Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 19

Ослик оказался речкой с топкими берегами и ивняком метра в четыре шириной. Деревня Смогиловка стояла на восточном берегу, на пологом склоне: два десятка хат, колодец и сады. За садами рожь. Жителей почти не осталось, а те, что остались, сидели по погребам и не высовывались.

– Опять река, – вздохнул Жук.

– Россия – страна речная, – просветил его Кочетов.

Полк собирался здесь с ночи. Шли поодиночке, взводами, остатками рот. Из второго батальона к утру набралось меньше половины.

Вторую роту Громов нашёл в садах на краю деревни. Тех, кто от неё остался: человек двадцать при одном сержанте. Сержант с серым лицом сидел под яблоней и курил.

– У опушки, – рассказывал он Громову, глядя вдаль. – На рассвете. Мы пошли из леса по дороге, там сухо. Только вышли – ракета зелёная. Пулемёты сразу с двух сторон. Ротного сразу, политрука тоже сразу.

Громов слушал, застёгнутый до горла, и молчал. Климов стоял за его плечом.

Зелёная ракета на рассвете – все по орднунгу.

Климов мог бы сказать об этом второй роте ещё вчера, у Сомров, только второй роты вчера рядом не было, были только танковый клин и разорванная колонна. Легче от этого не становилось.

– Вы-то как вышли? – спросил сержант.

– Болотом, – ответил Громов.

Сержант посмотрел на него, потом на старшину, набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул.

* * *

Окапывались до полудня. Мягкая жирная земля в садах копалась легко. Пятой роте достался край деревни у самой речки, от колодца до старой мельничной запруды.

Климов шёл вдоль окопов и смотрел.

Первую линию копали у плетней, как велел ротный. А позади, метрах в восьмидесяти, кто-то уже копал вторую. Без приказа.

У второй линии распоряжался Кочетов.

– Глубже бери, – хрипло командовал он своим. – Ты это не для немцев делаешь, а самому себе. Первые немцы перепашут, вторые нам.

Климов постоял, послушал. Кочетов его не видел.

– Товарищ младший сержант, а старшина велел? – спросил кто-то из людей Сомова.

– Старшина под Волмой велел. Один раз. – Кочетов воткнул лопату в землю. – Второй раз ему повторять некогда. Копай.

Климов развернулся и, никем не замеченный, пошёл дальше, к колодцу.

Буров тем временем пустил лошадей в сад, под яблони. Трава там стояла высокая и нетронутая, примерно по колено. Гнедая и обе пахомовские мирно паслись рядом, отгоняя хвостами мух. Власов сидел на меже и смотрел за ними.

– Хорошая трава, – заметил Буров, присев рядом со старшиной на бруствер. – Хозяйская. Видно, что косили каждый год, а нынче некому.

Помолчал и добавил, глядя на лошадей:

– Пусть хоть эти поедят. Немцу останется – немецкие сожрут.

* * *

Немцы пришли в третьем часу. Сначала по садам густо ударила артиллерия. После пристрелки – прямо по первой линии. Рота пересидела налёт во второй.

Из-за речки цепями поднялась пехота.

Жук лежал у колодца, Трошин рядом с запасными дисками. Сомов, проходя по окопу, на мгновение остановился над ними, посмотрел на Трошина, потом на Жука.

– Ты его там береги, – буркнул он Жуку.

– Он сам кого хочешь сбережёт, – отозвался Жук. – Механик же.

Подпустили к воде. Немцы полезли в речку, зашли по пояс, и тогда первая линия, в которую рота перебежала по ходам, ударила в упор. Жук с ДП бил от колодца вдоль берега. Немцы залегли в воде, пытались отползти назад, к ивняку.

У Жука заело на третьем диске. Жук выругался и рванул затвор. Трошин, не говоря ни слова, отобрал у него диск, перевернул, щёлкнул и сунул обратно. ДП заработал.

– Пружина, – бросил Трошин. – Подающая. У тебя её кто-то перетянул.

– Ты где этому… – Жук не успел закончить.

– Стреляй, – ответил Трошин.

Жук стрелял.

Через полчаса немцы ушли за речку, оставив в воде и на берегу два десятка своих. Из роты ранили троих. Ахмедов, только вернувшийся из санитарной повозки, получил вторую пулю в ту же ногу.

– Опять в ногу, – пожаловался он Зориной, когда его принесли. – Почему всегда в ногу? Говорят – голову ниже держи, а ноги-то всяко ещё ниже!

– Пробовать наоборот не стоит, – посоветовала Зорина.

Патронов после боя осталось по полторы обоймы на брата. Климов с людьми прошлись и собрали всё, что осталось у убитых немцев возле воды. Немного пострелять хватит, а шесть штук немецких гранат и ранец с сухарями вообще счастье.

Сухари сразу отобрал Пахомов. Обнюхал, попробовал на зуб и сморщился.

– Ржаные, – определил он. – С какой-то дрянью. Тмин, что ли. Вроде немцы, а хлеба печь не умеют.

Сухари, несмотря на дрянной привкус, всё равно съели.

Утром девятого с немецкой стороны прилетел самолёт, прошёл низко над садами. С неба посыпались листовки. Белые, розовые, на хорошей бумаге. Ещё и с картинкой: штык, воткнутый в землю, рядом улыбающийся красноармеец с котелком.

Кулагин поймал одну на лету. Прочёл, шевеля губами.

– «Штык в землю», – сообщил он роте. – «Сдавайтесь, вас ждёт хорошее обращение и горячая пища».

– Горячая пища у нас своя, – обиделся Пахомов. – Не сейчас, конечно, но в целом.

Кулагин аккуратно оторвал от листовки угол, насыпал в него махорки и свернул самокрутку.

– Хорошая бумага, – оценил он, прикуривая. – Тонкая. Молодцы немцы.

Гуревич подобрал с земли целую пачку. Посмотрел на картинку и перевернул. С обратной стороны листовка была чистая.

– Бумага, – произнёс он почти с нежностью. – Товарищ старшина, вы видите? Бумага с неба.

– Бересту бросите? – спросил Климов.

– Нет. Бересту оставлю для истории. – Гуревич спрятал листовки в сумку чистой стороной наружу. – А писать буду на этом. Пусть немцы хоть так поработают на нас.

* * *

Мишка Долгов сидел на краю окопа и наматывал обмотку.

Обмотка после речки оставалась мокрой и тяжёлой, поэтому наматывалась плохо: то перекручивалась, то сползала. Долгов разматывал и начинал снова. Над ним, на бруствере, сидел Рябухин и наблюдал.

Мишка чувствовал этот взгляд затылком и краснел. Под таким взглядом у него с самого начала всё валилось из рук. Ещё в мае, в лагере, старший сержант смотрел на него точно так же. Вроде ругал как и остальных, но Мишка всё равно ронял винтовку или путал ногу в строю. Иногда не мог ответить на простой вопрос. Рябухин его не ругал. Рябухин просто смотрел, и от этого было хуже, чем от ругани.

– Дай сюда, – проворчал Рябухин.

Мишка отдал обмотку. Рябухин сел ниже, взял его ногу за щиколотку и начал наматывать сам. Быстро, туго, ровно, виток к витку. Пальцы у него были толстые, корявые, обожжённые на костяшках.

– Сверху вниз не мотай, – объяснял Рябухин, не поднимая головы. – Снизу вверх и внахлёст. Понял? На полпальца. Тогда не сползёт: с такой хоть в речку, хоть в болото.

– Я так и мотал, – отозвался Долгов, не поднимая взгляд.

– Ты на палец мотал, – хохотнул Рябухин. – Я видел.

Мишка промолчал. Рябухин закрепил конец, похлопал по обмотке ладонью и взялся за вторую ногу.

– Крылов мотал хорошо, – вспомнил он. – Лучше всех в роте. На финской мы с ним по двое суток в снегу лежали, у всех ноги поморожены, а у Тимохи нет. Всех учил, никто не слушал.

– А вы слушали? – спросил Мишка.

– Слушал, – вздохнул Рябухин. – Потому и с ногами.

Мишка смотрел на корявые пальцы на своей обмотке и не знал, что сказать. Сказать хотелось что-то хорошее про Крылова. Только Мишка Крылова почти не знал, видел в строю, слышал, как он говорит с Рябым.

– Он вас вытащил из полыньи, – вспомнил Мишка. – Вы говорили.

– Вытащил, – подтвердил Рябухин и закрепил второй конец. – А я его тут не вытащил. Он голову поднял. Ты голову не поднимай.

– Не подниму, – пообещал Мишка.

– Знаю я, как ты не поднимешь. – Рябухин встал и отряхнул колени. – Ты ведь на сплаве был?

– Был. – Мишка мотнул головой. – С четырнадцати лет.

– Я тоже был. Мальцом. На Ветлуге. – Рябухин посмотрел на речку и на ивняк. – Брёвна в заторе. Встанут – и стоят, хоть ты что. А потом одно сдвинешь багром, и пошли все разом. Вот и тут так.

Мишка не понял, к чему это, но спросить не решился.

Рябухин постоял ещё немного. Тяжело вздохнул, сунул руку за пазуху и вытащил сложенный вчетверо листок, затёртый на сгибах до прозрачности.

– Это от жены, – пояснил он. – Политрук читал. – Рябухин повертел листок в пальцах. – Политрук, он грамотный, он хорошо читает. Только у него своё горе, у политрука. Ему чужие письма читать тяжело, я вижу.

Мишка ждал.

– В другой раз ты прочтёшь, если что придёт, – решил Рябухин. – Ты. Другим не надо.

– Прочту, товарищ старший сержант, – согласился Мишка.

Рябухин спрятал листок обратно за пазуху и ушёл к своим окопам. Мишка посмотрел на обмотки. Сидели они туго и ровно, как никогда не сидели.

* * *

Девятого июля, к обеду, пришла новость. Шклов взят. Немцы перешли на этот берег Днепра у Шклова ещё утром. Взяли город и мост, и теперь были впереди, на той самой дороге, по которой собиралась выходить дивизия.

Громов объявил это коротко, возле колодца.

– Мы в окружении, – сообщил без лишних слов. – Приказ полка: ночью десятого атакуем на Шклов. Пробиваемся к Днепру. До ночи держим рубеж.

Рота выслушала. Кулагин открыл рот и закрыл, не найдя слов. Жук посмотрел на свой ДП, на диски, пересчитал их пальцем.

– Окружение, – повторил Сомов сипло. Его люди переглянулись. Они это слово уже знали.

Трошин сидел рядом с Жуком и тщательно протирал платком затвор чужой винтовки.

– Ничего, – вдруг сказал он. – Из одного уже выходили.

Сомов с удивлением посмотрел на него. Лёша обычно молчал, пока не спросят.

Громов отозвал старшину в сторону.

– Приказ полка на случай неудачи, – проговорил он вполголоса. – Если к Днепру не пробьёмся, разбиваемся на группы и выходим лесами. Каждая группа сама. – Громов помолчал. – Если так выйдет, одну группу поведёте вы.

– Есть, – отозвался Климов.

– Я не для «есть» говорю. – Громов посмотрел на него. – Я говорю, чтобы вы думали заранее и желательно в эту сторону.

Громов ушёл к своим. Климов так и остался стоять.

* * *

Вечером Рябухин пришёл к старшине сам.

Климов сидел в окопе у колодца и ждал Громова с порядком на ночь. Рябухин спустился в окоп и присел на корточки.

– Как завтра пойдём? – спросил он. – Мне взвод ставить.

Раньше Рябухин ждал. Ждал, пока приказ спустится через ротного, через посыльного, через кого угодно, только не через старшину. Пять раз за две недели Климов передавал ему распоряжения, и пять раз Рябухин выслушивал их стоя, глядя в сторону, отвечая «есть».

Теперь он пришёл сам и сел.

Климов рассказал. Медленно и по порядку: где собираемся, кто за кем, кто прикрывает, и какой будет сигнал. Куда отходить, если не выйдет. Говорил ровно, без бумаги, глядя Рябухину в лицо.

Рябухин слушал, не перебивая. Потом повторил слово в слово.

– Всё так, – подтвердил Климов.

Рябухин кивнул, но не ушел.

– Махорка есть? – поинтересовался он.

Махорка была. Последняя щепоть шиловской, которую Жук отсыпал ему у Журовки. Климов достал её из кармана, завёрнутую в обрывок газеты, и протянул.

Рябухин свернул самокрутку. Половину махорки свернул себе, половину высыпал обратно в газету и вернул. Прикурил.

Сидели молча. Над садами садилось солнце. За речкой у немцев играла губная гармошка, одна и та же мелодия, раз за разом.

Рябухин докурил, затоптал окурок и встал.

– Ну, – одернул гимнастерку. – Пошёл.

И ушёл к своим, не оглядываясь.

Климов сидел и смотрел ему вслед. Глянул на газетный обрывок с половиной махорки в руке. Спрятал махорку обратно в карман: курить её не хотелось.

Перед темнотой Зорина обошла окопы роты со своей сумкой. Посмотрела руку старшины, потом ногу. Прямо в окопе, на этот раз не спрашивая.

– Заживает, – признала она. – Обе. Завтра опять что-нибудь новое принесёте.

– Постараюсь без нового, – пообещал Климов.

– Вы уж постараетесь, – попросила Зорина и застегнула сумку. – А то знаем, как вы стараетесь.

Кулагин высунулся из соседнего окопа, длинный и грязный, с рыжей заплатой, которую теперь знал весь полк.

– Анна Сергеевна. А после войны? – спросил он.

– Что после войны? – не поняла Зорина.

– Ну… вообще. После войны.

Зорина посмотрела на него сверху вниз. Задержалась взглядом на штанах.

– После войны приходите, Кулагин, – разрешила она. – Только с заплатой. Без заплаты не узнаю.

И пошла дальше. Кулагин сел на дно окопа с таким лицом, будто ему вручили орден.

– Это она тебя отшила, – разъяснил Жук.

– Это она меня так пригласила, – возразил Кулагин. – Ты, Гришенька, ничего не понимаешь в женщинах.

* * *

Ночью Гуревич нашёл Климова у колодца.

Сел рядом на сруб, протёр очки подолом гимнастёрки, надел и снова снял.

– Немцы завтра будут в Минске. Уже две недели, – проговорил он наконец. – Почти.

– Почти, – согласился Климов.

– Лиля у меня на Немиге. У рынка. И родители там же, этажом выше. – Гуревич смотрел в темноту, туда, где текла речка. – Отец часовщик. У него мастерская во дворе, вывеска на идише и по-русски. Я ему говорил: сними идиш, папа, кто его сейчас читает? А он: это моя фамилия, Марик. Пусть висит.

Климов ничего не ответил.

– Немцы – культурная нация, – продолжал Гуревич. – Гёте. Бах. Я им в школе Гейне читал, в восьмом классе. По-немецки, в оригинале, – усмехнулся он. – Как вы думаете, старшина? Отцу ничего не будет? Он же старый. Ну, вот, если по-хорошему, кому нужен старый часовщик?

Немига. Рынок. Через две недели там поставят проволоку.

– Не знаю, Марк Борисович, – ответил Климов. – Не знаю.

Гуревич кивнул и надел очки.

– Вы честный человек, – сказал он. – Это редкость. Спокойной ночи.

И ушёл к своей повозке.

* * *

Под утро, когда спать уже не имело смысла, Климов достал затёртые письма из нагрудного кармана.

Письма матери с размытыми буквами. И листок, вырванный из тетради в клетку: «Здравствуйте, мама. Простите, что…».

Климов нашёл в планшете огрызок карандаша. Послюнил. Положил листок на колено, подоткнул планшет.

«Простите, что…».

За что просить прощения? Что не приехал на похороны отца? Он не знал, почему не приехал. Что молчал целых три года? Климов не знал, почему молчал.

Рука лежала на листке и ждала. Рука помнила этот почерк и эти крупные буквы с наклоном влево. Рука написала бы, если бы знала что.

Где-то там, в другой жизни, его собственные дети ждали от него хоть слова. Им он не мог написать совсем.

Климов долго сидел и смотрел на эти два слова. В голове крутились разные мысли, но все не те. Оправдываться не хотелось. Где-то там сидела мать и ждала от сына хотя бы словечко. Ответа не приходило.

Климов сложил листок, вложил его между письмами и убрал в нагрудный карман.

За речкой опять заиграла гармошка. На востоке, над Шкловом стояло красное зарево.

Глава 20

Пахомов в тот вечер выскреб котёл до дна.

Сварил всё, что было: остатки пшена, немецкие сухари с тмином, последний кусок сала, который берёг неизвестно с каких времен. Получилось густо, жирно и странно на вкус. Раздавал Пахомов полным черпаком, не считая, и на каждую просьбу добавки отвечал одинаково:

– Нету.

Ели молча. Даже Кулагин молчал. Над садами Смогиловки стояли сумерки, тёплые и тихие. От этой тишины было не по себе всем.

Буров сидел у гнедой и кормил её с ладони сухарём. Серая стояла рядом и тянула морду.

– И тебе, – вздохнул Буров и отломил половину. – Обеим. Чего уж теперь.

Затемно полк снялся из Смогиловки и к полуночи вышел на опушку леса западнее Шклова. Громов собрал взводных у санитарной повозки. Застёгнут был, как всегда, до горла.

– Полк атакует Шклов в час ночи. Наш батальон – справа, через поле на кирпичный завод. Завод на окраине, у дороги. Берём завод – открываем дорогу к переправе. – Громов помолчал. – Обоз и раненые ждут здесь, на опушке, с санитарной. Если пробьёмся – пришлём.

– А если нет? – спросил Кочетов.

– Если нет, по приказу полка – группами. Сигнал – три красных ракеты от штаба полка. Моя группа уходит на север, вдоль Днепра. Группа старшины – на юг, лесами. Остальные – кто с кем.

Кочетов и Рябухин разом посмотрели на старшину. Громов сделал вид, что этого не заметил.

Перед выходом на исходную Гуревич подошёл к старшине. Протянул пачку немецких листовок, исписанных с обратной стороны мелким почерком, и свёрнутую трубкой бересту.

– Возьмите. Тут все. Наши, Сомова, кто откуда. Шилов, Лапин, Крылов. Броневик.

– Сами донесёте.

– Донесу, – согласился Гуревич. – Но пусть у вас побудет. Вы, старшина, живучий. Кикиморой выкормлены, – Он улыбнулся и поправил очки. – А я политрук. Политрука, если что, немцы не пожалеют. Сами знаете.

Климов знал. Взял листовки и бересту и убрал в планшет, к письмам матери.

Ящик с колотушками Буров вынес из повозки сам. Колотушки поделили надвое: половину Рябухину, половину старшине. Шесть трофейных с Ослика отдали Кочетову.

На исходную шли полем, молча, цепочкой. Над Шкловом стояло зарево, низкое, багровое, и в его свете поле было видно до последней межи. Пахло горелым зерном. Где-то далеко справа, у Днепра, лениво постукивал пулемёт, будто проверял, не забыли ли про него.

Кулагин шёл за Жуком и молчал. Молчание давалось ему лучше, чем две недели назад, но всё еще с трудом – на полпути он не выдержал:

– Гриш, а если завод возьмём, там, может, склад какой. С папиросами.

– Там кирпич, – отрезал Жук. – Кирпичный завод.

– Кирпич тоже хорошо. Можно сесть.

Жук хмыкнул в темноте. Кулагин принял это за успех и до самой опушки больше не открывал рта.

* * *

В час ночи над полем поднялись ракеты, и полк пошёл.

Поле было ровное, в сырой ржи, и тянулось до самого завода – метров семьсот. Завод чернел на фоне неба: длинный кирпичный корпус, труба, сушильные сараи. Дальше, за заводом, горел Шклов. Горел давно, со вчерашнего дня, и в отсвете было видно всё.

Немцы видели тоже.

Первые пулемёты ударили с завода, когда до него оставалось метров четыреста. Потом с крыши корпуса, потом из сушильных сараев. Над полем повисли осветительные ракеты, одна за другой, и рожь стала белой.

Цепь легла.

Климов лежал в борозде и смотрел на завод. Корпус, труба, сараи. Пулемёты бьют с трёх мест. Один, тот, что на крыше, бьёт по всему полю, сверху, и от него не спрячешься.

Правее, метрах в двухстах, к заводу шёл овраг. Неглубокий, заросший, с ручьём на дне. Овраг выходил к самому крайнему сараю.

– Рябухин! – Климов подполз к нему. – Видишь овраг?

– Вижу.

– Твоих – в овраг. До сарая. Гранаты в сарай – и на крышу корпуса.

– Крыша высоко.

– С сарая – нет. Сарай вплотную.

Рябухин посмотрел на сарай. Прищурился. Кивнул.

– Мишка, со мной. Пашков. Кулик. – Он подтянул к себе сумку с колотушками, которую нёс от самой Смогиловки. – Пошли.

Ушли ползком, вправо, в рожь. Климов полз следом. Сзади Жук с ДП перебрался на бугорок и начал бить по сараям, короткими, отвлекая на себя.

* * *

Овраг вывел их к сараю через десять минут. Сарай был длинный, дощатый, с навесом. Под навесом стоял немецкий пулемёт и бил по полю. Двое немцев за ним даже не обернулись.

Рябухин отвинтил колпачок. Климов тоже. Дёрнули разом. Раз. Два. Три.

Две колотушки упали под навес. Ухнуло дважды, с треском, сарай вздрогнул. Пулемёт замолчал.

– Мишка, подсади!

Долгов встал под стеной корпуса, у самого угла сарая, и сцепил руки в замок. Рябухин встал ему на руки, на плечи, ухватился за край крыши сарая и вылез наверх. Оттуда до крыши корпуса было метра полтора. Рябухин лёг на скат сарая, отвинтил колпачок, дёрнул и забросил колотушку через карниз, наверх, туда, откуда бил пулемёт.

Наверху грохнуло. Пулемёт замолчал.

Рябухин бросил вторую, для верности. Сполз обратно, спрыгнул.

– Есть, – коротко доложил он.

Над полем стало тише. Цепь, лежавшая в ржи, поднялась и пошла. Климов слышал, как кричит Громов, сорвав голос.

Удар в точку сработал. До ворот завода рота дошла почти без потерь.

Во дворе, у штабелей кирпича, Кулагин догнал Жука с коробкой дисков и упал рядом.

– Гришенька, – выдохнул он. – Мы, кажется, побеждаем.

– Рот закрой, – посоветовал Жук. – Сглазишь.

* * *

В воротах завода их встретили танки.

Два, из глубины двора, из-за корпуса. Стояли там всё это время, в темноте, с выключенными моторами. Немцы держали их на случай, если русские дойдут.

Русские дошли.

Первый танк ударил из пушки прямо в ворота. Второй развернулся и пошёл на цепь, стреляя из пулемёта. Цепь снова легла, теперь уже во дворе, за штабели кирпича.

Бутылок не было, а колотушкой танк не возьмёшь.

Кулагин посмотрел на танк, на Жука, снова на танк.

– Сглазил, – горько признал он.

– Назад! – крикнул Громов. – За ворота!

Отходили через ворота, через поле, под огнём. Долгов тащил на себе Кулика, раненного в плечо, и бежал, пригибаясь, длинными прыжками. Трошин бежал за Жуком, прижимая к груди диски, и ни разу не обернулся. Танк вышел за ворота следом, остановился и начал бить вдоль поля. С завода опять заработал пулемёт. Ракеты висели над полем без перерыва.

Гуревич упал на середине поля.

Климов видел, как это было. Политрук бежал, пригибаясь, с винтовкой, и что-то кричал бойцам слева, размахивая рукой. Потом споткнулся и сел в рожь. Потом лёг.

Климов подполз к нему через минуту. Гуревич лежал на боку, держась обеими руками за бедро. Очки свалились и висели на одном ухе.

– Нога, – проговорил Гуревич почти спокойно. – Кажется, нога. Не больно. Странно.

Климов ощупал бедро. Кровь, много. Кость, похоже, цела. Пуля прошла насквозь, через мякоть, высоко.

Климов стянул с себя ремень и перетянул бедро выше раны. Достал из кармана обрывок немецкой листовки, послюнил карандаш и написал время. Сунул под ремень.

Политрук потерял сознание.

Климов и подоспевший Кулагин потащили его по ржи к опушке.

Над штабом полка, далеко слева, поднялись три красные ракеты.

* * *

На опушке, у санитарной повозки, всё решилось за десять минут.

Громов стоял у санитарной повозки, чёрный от копоти, с непокрытой головой – пилотку он потерял где-то на поле, но воротник был застёгнут.

– Три красных, – проговорил он. – Группами. – Посмотрел на старшину. – Ваша – на юг. Раненые с вами, санитарная с вами. Я ухожу на север. Сразу.

– Есть.

– Прикройте нас. Минут двадцать. Немцы пойдут за нами от завода, по этой дороге. – Громов показал на дорогу, уходившую вдоль опушки на север. – Потом уходите сами.

Зорина стояла у повозки и уже перевязывала Гуревича, не дожидаясь приказа. Громов посмотрел на неё.

– Анна Сергеевна. Раненых с ним. И вы с ним.

– Я знаю, – ответила Зорина, не поднимая головы.

Делились быстро и почти без слов. Кочетов увёл своих к Громову. Мкртчян, Нечаев, Серов, Тихонов, Рыжов. Пахомов, ругаясь, разворачивал кухню на дорогу: кухню по лесу не провести, кухня шла с Громовым, по дороге, и Пахомов знал, чем это может кончиться, и всё равно шёл.

– Харитон, – окликнул его Буров. – Брось ты её.

– Не брошу. – Пахомов хлестнул лошадей. – Кто им варить будет? Ты?

И уехал в темноту.

Сомов собрал своих. Посмотрел на Трошина.

– Лёша. Пошли.

Трошин стоял возле Жука. Не двинулся.

– Я с ними, – тихо сказал он.

Сомов долго смотрел на него. На Жука. На старшину. Лицо у Сомова было злое и растерянное сразу.

– С ним? – Сомов кивнул на Климова. – Он ведь тоже начальство, Лёша.

– Он – не то начальство.

Сомов помолчал. Потом махнул рукой, неловко, перевязанной кистью.

– Ну, смотри, – сипло бросил он и ушёл за Громовым.

Буров тем временем распрягал серую.

Санитарная повозка в лесу не пройдёт, Буров понимал это лучше всех. Гнедую он оставил, сняв с неё всё лишнее: Гуревича повезут на волокуше из двух жердей и шинели. Серую распряг совсем. Снял постромки, хомут, бросил на землю.

Серая стояла и смотрела на него.

– Иди, – сказал ей Буров. – Иди, милая. Не нужна ты больше. Иди к людям. Выйдешь к деревне – накормят.

Серая не уходила. Тянула морду к его руке.

Буров шлёпнул её по крупу. Серая отбежала метров на десять, остановилась и оглянулась.

– Иди! – крикнул Буров, и голос у него сорвался. – Иди, дура!

Серая повернулась и ушла в темноту, к полю.

Буров постоял. Потом нагнулся, поднял хомут и зачем-то повесил его на сук.

* * *

Прикрывать остались у поворота дороги из леса к полю. Дорога в этом месте узкая, между двумя крутыми откосами, заросшими орешником. Справа откос, слева откос, посередине колеи.

Климов поставил Жука на левом откосе, Долгова и Рябухина на правом. Сам лёг у самой дороги, за пнём. Климов разложил колотушки у пня рядком, колпачками кверху.

– Ждём, – сказал он. – Пусть войдут.

На правом откосе, в орешнике, Рябухин лёг рядом с Долговым. Климов слышал, как он ворчит вполголоса, не поворачивая головы:

– Голову не поднимай. Бросил – и вниз. Посмотреть потом успеешь.

– Знаю, товарищ старший сержант.

– Знает он. Ты в прошлый раз тоже знал.

Долгов вжался в землю. Рябухин подвинул ему две колотушки и сам лёг ниже.

Ждали недолго.

Сначала со стороны завода послышались моторы. Мотоциклы. Потом свет, синий, маскировочный. Два мотоцикла, с интервалом метров в сто.

Климов пропустил первый. Мотоцикл прошёл между откосами в двадцати метрах от него и ушёл на север, за Громовым. Климов не стрелял. Следом шёл второй.

Второй вошёл в выемку. За ним, метрах в двухстах, показались ещё огни. Много. Колонна.

Над полем, за спиной у колонны, поднялась зеленая ракета.

Климов смотрел на неё и ждал. Зелёная – значит, сейчас пойдут. Значит, все сейчас смотрят вперёд, на дорогу, на лес, куда ушли русские.

Колонна вошла в выемку. Первые мотоциклы, за ними грузовик, за ним ещё.

Климов отвинтил колпачок. Дёрнул. Бросил под колёса грузовика. Вторую – на откос, где у колонны спешивалась пехота.

Справа, с откоса, бросил Рябухин. Слева Жук ударил из ДП вдоль выемки, сверху, по кабинам.

Выемку затянуло дымом и пылью. Грузовик встал поперёк дороги и загорелся. Мотоциклы позади упёрлись в него, развернулись, легли.

– Отход! – крикнул Климов. – Жук, первым!

Ушли с откосов в лес, в темноту, назад, на юг. Позади горел грузовик, и немцы стреляли в лес наугад, длинными очередями, по верхушкам.

Зелёная ракета, отметил Климов на бегу. И опять два мотоцикла впереди, с интервалом в сто метров.

У берёзы. У ручья. На огородах у мельницы. У опушки, где положили вторую роту. Теперь здесь. Кто-то там, у немцев, давал одну и ту же ракету и выпускал вперёд одну и ту же пару. Кто-то один.

Климов впервые подумал о нём как о человеке. Таких курсантов Климов видел сотни: всё делают правильно, и всё делают одинаково.

Попадётся живой немец из этой роты – надо спросить, кто у них командир. В разговорнике на это была целая страница.

* * *

По лесу шли до рассвета. Гуревича волокли на жердях. Гнедая тянула волокушу по корням, Буров шёл рядом и держал её под уздцы. Зорина шла с другой стороны и каждые полчаса проверяла жгут. Ремень Климова она ослабила один раз, на привале, глянув на листовку со временем.

На последнем привале Буров сел рядом со старшиной и долго молчал, глядя на гнедую.

– Серая к людям выйдет, – проговорил он наконец. – Лошадь – она умная. Выйдет к деревне, её возьмут. В хозяйство. Ей ещё пахать.

– Выйдет, – согласился Климов.

– Хомут жалко, – вздохнул Буров. – Хороший был хомут. Артиллерийский.

К утру вышли к краю леса, на высоком месте. Внизу, километрах в восьми, белела в утреннем свете полоса. Днепр.

Между лесом и рекой лежало поле, дорога и две деревни. По дороге шли машины. В деревнях стояли немцы.

На север, туда, куда ушёл Громов, дорога была пуста. Ни своих, ни немцев. Ни звука.

Климов посмотрел на свою группу и пересчитал, хотя считать было незачем.

Рябухин сидел у сосны, жевал травинку. Жук разбирал ДП на плащ-палатке. Трошин подавал ему детали, по одной, не дожидаясь, пока попросят. Кулагин лежал на спине и смотрел в небо. Горелов стоял на краю леса и слушал здоровым ухом. Власов держал гнедую. Пашков сидел рядом с Долговым. Долгов смотрел на Днепр.

Гуревич открыл глаза. Нашёл взглядом старшину.

– Где мы? – спросил он.

– На юге. Отрезаны.

– А Громов?

– Ушёл.

Гуревич помолчал, глядя в небо.

– Ну, – сказал он. – Значит, теперь мы сами по себе.

Над Днепром медленно поднималось солнце.