Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Туго. – Она ослабила виток. – Но правильно. Посидите тут, боец, вас позже.

Тихонов сел на крыльцо, бледный, и привалился к перилам.

Женщина вытерла руки о полотенце, висевшее на гвозде, и только теперь посмотрела на Климова. Прямо, чуть снизу вверх.

– А у вас что?

– Ничего.

– А ухо?

Ухо. Корка засохшей крови у Климова так и осталась со вчерашнего дня. Умыться он умылся, а про ухо забыл.

– Вчерашнее. Контузия.

– Сядьте.

– Мне в роту, товарищ…

– Военфельдшер Зорина. Сядьте, старшина. Тридцать секунд.

Климов сел на ступеньку рядом с Тихоновым. Зорина сняла фонарь с гвоздя, повернула ему голову к свету. Пальцы у неё оказались сильные, жёсткие, но не грубые. Она осмотрела ухо, потом зрачки, потом заставила проследить глазами за пальцем.

– Звенит?

– Меньше.

– Тошнит?

– Вчера тошнило.

– Голова?

– Гудит.

– Свежей крови не вижу, – сказала Зорина и вернула фонарь на гвоздь. – Но ухо надо толком смотреть, с инструментом. Начнёт кружиться голова или двоиться в глазах – придёте ко мне. Сами. Не дожидаясь, пока принесут.

– Если будет куда прийти.

– Я найду куда, – сказала Зорина таким тоном, что спорить расхотелось.

Тело ничего про неё не сказало. Ни имени, ни тепла, ни занозы. Новый человек. Может, из мобилизованных: ещё неделю назад районная больница, а теперь вот она здесь. На полигоне медики говорили с Климовым тем же тоном. Видимо, это у них не меняется никогда.

Во двор, скрипя, въехала повозка. Лошадь фыркнула, учуяв кровь. Буров слез с передка, не торопясь, и откинул с кузова плащ-палатку.

– Анна Сергеевна, ещё трое. Двое ходячие, третий нет.

– Неси, Федя. Кравец занят.

Буров легко поднял третьего на руки и понёс в контору. Проходя мимо крыльца, глянул на Климова.

– Ехай, Коля, – сказал он. – Я тут при ней. Повезём дальше кого надо.

– Найдёшь нас?

– Я тебя, Коля, где хочешь найду. – Буров кивнул на мотоцикл. – Тебя теперь по запаху бензина искать можно.

Зорина уже стояла на коленях возле кого-то на траве. В сторону Климова она не смотрела. Климов завёл мотор и поехал.

* * *

Роту он нашёл у Карасей к часу ночи. Развилка, старый сад, за садом ров, заросший крапивой. Рота окапывалась вдоль рва. Лопатки стучали, кто-то ругался вполголоса, что под крапивой сплошные корни.

Громов стоял у крайней яблони и смотрел на север. Там небо так толком и не потемнело. Короткая ночь кончалась, не успев начаться.

– Сдали? – спросил Громов, не оборачиваясь.

– Сдал. Сидорчука на стол положили. Тихонов ждёт перевязки.

– Жук! Пришёл?

– Пришёл, – ответил из темноты Кулагин. – И я пришёл. Меня никто не спрашивает, а я тоже пришёл. Диски нёс.

– Тебя, Красавица, и так слышно, – отозвался Жук.

Климов спустился в ров. Долгов окапывался рядом с Шиловым. Копал молча и быстро, длинные руки работали без передышки. Шилов копал медленнее и всё время что-то бормотал.

– Шилов.

– Я, товарищ старшина.

– Докинул.

Шилов перестал копать. Посмотрел на старшину, потом снова воткнул лопатку в землю.

– А вы говорили, – фыркнул он. – «Посмотрим». Вот и посмотрели.

– Вот и посмотрели, – согласился Климов.

Он прошёл дальше вдоль рва. Люди спали прямо в недокопанных окопах, сидя, уронив головы. Кто-то жевал сухарь. Гуревич сидел на краю рва с блокнотом на коленях и ничего не писал. Просто держал блокнот.

С той стороны поля, от дороги, вверх взмыла ракета. Красная.

Климов не знал, какой сигнал она подавала. Но пускали её от дороги, совсем близко.

– Пока летит вверх – падай! – крикнул он.

Долгов лежал уже до того, как Климов закрыл рот.

Ракета повисла над полем и залила его красным. В этом свете рожь перед садом медленно шевелилась.

* * *

Дорогие читатели, если вам нравится история, поставьте, пожалуйста, лайк. Авторам приятно получать обратную связь.

Глава 7

Немцы молча ползли через рожь. Ракета погасла, и шевеление в колосьях пропало вместе с ней. Потом с поля по саду ударили короткими очередями сразу три автомата. С яблонь посыпались листья и зелёные яблоки.

– Не отвечать! – рявкнул Громов. – Ждать!

Климов лежал на краю рва рядом с Жуком. Жук ждал. Руки спокойно лежали на пулемёте, указательный палец – снаружи спусковой скобы.

Вторая ракета. Белая. Поле залило светом, и Климов увидел их. Метрах в шестидесяти, редкой цепью, серые спины между колосьями. Ближние уже поднимались для броска.

– Огонь!

Ров затрещал. Жук дал длинную очередь, потом короткую, потом снова длинную. Серые фигуры попадали. Не все от пуль – большинство просто легли. Ракета догорела, и снова стало темно.

Дальше пошло по кругу. Ракета, огонь, темнота. Немцы подбирались, их прижимали, они отползали и подбирались снова. Между ракетами Климов перебегал вдоль рва. Подносил патроны, проверял, кто живой, переставлял людей. Его самого учили этому по учебникам и схемам, а он учил других на полигоне. Ночью без света оно выглядело иначе – свои и чужие на одно лицо, как он говорил часовому.

Около трёх Кулагин крикнул, что кончаются снаряжённые диски. Климов подхватил два запасных, уже набитых патронами, и пополз к пулемёту. Где-то справа хлопнула граната. Что-то горячее чиркнуло по левому предплечью, выше запястья. Климов дополз, передал диски и только тогда посмотрел.

Пуля или осколок вспороли рукав и кожу под ним. Длинная, неглубокая борозда. Кровь шла, но лениво. Царапина.

Климов достал индивидуальный пакет, перевязал руку, придерживая конец бинта зубами. Опустил рукав. Никто не видел. Говорить было некому и незачем.

К рассвету немцы отошли. Без суеты, как на хуторе. Последняя ракета, зелёная, ушла вверх уже далеко за полем. Над рожью поднималось солнце, и в его свете Климов увидел остатки атаки – десяток тел, рюкзак, разбитый автомат…

Мохов доложил о двух раненых. Свою царапину Климов в счёт не поставил. Убитых не оказалось. Для такой ночи почти чудо.

– Красавица, – окликнул Жук, отваливаясь от пулемёта. – Ты сколько дисков набил?

– Восемь.

Жук усмехнулся:

– А я сколько выпустил?

– Девять. – Кулагин тут же нашёлся: – Один ты мне должен.

– Я тебе всю жизнь должен, – согласился Жук и закрыл глаза.

* * *

Днём пришёл приказ отходить за Волму.

Чижов передал его голосом Громова, и Громов это вытерпел. Полку предстоял ночной марш, километров тридцать на юго-восток. Триста пятьдесят пятый прикрывал отход дивизии слева. Пятая рота прикрывала батальон с левого фланга. Значит, всё, что придёт с левого фланга, придёт к ним первым.

До вечера сидели в лесу у Карасей, под соснами. Днём над дорогами висели самолёты. Они ходили парами, низко, неторопливо, и стреляли по всему, что двигалось. На открытые участки днём старались не выходить. Пахло нагретой смолой. Люди спали вповалку, накрывшись ветками.

Климов тоже попробовал поспать и не смог. Рука ныла. Он развязал бинт, посмотрел. Края борозды покраснели. Ничего страшного. Наложил новую повязку из запаса санинструктора и снова опустил рукав.

Громов позвал его к вечеру. Лейтенант сидел на поваленной сосне с картой на коленях. Нашей, затёртой. Немецкую он берёг и доставал редко.

– Маршрут вот, – Громов провёл карандашом. – Лесом до этой деревни, потом полем к большаку. Большак ведёт к переправе. Нам на большак выходить вот тут, на развилке. Около полуночи.

Климов посмотрел на развилку. Большак шёл к ней с севера. С севера, где немцы.

– Товарищ лейтенант, разрешите сначала самому до развилки доехать. Пока светло. Посмотрю, что там на большаке.

Громов поднял на него глаза.

– Один?

– С Долговым. Большак с севера идёт. Если немцы по нему едут, они там будут раньше нас. Лучше узнать сейчас, чем в полночь.

Громов посмотрел на развилку, потом на старшину. Застегнул планшет.

– Час, – решил он. – Не вернётесь через час – рота выходит без вас.

– Есть.

* * *

Мотоцикл шёл по лесной дороге легко, на второй передаче. Долгов сидел в коляске, обхватив винтовку, и вертел головой. Каска у него съехала на затылок. Климов кивнул на неё. Долгов поправил каску и снова принялся смотреть по сторонам.

Лес кончился. Дальше поле, за ним деревня, двадцать дворов вдоль одной улицы. Пустая. Ни дыма, ни собак, ни людей. Ставни закрыты, у одного двора брошена телега с задранными оглоблями. Климов проехал деревню на малом газу. Долгов держал винтовку у плеча и смотрел на окна.

За деревней дорога пошла в гору. На макушке холма стояла часовня, белёная, с покосившимся крестом. Климов заглушил мотор под склоном, не доезжая до гребня.

– Дальше пешком. Винтовку возьми.

Они поднялись к часовне, пригибаясь, и легли в траву у её стены.

Сверху было видно обе дороги. Внизу, километрах в двух, развилка. Там их дорога сходилась с большаком, шедшим с севера. Большак огибал подножие холма и тянулся дальше через поля. На ближнем его участке, метрах в восьмистах от часовни, клубилась пыль.

Климов прищурился и пожалел об отсутствии бинокля.

– Мишка. Ты глазастый. Что там?

Долгов смотрел долго, приоткрыв рот.

– Мотоциклы, товарищ старшина. Впереди. Штук пять. Потом что-то большое. С колёсами спереди и гусеницами сзади. Три. Нет, четыре. Потом машины. Много.

Полугусеничные бронетранспортёры. Похоже, двести пятьдесят первые, отметил Климов про себя. Из той же книжки, что и чешские танки. Книжки, оказывается, врали меньше, чем он думал. Пехоту с этого расстояния не разглядеть.

– Быстро идут?

Долгов подумал.

– Не быстро. Как лошадь рысью.

Километров пятнадцать-двадцать в час. До развилки им оставалось около трёх километров по дороге. Минут десять-пятнадцать, если не остановятся. Рота выйдет туда около полуночи, а немцы могут занять развилку ещё засветло. Выставят охранение – и всё. Перекрёсток посреди чистого поля, лучше места не придумаешь.

Климов вдруг очень ясно увидел, как всё будет: колонна в темноте выходит на большак, рота растянута, повозки, раненые, Буров с лошадью. Тишина. Потом ракета. Четыре бронетранспортёра с пулемётами из темноты, в упор.

Климов отогнал картинку.

– Уходим.

Обратно Климов гнал на третьей передаче. По деревне проскочил, не сбавляя. На лесной дороге мотоцикл подбрасывало так, что Долгов держался за борт коляски обеими руками и молчал. Ветки хлестали по каскам.

Громов стоял у поваленной сосны. Рота уже строилась.

– Сорок минут, – сказал Громов, глядя на часы. – Ну?

– К развилке уже должны подойти немцы. Мотоциклисты и четыре бронетранспортёра. Когда мы их заметили, до неё оставалось километра три. Идут с севера по большаку. За ними машины.

– Сами видели?

– Колонну видели оба. Бронетранспортёры Долгов разглядел. Я только силуэты.

Громов развернул карту. Смотрел недолго.

– Развилку обходим, – решил он. – Вот здесь, по лесу, есть просека. Выходит на большак километрах в трёх южнее. По просеке и без повозок тяжело. С повозками ещё тяжелее. Но пройдём.

– Пройдём, – согласился Климов.

– Чижов! – Громов поднял голову. – К комбату. Бегом. К развилке подходит немецкая колонна, с бронёй. Пятая обходит лесом, через просеку. Пусть батальон тоже не выходит на развилку.

Чижов исчез в соснах. Громов поправил воротник.

– Рота, за мной. Без разговоров. Курить запрещаю.

* * *

Шли всю ночь.

Просека заросла молодым березняком по пояс. Повозки цеплялись колёсами за пни, лошади храпели. Буров вёл свою гнедую под уздцы и всю дорогу тихо и ласково что-то ей говорил. Климов не разбирал слов. Похоже, лошадь разбирала.

Мотоцикл толкали вчетвером. По просеке он не шёл, проваливался в мох. Шилов толкал и ругался шёпотом.

– Товарищ старшина. Может, бросим его, а? Немцам на радость.

– Не бросим.

– Он же нас всех угробит. Мы на нём грыжу наживём.

– Наживёшь грыжу – Зорина тебя к хирургу отправит.

– Кто такая Зорина?

– Заработаешь грыжу – познакомишься.

Около полуночи, когда просека вышла к оврагу, с севера донеслась стрельба. Далёкая, частая. Пулемёты. Потом взрывы, глухо, один за другим. Над лесом, километрах в трёх, поднялось зарево.

Рота остановилась, не дожидаясь команды. Все смотрели в ту сторону.

Похоже, горело на развилке. Если так, кто-то там всё-таки вышел на большак. Обоз соседнего полка или отставшие – Климов не знал. За деревьями ничего не разглядеть.

– Пошли, – негромко скомандовал Громов. – Не стоять.

Рота пошла дальше.

Климов шёл в хвосте колонны и смотрел, кто отстаёт. Отставали почти все. Громов велел делать через каждый час по десять минут привала. Климов следил, чтобы на остановках подтягивались отставшие. На привале люди падали там, где стояли, и засыпали раньше, чем касались земли. Климов шёл вдоль лежащих и заставлял тех, кто жаловался на ноги, проверить портянки.

– Разуйся. Перемотай. Сухой стороной к пятке.

– Товарищ старшина, мне бы так полежать…

– Сотрёшь ногу – дальше не пойдёшь. Дальше не пойдёшь – останешься. Перемотай.

Перематывали. Ругались, но перематывали. Кто-то пустил по цепи, что старшина знает какой-то особый способ мотать портянки, от которого ноги вообще не устают. Кулагин уже к рассвету сочинил историю, что этот способ старшина подсмотрел у пленного японского генерала на Халхин-Голе. Генерал ходил пешком от Монголии до Читы и ни разу не стёр ноги.

– Брешешь, – фыркнул Жук.

– Сам видел, – заявил Кулагин.

– Ты? На Халхин-Голе?

– Ну не сам. Мне рассказывал парикмахер, который брил того генерала.

Жук вздохнул так, что вздох услышала вся колонна.

Рука у Климова горела. К рассвету бинт присох и тянул кожу. Климов не трогал. Трогать было некогда.

* * *

Санитарная повозка батальона нагнала роту на рассвете, у опушки, когда до Волмы оставалось километров пять. Она шла следом за ротным обозом и отстала на просеке. С ней шли ходячие раненые и Зорина.

Анна Сергеевна шла пешком рядом с повозкой третью ночь подряд. Ноги давно перестали болеть и просто гудели. За ночь умер один из третьей роты. Сидорчук из пятой, раненный в живот, лежал на повозке живой, с серым лицом. Шансов она ему давала половину. Половина на войне и с такой раной – это много.

На опушке пятая рота повалилась в траву отдыхать. Зорина прошла вдоль лежащих. Смотрела на ноги, на повязки, на лица. Ходила быстро и молча, как привыкла в районной больнице. Не спрашивала, как дела – видела сама.

Старшина пятой роты сидел под сосной и разговаривал с сержантом, у которого была обожжена щека. Вернее, говорил старшина. Сержант слушал и курил, глядя в сторону.

Климов. Сутки назад привёз раненого на трофейном мотоцикле и сидел на её крыльце, пока она смотрела ему ухо. Терпеливо сидел. Старшины так не сидят. Старшины, которых она видела за неделю войны, отмахивались, ворчали, говорили «некогда, доктор» и уходили. Этот сел, когда велели, и отвечал на вопросы.

Зорина остановилась неподалёку и посмотрела на него внимательнее.

Левую руку старшина держал как-то бережно. Не прижимал к себе, но и не давал ей ничего касаться. Рукав на предплечье потемнел и задубел. Пот так рукав не красит.

– Старшина, – позвала она.

Старшина поднял голову.

– Товарищ военфельдшер.

– Рукав закатайте.

Старшина помедлил. Совсем чуть-чуть. Но она заметила.

– Ерунда, товарищ военфельдшер. Царапина.

– Тем более закатайте. Если ерунда, мне на неё тридцать секунд.

Сержант со щекой перестал курить и повернул голову. Климов вздохнул и закатал рукав.

Бинт присох к коже. Под бинтом виднелась кровь, бурая, засохшая. По краям повязки кожа покраснела и припухла.

Зорина присела рядом и молча стала размачивать бинт кипячёной водой из своей фляги. Снимала медленно, по краю. Старшина не дёрнулся ни разу.

Борозда длиной с ладонь, неглубокая. Края воспалились. Ещё сутки в такой жаре, в поту, под грязным рукавом – могло и нагноиться. А там как повезёт.

– Когда? – спросила она.

– Вчера под утро. У Карасей.

– Почему не пришли к санинструктору?

– Некогда было.

– А теперь есть когда?

Старшина смутился:

– Виноват.

Зорина достала из сумки флакон, смочила марлю и обработала кожу вокруг раны. Старшина втянул воздух сквозь зубы, но рукой не дёрнул.

– Слушайте меня, старшина, – сказала она низко и негромко. – Я ещё в больнице таких царапин насмотрелась. Сначала «ерунда», а потом лихорадка и хирург. Вы мне нужны с двумя руками. И роте своей вы нужны с двумя руками. Ещё раз спрячете, я с вас гимнастёрку сниму прилюдно. Целиком. И при всей роте осмотрю. Вы меня поняли?

Сержант со щекой отвернулся. Плечи у него подозрительно вздрогнули.

– Понял, товарищ военфельдшер, – кивнул Климов. – Правильно ругаете.

Зорина подняла на него глаза. Ругать она умела и ругала часто. Ей обычно отвечали обидой, руганью или молчанием. «Правильно ругаете» ей не отвечал никто.

– Это что, старшина, вы шутите?

– Нет. Правильно ругаете. Я бы своих так же.

Она перевязала руку заново, чисто и аккуратно, и закрепила бинт булавкой.

– Завтра утром ко мне. Где бы я ни была.

– Есть.

Зорина поднялась. Сзади, за её плечом, кто-то кашлянул.

Она обернулась. Перед ней стоял высоченный боец, красивый, как с плаката. Умытый, хотя всю ночь шёл по лесу. Каска под мышкой, волосы приглажены ладонью.

– Товарищ военфельдшер, – сказал он проникновенно. – Разрешите обратиться. У меня тоже рана.

– Где?

– На сердце, товарищ военфельдшер. Как вас увидел. Сквозная.

Неподалёку под сосной лежал жилистый ефрейтор с ручным пулемётом. Глаза он закрыл, но Зорина могла поклясться, что ефрейтор не спит.

– Фамилия? – спросила она.

– Кулагин. Виктор. Двадцать один год, не женат, характер золотой.

– Сердце, Кулагин, не по моей части, – сказала Зорина. – Это к политруку.

– А если я к вам по ногам? Ноги у меня стёртые.

– Покажите.

Кулагин растерялся. Ноги, видимо, стёрты не были. Он помялся, стащил один сапог и размотал портянку. Кожа на пятке была целая.

– Красавица, – сказал ефрейтор, не открывая глаз. – Ты портянки сначала постирай. А то товарищ военфельдшер в обморок упадёт. И ни тебе ухаживаний, ни мне второго номера.

Вокруг захохотали. Кулагин покраснел до корней приглаженных волос, но не отступил.

– Это Жук, товарищ военфельдшер, – сказал он с достоинством. – Он мне завидует. У него с женщинами не выходит. Только с пулемётом.

– С пулемётом надёжней, – гоготнул Жук.

Зорина, сама того не желая, улыбнулась. Первый раз за неделю. Улыбнулась и тут же рассердилась на себя за это.

– Обувайтесь, Кулагин. Нога цела. Сердце оставьте политруку. Свободны.

Она развернулась и пошла дальше вдоль лежащих. Шла и чувствовала спиной, что Кулагин смотрит ей вслед. И что ефрейтор с пулемётом тоже смотрит. Только на Кулагина.

У ротной повозки её ждал Буров. Он сидел на передке и держал вожжи.

– Как он? – спросил Буров, кивнув на старшину.

– Жить будет. Если не дурак.

Буров подумал.

– Он, Анна Сергеевна, не дурак. Он упрямый. Это другое.

Зорина посмотрела назад, под сосну. Старшина уже стоял и что-то объяснял лейтенанту, показывая перевязанной рукой на юг, туда, где за лесом должна была быть река.

С запада, низко над соснами, донёсся гул моторов. Много. Ровный, тяжёлый, нарастающий.

Старшина задрал голову и крикнул что-то на всю опушку. Рота разом бросилась в лес.

Глава 8

– Воздух!

Климов упал под корни сосны. Рядом, ломая папоротник, валились другие. Гул накрыл опушку, тяжёлый и ровный, с веток посыпалась хвоя.

Самолёты прошли низко, тройками. Двухмоторные, серые снизу, с чёрными крестами на крыльях. Климов насчитал девять. По опушке немцы не ударили. Ушли на юг, к реке.

Через минуту за лесом загрохотало. Земля под животом вздрагивала раз за разом, долго и ровно. Потом стихло. Над лесом поднялся серый столб дыма и повис в безветрии.

– Переправу бомбят, – сказал Громов. Поднялся, отряхнул колени, поправил ворот. – Могут вернуться. Рота, шаг прибавить. Надо успеть на тот берег.

Немцы ушли. Надолго ли – Климов проверять не собирался.

К реке вышли примерно через час. Деревянный мост на сваях, метров шестьдесят, стоял целый. Бомбы легли на подъезд с этой стороны. Дорогу перед мостом перепахало воронками. В кювете лежали перевёрнутые повозки, рядом в постромках бились две лошади. Третья уже не билась. Горела полуторка, и над ней дрожал горячий воздух.

Гнедая у Бурова встала и захрапела. Буров снял пилотку и прикрыл лошади глаза. Сказал что-то в ухо. Лошадь постояла, переступила и пошла. Буров вёл её мимо воронок и пилотку не убирал.

Бойцы перебежали мост повзводно. Следом провели повозки и перекатили мотоцикл. Настил гудел под ногами. Внизу текла Волма, неширокая, бурая, с медленными водоворотами у свай. Под последним пролётом, по пояс в воде, возились сапёры. Крепили к сваям ящики, тянули провод на берег.

Провод уходил в кусты. Там на патронном ящике сидел худой лейтенант с сапёрными эмблемами и курил. Перед ним стояла подрывная машинка.

– Ваши ещё есть? – спросил он Громова.

– Из нашего батальона – последние. За нами ещё арьергард восемьдесят пятого полка.

– Их дождёмся. Потом уже немцы. – Сапёр посмотрел на мост, потом на машинку. – Редин. Если что, я тут. До последнего.

– До последнего чего? – встрял Кулагин.

– Танка, – объяснил Редин и затянулся.

* * *

Позицию роте дали на правом фланге полка. Пологий склон над рекой, правее моста, у воды ивняк. За склоном поле, за полем деревня. Реку видно километра на два: вверх до изгиба, вниз до плёса с песчаной отмелью.

Климов прошёл по склону и посмотрел на реку. Потом на отмель. Потом снова на мост.

– Товарищ лейтенант. Второй взвод бы ниже. К ивняку у отмели.

– Почему?

– Мост будут брать в лоб. Но не только мост. У отмели мелко, берег пологий. Если у них лодки, спускать будут там.

Громов глянул на отмель.

– Рябухин. Второй взвод – туда.

Рябухин тоже посмотрел на отмель. Кивнул и повёл людей вниз.

Окапывались до восьми. Потом Климов показал Громову край поля позади склона. Лейтенант кивнул. Климов велел копать ещё.

– Запасные. Метров на сто назад, по краю поля. Неглубоко, хоть по колено.

– Товарищ старшина, – простонал Шилов. – Мы одни-то еле вырыли. Ночь не спали.

– Первые вы выкопали немцам. Вторые себе.

– Это как?

– Увидишь.

Шилов посмотрел на старшину, на поле, на лопатку. Плюнул на ладони и пошёл копать. Ворчал художественно, на всю роту, но копал.

К половине девятого пришла кухня. Повар Пахомов, обиженный на весь свет, раздавал кашу полными черпаками и косился на старшину. Климов промолчал. Немцы пока не лезли. Пусть люди поедят.

Кулагин сидел на бруствере с котелком и рассказывал. Вокруг собралось полвзвода.

– … и она мне улыбнулась. Сам видел. Вот так. – Кулагин показал, как. Вышло неубедительно. – Значит, есть надежда.

– Она Бурову тоже улыбалась, – сказал Жук. – За лошадь.

– Бурову за лошадь, а мне за характер.

– У Бурова хоть лошадь есть. А у тебя что?

Круглолицый боец из первого взвода, Рыжов, захохотал с полным ртом. Каша пошла не в то горло. Рыжов побагровел, выпучил глаза и закашлялся. Жук отобрал у него котелок. Рыжов согнулся, прокашлялся, выплюнул кашу на траву и вытер слёзы.

– Ешь молча, – посоветовал Жук. – Смеяться потом будешь.

– Так смешно же, – просипел Рыжов.

– Потом.

* * *

Около девяти из-за изгиба реки на дороге показались мотоциклы.

Немцы пытались проскочить переправу с ходу. Пять мотоциклов быстро шли к мосту, за ними два грузовика с пехотой. Слева загрохотала наша батарея. Головной мотоцикл всё же въехал на настил. Жук выбил водителя из седла короткой очередью. Головной мотоцикл развернуло поперёк моста. Второй врезался в него. Грузовики встали на подъезде, пехота посыпалась в кюветы. Ровно туда, где утренние бомбы оставили воронки. Теперь воронки служили немцам укрытием.

Пехота пробовала подняться дважды. Дважды ложилась. Через сорок минут немцы отошли за поворот, оставив десяток своих лежать. На мосту остались два мотоцикла. Один горел.

* * *

Около одиннадцати на дороге показались танки. Пять. За ними, растянувшись, шла пехота.

Головной танк выполз на подъезд, развернул башню и выстрелил по склону. Потом пошёл к мосту. Упёрся в горелые мотоциклы на настиле и спихнул их в воду. Въехал на мост.

Климов посмотрел на кусты, где сидел Редин. Кусты не шевелились.

Танк прошёл треть моста. Половину. Настил под ним прогибался и скрипел. Остальные танки вытянулись за ним по узкой дамбе. Пехота подтянулась к реке.

Взрыв ударил под серединой моста. Настил подбросило вверх вместе с танком. Пролёт переломился. Танк завалился набок и рухнул в Волму вместе с брёвнами, задрав гусеницу к небу. Вода вскипела. Среди обломков торчала часть борта, по течению поплыли щепки и масляные разводы.

Над рекой повисла тишина. Даже немцы не стреляли.

Потом второй танк дал задний ход и упёрся в шедший следом. Слева ударила наша артиллерия. Замыкающий танк вспыхнул, заперев остальным путь назад. Люди полезли из люков. Пехота залегла по кюветам. Рота ударила со склона, и немцы начали отползать, прикрывая друг друга. Пушки били по застрявшим на дамбе машинам, пока те не замолчали. Через полчаса у подъезда к мосту никто уже не двигался. Стояли подбитые танки и брошенные грузовики.

Про этот мост Климов когда-то читал. Одна строчка в мемуарах комдива: сапёр взорвал мост вместе с танком. Фамилию сапёра он тогда не запомнил.

Теперь запомнил.

Редин вылез из кустов, отряхнул колени и закурил. Руки у него не дрожали.

– До последнего танка, – сказал Кулагин с уважением.

– Последние ещё будут, – кивнул Редин на тот берег. – А этот так… – Он махнул рукой.

* * *

Около полудня над рекой появился самолёт. Один, высоко. Медленный, с крылом над кабиной. Ходил кругами над мостом, над склоном, над полем. Не стрелял и не бомбил. Смотрел.

Климов задрал голову, прикрыв глаза ладонью:

– Рама. Сейчас начнётся.

Кулагин тоже задрал голову.

– Какая ж это рама, товарищ старшина? Это костыль. Вон, ноги торчат.

Климов посмотрел ещё раз. Один фюзеляж, неубирающиеся стойки шасси. У рамы две хвостовые балки, перепутать трудно. А этот – костыль. Прокололся на ровном месте.

– На сборах так называли, – привычно свалил странность Климов.

– Это на каких сборах самолёты рамами зовут? Где окна стеклят?

– Где много болтают.

Климов побежал к Громову. Лейтенант уже стоял в окопе и смотрел на самолёт в бинокль.

– Корректировщик, товарищ лейтенант. Если нашу позицию засёк, скоро по нам ударят. Разрешите увести людей в запасные.

Громов опустил бинокль. Посмотрел на окопы, потом на поле позади.

– Уводите. Наблюдателей двоих оставить. В щелях у воды.

Артиллерия ударила через двадцать минут. Снаряды легли по склону, точно по первой линии, и пошли вдоль неё, раз за разом. Склон затянуло дымом и пылью. До запасных тоже долетали осколки. Бойцы вжимались в землю, но главные разрывы оставались впереди.

Кулагин лежал в неглубокой канавке рядом с Жуком и смотрел, как перепахивает их окопы.

– Немцам, значит, – задумчиво протянул он. – Понял.

– Ты, Красавица, с первого раза ничего не понимаешь, – подколол Жук. – С десятого – пожалуйста.

Через полчаса огонь оборвался. Наблюдатель у воды махнул рукой: на том берегу шевелились немцы. Громов дал команду возвращаться. Климов вскочил первым.

– На старые! Бегом!

* * *

Около трёх из-за реки заработали миномёты. Мины падали по склону и в воду, поднимая белые фонтаны. Потом пошли дымовые. Густой дым поплыл над рекой вниз по течению, к плёсу.

– Жук! – крикнул Климов. – К Рябухину, на отмель!

Жук уже бежал, пригибаясь, с пулемётом на плече. Кулагин гремел дисками следом.

Внизу у ивняка застучали винтовки, потом пулемёт Жука. Из дыма выплывали низкие, серые резиновые лодки, по пять-шесть человек в каждой. Гребли быстро и молча. Рябухин открыл огонь, когда лодки вышли из дыма на середине реки. Первая лодка осела и закружилась на течении. Вторая перевернулась. Третья ткнулась в отмель, немцы выпрыгнули в воду по колено. До берега добежали двое. В ивняке их встретил Рябухин со своими.

Короткая стрельба, удары, крик. Потом тишина.

Громов отправил Чижова к Рябухину с приказом: держать отмель до темноты. Чижов, низко пригибаясь и петляя, побежал через луг. Немцы с того берега заметили его на середине. Мина легла совсем рядом. Чижов кувыркнулся, сел, попробовал встать и снова сел.

Ближе всех оказался Климов. Пополз к нему по лугу, вжимаясь в траву. Над головой с того берега дважды прошла очередь.

Чижов сидел и держался за бедро. Между пальцами текло тёмное.

– Ложись, – сказал Климов и повалил его на бок.

Кровь шла непрерывно и быстро пропитывала штанину. Климов прижал рану перевязочным пакетом. Не помогало. Тогда он стянул с Чижова ремень и затянул выше раны. Кровь перестала сочиться сквозь повязку. Климов достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и клочок бумаги. Записал время, сунул бумажку под ремень.

– Это зачем? – Чижов смотрел на него круглыми глазами.

– Чтобы врач знал, когда затянули.

– Товарищ старшина, а приказ? Рябухину?

– Передам.

– Вы не так передадите. – Чижов вдруг вытянул шею, и из него полез сухой, ровный голос ротного: – «Рябухину. Держать отмель до темноты. Без суеты». Вот так надо.

– Учту, – сказал Климов. – Лежи тихо. Сейчас вытащу.

Климов волоком дотащил Чижова до окопа, за воротник гимнастёрки. Чижов всю дорогу ругался. Голосом ротного, но такими словами, которых от ротного никогда не слышали.

В окопе Рыжов сидел на дне и держался за плечо. Рукав набух кровью – мина ударила в бруствер.

– Кашу так и не доел, – пожаловался он.

Мохов занялся ранеными. Климов доложил Громову, что Чижов не дошёл. Второго связного ротный отправил по оврагу. Тем же оврагом подогнал повозку Буров. Чижова уложили на солому. Рыжов залез сам, держа руку на весу.

– Дядя Федя, гони, – поторопил Чижов голосом ротного.

– Гнать будешь у себя на свадьбе, капитан херов, – ответил Буров и тронул вожжи.

* * *

Повозку Буров вёл оврагом, не торопясь. Бледный Чижов лежал на соломе и говорил не переставая. Про то, как бежал. Про мину. Про то, как старшина тащил его за шиворот. Рыжов сидел на краю, держался здоровой рукой за борт и молчал. На кочках ругался.

– Ты, Сеня, помолчи, – посоветовал Буров. – Кровь гоняешь.

– Не могу я молчать, дядя Федя. Меня ж первый раз.

– Ну, говори тогда. Только тише.

Буров слушал вполуха. Думал про Кольку.

Сосновка и Выселки стоят через речку. Колька мальцом бегал за Буровым в ночь, коней пасти. Потом вырос, ушёл в армию, остался на сверхсрочную. Домой приезжал редко. А три года назад не приехал совсем. Тогда, когда приехать было надо. Буров про это помнил и вслух не говорил. Не его дело.

После того Колька и засох. С людьми через губу, язык как бритва. В роте его боялись и не любили, и Колька, похоже, сам того хотел.

А теперь другой. Тихий, говорит мало, делает много. Людей не дёргает. Чижова вон из-под мин вытащил. Прежний тоже вытащил бы, трусом Колька никогда не ходил. Только потом обложил бы: зачем по лугу дураком бегал.

И письма. Мамкины письма Колька раньше держал на дне мешка, под котелком. Буров сам видел, как прятал. А теперь носит в нагрудном кармане. У сердца.

Смерть рядом прошла, рассудил Буров. Засыпало его в воронке по макушку. Полежал в земле – и встал другим. Бывает. У них в Выселках деда Митрофана молнией в поле положило – так дед завязал и потом сорок лет в рот ни капли.