился в канаву рядом.

– Товарищ старшина! – обратился он к Климову. – Лейтенант приказал: отходить! Первая рота отходит!

– Слышал. – Климов повернулся. – Рябухин! Раненых первыми в канаву. Потом взвод, по одному. Кочетов, со своими – за ними. Жук остаётся. Трое со мной.

– Ты-то куда со своей ногой? – спросил Рябухин.

– Туда же, куда и все, – без сомнений ответил Климов. – Только последним. Бегом.

Рябухин посмотрел на него, тяжело вздохнул и развернулся.

– Слыхали? Раненых в канаву! – передал остальным.

Раненых оказалось трое. Одного несли на шинели, двое ползли сами. Четвёртый, новенький из третьего отделения, лежал у колодца лицом в грядку. Его тоже вытащили.

Жук перебрался с бугра к угольнику плетня, Кулагин лёг рядом с коробкой. Пулемёт бил короткими по перебежкам, в один конец, потом в другой. Немцы ложились. Поднимались и снова ложились.

– Ствол! – крикнул Жук.

Кулагин сунул ему рукавицу. Жук вывернул раскалённый ствол, бросил на грядку и вставил запасной. Десять секунд. Пулемёт снова заговорил.

– Сколько лент? – спросил Климов.

– На эту хватит, – отозвался Жук, не оборачиваясь. – На следующую, может, тоже. На третью – уже нет.

Климов считал про себя. Канава. Последний из взвода нырнул в неё у плетня. Ещё минута.

– Всё. Уходим. Жук – первым.

Жук выдернул пулемёт и пошёл канавой, пригибаясь. Кулагин следом. Климов отходил последним, с двумя стрелками. Периодически приходилось оглядываться. Обоих стрелков оставили у плетня буквально на две минуты: выстрелить по разу, если кто сунется в огород, и бегом.

Мина разорвалась сзади у самой канавы. Климова толкнуло землёй в спину. Нога подвернулась, и он почувствовал, как под бинтом снова потекло. Штанина потяжелела.

Стрелки догнали его через три минуты. Оба целые.

– Сунулся один, – доложил старший. – Лёг. Больше не лезли.

Шестьсот метров обратно Климов шёл согнувшись, иногда на четвереньках. В конце канавы его ждал Горелов. Стоял, не пригибаясь, будто пули его не касались.

– Товарищ старшина, – сообщил Горелов. – У вас штанина опять мокрая.

– Ты товарищу старшине куда должен смотреть? – спросил Климов. – Правильно, в глаза.

Громов ждал на опушке, у сосны. Посмотрел, как из канавы вылезают последние, и как на шинели несут раненого.

– Хата? – коротко спросил он.

– Взяли. И отдали.

– Видел. – Громов нажал пальцами на веки. – Первая рота до плетней не дошла. Если бы поднялась вовремя…

– Не поднялась бы, товарищ лейтенант. Пушки били прямой наводкой вдоль дороги. Там бы все и легли.

Громов посмотрел на дорогу, где санитары подбирали раненых первой роты.

– Знаю, – сказал он. – Комбату доложу, что пятая дошла до огородов и вернулась со своими.

Чуть в стороне Кочетов сидел на корточках, вытряхивал землю из-за воротника и ворчал:

– Канавой, канавой. Я бы и полем прошёл.

– Ты бы прошёл, – согласился Рябухин, не поворачиваясь. – Лёжа. До утра.

Кочетов неожиданно для себя засмеялся. Затих и огляделся. Свидетелей хватало.

* * *

Обер-лейтенант Штайнбах смотрел на огороды с крыши мельницы у насыпи.

Мельница стояла выше хат, и с крыши открывался вид на всё. Хорошо просматривалась дорога и поле, чернели огороды, разбросанные позади хат, виднелись худые заборы. Ровная стена сосняка за полем казалась бесконечной. Утром обер-лейтенант сам выбрал это место. Брандт ворчал, что лестница гнилая и что офицеру роты незачем сидеть на крыше, как голубю. Штайнбах проверил лестницу и сел.

Русские шли по дороге так, как он ожидал – прямо на пушки. Батальон, может, меньше. Через десять минут на этой же дороге лежали все, кто не отошёл.

Справа, на огородах, всё вышло иначе.

Хату у поля взяли тихо. Часового Штайнбах не видел. Видел, как в окне хаты дважды ухнуло и услышал, как пулемёт замолчал. Потом с бугра справа снова ударил пулемёт. Штайнбах сразу узнал знакомый звук. Тридцать четвёртый. Его пулемёт, только с другой стороны.

Огонь с двух точек. Угол почти прямой: огороды и бугор.

Русские на огородах продержались ровно столько, сколько держался пулемёт. Отходили по одному, канавой, раненых несли первыми. Пулемёт ушёл последним. На огороде остались двое. Первый же, кто сунулся к плетню, получил пулю. Потом исчезли и эти двое.

Позицию дольше нескольких минут русские не держали, и это было необычно.

Штайнбах спустился вниз. Лестница выдержала. Брандт ждал у мельницы и курил.

– Ну? – спросил он.

– Тот же, – ответил Штайнбах.

Брандт вынул сигарету изо рта.

– Мотоцикл у ручья, – пояснил он. – Я смотрел. Эр двенадцать. Знак седьмой танковой на коляске, затёрт, но читается. Седьмая воевала под Минском.

– Знаю.

– Двое русских ночью проехали к городу, на рассвете вернулись обратно. Тем же путём. Ребята их ждали у ручья, как вы велели. – Брандт размял шею. – Машину жалко. Хорошо за ней смотрели. Цепь смазана, свечи чистые. Лучше, чем наши смотрят.

– Русские ушли в болото? – спросил Штайнбах.

– В болото, – подтвердил Брандт. – Сразу же. Не стреляли. Мы не полезли.

Штайнбах кивнул. Не полезли – и правильно.

Он достал записную книжку и открыл на странице от тридцатого июня. Перечитал. Огонь с двух точек под углом. Отход через две-три минуты. Заслон на пути отхода. Потом записал ниже:

«4.7. Березино. Огороды у мельницы. То же самое. Наш 34-й у русских. Утром у ручья – мотоцикл 7-й тд, двое. Ошибка: обратно той же дорогой».

Подумал и подчеркнул последнее слово.

«Ошибается. Хорошо».

– Что дальше? – спросил Брандт.

– Дальше они пойдут вдоль реки. Искать другую переправу. – Штайнбах убрал книжку. – Пусть ищут. Переправ мало. Заправь машины, Брандт. И найди мне карту севернее.

* * *

Медпункт батальона стоял в сосняке. Раненые лежали на лапнике под навесом. Пахло смолой, кровью и карболкой.