Текст книги "Старшина. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Евгений Син

Соавторы: Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Климов привёл последнего из своих раненых, взяв его под руку. Сдал Кравцу. Повернулся уходить, но его окликнули.

– Старшина!

Зорина стояла у стола из двух ящиков, вытирала руки. Смотрела на его ногу.

– Снимите штаны, – попросила Зорина.

– Анна Сергеевна…

– Я при всей роте пообещала снять гимнастёрку, – напомнила она. – Штаны сниму при всём батальоне. Мне всё равно, вам решать.

Климов огляделся. Раненые лежали на лапнике и смотрели. Кравец отвернулся с таким усердием, что вышло ещё хуже. Климов расстегнул ремень.

Зорина размотала мокрый, бурый насквозь бинт и посмотрела на ногу. Промыла, не жалея. Климов сжал зубы и смотрел на сосну.

– Пуля, – вздохнула Зорина. – Вскользь. Когда?

– Утром, – ответил Климов.

– Утром, – повторила она и взяла чистый бинт. – А до вечера вы с этим ползали по канаве.

– Правильно ругаете, – согласился Климов.

– Я не ругаю. – Зорина затянула узел. – Я запоминаю. Ещё раз скажете «правильно ругаете», я вас запишу в тяжёлые и отправлю в тыл. Там и будет правильно.

Раненый на лапнике хмыкнул. Второй засмеялся и тут же застонал.

Климов застегнул ремень.

– Спасибо, – поблагодарил он.

– Через два дня покажете. Сами. Без Бурова. – Зорина уже повернулась к следующему. – И не ползайте.

– А если будет очень надо? – ухмыльнулся Климов.

– Тогда ползайте, но медленно.

* * *

Приказ пришёл в седьмом часу. Дивизия пошла на север вдоль реки, искать другую переправу. Марш ночной, около сорока километров.

Дождь пошёл в девятом. Сначала редкий, тёплый, крупными каплями по пыли. Потом ливануло. Дорога потемнела, а под ногами зачавкало.

Шли без огней. Колонна растянулась по лесной дороге, люди держались за плечо переднего. Гнедая Бурова шла, опустив голову, вода текла с гривы. Буров шагал рядом, держал вожжи и смотрел по сторонам. В повозке лежали двое раненых под плащ-палаткой. Лапин шёл у заднего борта и на каждом подъёме подставлял плечо.

Климов шёл рядом с повозкой. Нога под новым бинтом всё так же ныла.

– Садись, Коля, – кивнул Буров на повозку, не поворачиваясь.

– Дойду. – Махнул рукой Климов и стиснул зубы.

– Дойдёшь, – согласился Буров. – Сорок вёрст на одной ноге. Гнедая не обидится.

– Раненые обидятся, – отозвался Климов.

Буров хмыкнул. Через километр снова произнёс, всё так же глядя вперёд:

– Анна Сергеевна велела класть тебя в повозку, если станешь хромать. Я сказал – не ляжет. Она сказала – тогда пусть держится за борт.

Климов взялся за борт. Стало легче, но говорить об этом он не стал.

Гуревич шёл впереди, протирал очки мокрым платком и надевал обратно. Очки сразу заливало. Кулагин шёл за Жуком и молчал. Жук бережно нёс пулемёт под плащ-палаткой и время от времени проверял, сухой ли замок.

– Сорок километров, – озвучил Горелов в темноту. – Это, считай, мне три участка пройти. Раньше я как раз по три участка в день хаживал. С сумкой.

– Без немцев? – спросил Кулагин.

– Без немцев, – подтвердил Горелов. – С собаками – тоже, знаете ли, не сахар.

К полуночи вышли на высокий берег. Дождь не утихал. Внизу, в темноте, шумела река.

Далеко впереди над рекой поднялась ракета. Белая. Повисла мутным пятном в дожде и погасла. Потом вторая.

Горелов остановился и посмотрел.

– Впереди тоже немцы, товарищ старшина, – сообщил он. – Километров десять.

Громов подошёл сзади, мокрый насквозь и застёгнутый до горла.

– Чарнявка, – сказал он. – Переправа там. Ночью полки будут сбивать немцев. – Громов посмотрел на небо. – Мы в арьергарде. Переходим последними.

– Опять мы, – заметил Кулагин.

– За красоту. – Натянуто улыбнулся Жук. – Я ж говорил.

Батальон мок под дождем и шел дальше, на север. Пятая рота шла последней.

Глава 13

К Чарнявке вышли во втором часу ночи. Дождь так и не перестал. Дорога спускалась к реке размытым откосом, и по откосу, по колено в грязи, ползла колонна: повозки, пушки на конной тяге, люди.

Внизу стоял низкий деревянный мост на сваях. Немцев с него сбили час назад. Об этом говорили два чужих грузовика у въезда, один ещё дымил, и убитые у перил, которых никто не успел убрать. По мосту в темноте шла дивизия. Копыта гремели по настилу, ездовые шёпотом ругались, кто-то внизу у свай кричал, что упала лошадь.

На откосе застряла пушка. Шесть лошадей тянули, ездовые висели на постромках, артиллеристы толкали колёса руками. Пушка не шла. Подошёл кто-то в плащ-палатке, без знаков различия, и хриплым шёпотом пообещал спихнуть пушку в реку, если через пять минут она не уйдёт с дороги.

Пушка ушла через четыре.

– Это кто был? – шёпотом спросил Кулагин.

– Начальство, – определил Жук. – По голосу видно.

Рота сползала по откосу последней. Климов шёл, держась за борт повозки. За сорок километров нога перестала болеть в ране и болела теперь вся, от бедра до пятки. Буров не оборачивался, но гнедую на каждом спуске придерживал.

Посыльный из батальона нашёл Громова у грузовиков.

– Пятая рота – арьергард полка. Держать дорогу с юга, вдоль реки. Переходить последними, по команде. Мост после вас сапёры жгут.

– Когда команда?

– Как полк перейдёт. – Посыльный вытер лицо мокрым рукавом. – Комбат велел: до рассвета.

Громов посмотрел на мост, на колонну, на небо. Небо светлеть не собиралось.

– С юга, – повторил он Климову. – С Березино. Тем берегом.

– Они придут к рассвету, товарищ лейтенант.

Громов кивнул и спорить не стал.

* * *

Дорогу вдоль реки Климов прошёл сам, с Гореловым, на полкилометра к югу. Хромал, но шёл. В темноте дорогу выдавала только светлая вода в колеях. Слева берег и река внизу, справа поле, за полем лес.

Метрах в четырёхстах от моста дорогу пересекал овраг: ручей по дну, мостик из брёвен, за ним подъём. Климов постоял над оврагом.

Мостик. Подъём. Опять.

Свой почерк Климов немцам уже засветил: хвост колонны, два пулемёта под углом, отход через три минуты. Значит, сегодня придётся писать другой рукой. Да и задача другая – держать дорогу, пока не перейдёт полк.

– Здесь будем бить голову, – решил Климов. – Не хвост.

– Это как? – не понял Горелов.

– Головных мотоциклистов первыми, на мостике. Пусть встанут.

Горелов подумал своим здоровым ухом.

– Встанут, – согласился он. – А потом пойдут полем.

– Пойдут. Только полем им долго.

* * *

У въезда на мост стояла бывшая сторожка, теперь сапёрная будка. Внутри коптилка, мешки с толом и двое сапёров, спавших сидя прямо на этих мешках. Техника безопасности в сорок первом, похоже, ещё не родилась.

Климов сел на ящик, достал из планшета химический карандаш, послюнил и стал писать.

Листки он выпросил у Гуревича ещё на марше. Гуревич, не спрашивая, вырвал из блокнота последние.

– Дальше буду писать на бересте, – вздохнул он. – Как древние новгородцы. Им, говорят, тоже бумаги не хватало.

Климов писал порядок отхода: кто за кем, где собираться на том берегу. Можно было сказать и словами. Только ночью, под дождём, после сорока километров сказанное забывают за десять минут, а записанное хотя бы лежит в кармане.

Громов заглянул в сторожку, когда Климов дописывал второй листок. Сел напротив, на мешок с толом, и покосился на сапёров. Сапёры не проснулись.

– Овраг, – доложил Климов. – Метров четыреста к югу. Мостик через ручей. Жук бьёт головных на мостике, и мостик закрыт. Остальным придётся обходить полем, по картошке. Это полчаса.

– А если они сразу пойдут полем?

– Тогда второй взвод по краю оврага. И Кочетов с бугра у реки.

Громов помолчал.

– У берёзы вы били хвост.

– У берёзы нам надо было оторваться. Здесь надо стоять.

Громов кивнул и поднялся.

– Три выстрела с моста, когда полк пройдёт. Дам сам.

Взводные приходили в сторожку по одному, мокрые и серые от усталости. Кочетов прочёл свою бумажку у коптилки, шевеля губами, кивнул и сунул её за отворот пилотки. Третий взвод забрал свою и ушёл.

Рябухин взял листок не разворачивая. Подержал и протянул Долгову, который стоял у двери:

– Прочти, Мишка. Глаза засыпало.

Долгов повернулся к коптилке и медленно прочёл вслух, по складам там, где карандаш расплылся:

– «Второй взвод. На овраге с Жуком. Отход по трём выстрелам с моста. Раненых первыми. Потом взвод. Сбор за мостом у стога, справа от дороги».

– Ясно, – кивнул Рябухин.

Смотрел он при этом в стену сторожки, мимо коптилки.

Климову вдруг стало стыдно. Резко, жарко, до самой шеи.

На мгновение перед глазами встал плац. Строй. Красное лицо, опущенное над бумагой. Дружный весёлый смех роты. И голос, свой и чужой одновременно, очень довольный собой.

Больше ничего.

Рябухин забрал листок у Долгова, сложил вчетверо, спрятал в карман гимнастёрки и вышел под дождь.

Коптилка трещала. Сапёр у стены проснулся, посмотрел на старшину и снова закрыл глаза.

Стыд был чужой и за чужое. Чувствовать его теперь приходилось Климову. Всего он не понял, но главное понял: Рябухин читает плохо. Прежний старшина когда-то заставил его прочесть бумагу при всей роте, и роту это насмешило.

Климов посмотрел на химический карандаш и убрал его в планшет.

* * *

Жука Климов положил за оврагом, на подъёме, у старой ивы. Дорога шла отсюда к оврагу прямо, и мостик через ручей лежал под стволом как на ладони. Второй взвод рассыпался по краю оврага. Кочетов с ручным пулемётом занял бугор у реки, левее.

Дождь шёл ровно, вода стекала с пилоток за шиворот. Кулагин сидел возле Жука на коробках с лентами и честно молчал минут десять. Потом не выдержал:

– Гришенька, ты почему пулемёт под плащ-палаткой держишь, а сам мокнешь?

– Пулемёт немецкий. Нежный.

– А ты?

– А я свой. Мне можно.

Кулагин подумал.

– Это ты от Бурова набрался. Про своего и немецкого.

– Буров умный, – согласился Жук. – Я за умными повторяю. За тобой не повторяю.

Кто-то из второго взвода хрюкнул в рукав.

Лапин принёс им от Бурова сухарей в тряпке. Присел на корточки, отдал.

– Дядя Фёдор велел. Говорит, мокрые сухари легче жевать.

– Сам ел? – спросил Климов.

– Ел. – Лапин посмотрел на реку. – У нас на Оке весной такой же туман. Отец по туману лодку на ту сторону гонял. Говорил: в туман тебя никто не видит, даже ты сам.

Лапин поднялся и ушёл к мосту, к повозке.

Долгов лежал на краю оврага рядом с Рябухиным. Рябухин достал из-за пазухи сухие портянки, завёрнутые в клеёнку, и не глядя сунул Долгову.

– Перемотай.

– А вы, товарищ старший сержант?

– А я привычный. Мотай, говорю. Простынешь – кто мне бумажки читать будет?

Долгов покраснел в темноте и начал разуваться. Рябухин смотрел на дорогу.

Над рекой понемногу серело.

* * *

Мотоциклы появились без двадцати пять.

Сначала с юга донёсся звук моторов на малом газу. Потом из серого тумана выкатились двое, с интервалом метров в сто. Пулемётчики в колясках крутили головами.

Два, с интервалом. Как у берёзы.

Первый мотоцикл спустился в овраг и въехал на мостик.

– Бей, – тихо скомандовал Климов.

Жук ударил. Мотоцикл развернуло боком, пулемётчик вывалился из коляски в ручей, водитель упал на руль. Машина встала поперёк брёвен и наглухо закрыла мостик.

Второй мотоцикл затормозил на подъёме за оврагом. Пулемётчик в коляске успел дать очередь в сторону ивы, и Кочетов достал его с бугра второй очередью. Водитель бросил машину и скатился в кювет.

Стало тихо. Только дождь и мотор на мостике, работающий на холостых.

– Теперь подождём, – решил Климов.

Ждали недолго. Минут через пять с юга подошли ещё, сразу несколько моторов. Встали за поворотом, метрах в шестистах, в тумане, и заглохли.

Потом справа зашелестело. Немцы перебежками шли полем в обход оврага.

– Второй взвод! По полю! Огонь!

Взвод ударил вразнобой и густо. Немцы залегли в мокрую картошку, поднялись, снова залегли. Ползли они старательно, по всей науке, ботву мяли на совесть. Хозяевам этого поля урожая было уже не видать.

Минут через десять с поворота длинно и прицельно заработал пулемёт по краю оврага. Кто-то в цепи вскрикнул.

Горелов приполз от края поля, мокрый до ушей.

– Товарищ старшина, ещё подходят. Три машины, одна с пушкой на прицепе.

– Где?

– За поворотом. Пушку отцепляют. – Горелов вытер лицо. – Минут десять им ещё.

С поворота хлопнуло. Мина с недолётом легла в поле за ивой. Вторая ушла в реку. Третья разорвалась на краю оврага, и там закричали.

Климов прикинул. Миномёт пристреляется за две-три мины, пушку поставят за десять минут. Потом второму взводу на краю оврага станет тесно.

Жук сам, без команды, перетащил пулемёт метров на тридцать левее, за кучу старых брёвен. Кулагин поволок за ним коробки, шёпотом проклиная немцев, дождь и пулемётчиков, которым не сидится на месте.

Через несколько минут с поворота ударила пушка. Первый снаряд лёг в поле. Второй попал в иву и расщепил её до середины. Сверху посыпались ветки и мокрые листья.

Жук лежал за брёвнами и на иву даже не обернулся. Смотрел на мостик.

Позицию дольше нескольких минут не держать. Климов говорил ему это один раз, ещё у Масловичей. Запомнил, значит.

Часов у Климова не было. Сколько прошло, он не знал. Знал другое: мост за спиной, а полк всё ещё идёт.

С моста хлопнул выстрел. Второй. Третий.

Громов. Полк перешёл. Теперь очередь пятой роты, а за пятой ротой никого.

– Отход! Раненых первыми!

Рябухин поднял взвод, и перебежками пошли к мосту. Раненых было двое, одного несли на руках. Кочетов последним из стрелков снялся с бугра.

– Жук, к мосту, бегом! На том берегу ляжешь на фланг и держишь этот берег. Понял?

– Понял.

– Двое со мной. На две минуты.

Жук ушёл, за ним Кулагин с коробками. Климов остался у расщеплённой ивы с двумя бойцами из второго взвода. Из тумана поднялись человек шесть немцев и пошли к оврагу. Климов выстрелил, бойцы рядом тоже. Немцы легли.

– Всё. Ходу.

Бегать с больной ногой Климову было неудобно, но он сам удивился, насколько быстро получается, если по-настоящему захотеть.

* * *

У въезда на мост стояла повозка Бурова, последняя из роты. Гнедая храпела и пятилась от настила, залитого бензином. Сапёры уже раскладывали заряды у первых свай.

– Давай, давай, Фёдор! – орал старший сапёр. – Рву через три минуты!

Буров тянул гнедую под уздцы, Лапин упирался в задний борт. Повозка въехала на настил и пошла.

С юга, с бугра у реки, где полчаса назад лежал Кочетов, ударил немецкий пулемёт. Метров с трёхсот, наискось вдоль моста. Пули пошли по перилам, брызнула щепа.

Посередине моста колесо провалилось в выбитую доску. Повозка встала, гнедая забилась в оглоблях.

Лапин присел и подсунул плечо под ось.

– Давай, дядя!

Повозка дрогнула и выползла. Лапин выпрямился и тут же сел на настил.

Климов видел это с въезда, метров с пятидесяти. Лапин сел, потом лёг на бок. Шевельнулся. Больше не двигался.

С восточного берега длинно ударил трофейный пулемёт: Жук бил по бугру с фланга. Немецкий пулемёт поперхнулся и замолчал.

– Бегом! – крикнул Климов бойцам. – Через мост!

Побежали по настилу. Климов на бегу наклонился над Лапиным. Открытые глаза, мокрое лицо, пуля в шею.

Климов подхватил его под мышки и потащил, один из бойцов взял за ноги. Сзади, на западном берегу, сапёр поджёг шнур и побежал следом.

Лапина донесли до восточного въезда и опустили на мокрую траву. Через минуту сзади тяжело ухнуло. Настил у западного берега подбросило, сваи повело. По брёвнам, шипя под дождём, пошёл огонь.

Немецкий пулемёт с бугра дал ещё очередь по горящему мосту. Жук ответил. Потом оба замолчали.

В кустах у въезда Кулагин сидел на коробках и набивал ленту. Пальцы у него дрожали, патроны срывались в траву. Жук не ругался. Сидел рядом, подбирал из травы патроны по одному и подавал.

– Сколько осталось? – спросил Климов.

– Две ленты, – сказал Жук. – И эта.

* * *

Рассвело. Дождь стих и сошёл на морось. Мокрое дерево моста больше дымило, чем горело.

Буров стоял над Лапиным, держа гнедую под уздцы. Гнедая тянулась мордой к траве.

– Из-под Мурома, – сказал Буров. – У них на Оке подводы каждую весну тонут. Привычный.

Снял с себя мокрую плащ-палатку и накрыл Лапина с головой.

Гуревич записал: Савелий Лапин. Забрал медальон. Потом сел на мокрую кочку и долго держал закрытый блокнот на коленях.

– Он мне ночью про туман рассказывал, – сказал Климов. – Что в туман тебя никто не видит, даже ты сам.

– Хорошо сказал, – отозвался Гуревич.

Жук пришёл с фланга с пулемётом на плече. Посмотрел на плащ-палатку и сел рядом с Кулагиным. Достал высохший, тугой шиловский кисет, свернул две самокрутки и одну отдал Кулагину. Прикурили от одной спички.

Медпункт батальона встал в сосняке за стогом. Раненых из второго взвода приняли сразу. Зорина вышла из-под навеса, вытирая руки, нашла глазами старшину и уставилась на его ногу.

– Ползали?

– Бегал.

– Медленно?

– Быстро.

Зорина помолчала, махнула рукой и ушла под навес. Кравец, проходя мимо с ведром, вполголоса пояснил:

– Это она так прощает, товарищ старшина. Я её третью неделю знаю.

Лапина похоронили у берёзы над рекой, в неглубокой яме, которую за полчаса выкопали втроём. Земля после дождя копалась легко. Буров стоял рядом с гнедой и смотрел на реку. На том берегу, за дымом от моста, ходили немцы. Не стреляли.

Громов подошёл к старшине, застёгнутый до горла.

– Полк перешёл. Пятая последней. Комбат доволен.

– Лапин, – напомнил Климов.

– Знаю. – Громов помолчал. – Отдых два часа. Потом на восток, к Могилёвскому шоссе.

Климов сел на землю. Нога гудела. Он полез в нагрудный карман за бинтом, и пальцы наткнулись на письма матери.

Рябухин сидел поодаль, у стога, где был назначен сбор. Достал из кармана гимнастёрки листок и развернул. Листок промок насквозь. Химический карандаш расплылся фиолетовыми разводами, и ни одного слова было уже не разобрать.

Рябухин долго смотрел на листок. Потом смял и сунул в стог.

Климов отвернулся, пока Рябухин не заметил, что на него смотрят.

Глава 14

К Могилёвскому шоссе вышли к десяти утра. Дождь кончился под утро, и над лесом поднялось жаркое, из-за тумана белое солнце. От гимнастёрок шёл пар. Дорога раскисла так, что повозки шли по обочине, а пехота месила грязь рядом и завидовала лошадям.

Навстречу, с востока, по обочине тянулись беженцы: телеги с узлами, старик с козой на верёвке, женщины с детьми на руках. Шли они молча и на солдат не смотрели. Одна старуха остановилась, долго глядела на Кулагина, перекрестила его и пошла дальше.

– Это она мне, – обрадовался Кулагин. – За красоту.

– Это она тебя отпела, – поправил Жук. – На всякий случай.

Ели в последний раз вчера утром. Сухари кончились у Чарнявки, НЗ съели ещё у Дыи. Кухня Пахомова пятый день ехала где-то сама по себе, и Кулагин уже не ругал Пахомова, а только вздыхал и поминал добрым словом.

– Может, он нас ищет, – предположил Кулагин на привале. – С кашей. Ходит по лесам и кричит: «Пятая! Пятая!»

– Да кашу он ест, – отрезал Жук. – Нашу.

Климов собрал взводных у повозки Бурова. Говорил негромко, чтобы слышали только они.

– С сегодняшнего дня распоряжения только вслух. Бумага на переправе размокла, а у политрука блокнот кончился. Получил приказ – повтори. Передал дальше – пусть повторят тебе.

– А если забудут? – усомнился Кочетов. – Бумажку хоть за пилотку сунешь.

– Бумажку в реке размоет, а головы пока не размывало. Повторишь три раза – не забудешь.

Кочетов пожал плечами. Третий взвод кивнул. Рябухин ничего не сказал, только посмотрел на старшину. Потом повернулся к своим:

– Слыхали? Чижова нет, теперь все Чижовы. Повторяй, Мишка.

Долгов покраснел и повторил.

* * *

Около полудня роту догнала санитарная повозка. Из неё, придерживаясь здоровыми руками за борт, слезли двое.

Рябого Серова Климов узнал сразу: левая рука на перевязи, вещмешок, как и прежде, не завязан. Второй, лопоухий и без каски, оказался Тихоновым. Каску он так и не нашёл, зато где-то разжился чужой пилоткой на два размера больше и носил её на ушах.

Серов огляделся, нашёл глазами Кулагина и обрадовался:

– Витя! Дай огоньку.

– Ты где был? – изумился Кулагин. – Мы тебя уже похоронили.

– В медпункте. Огоньку дай.

– Неделю в медпункте, и прикуривать не научился?

– Там не курят, – пожаловался Серов. – Зорина не велит. Говорит, табак кровь портит.

Кулагин протянул спички. Серов прикурил, затянулся и зажмурился от счастья. Тихонов стоял рядом и смотрел на старшину.

– Рука как? – спросил Климов.

– Держит, товарищ старшина. – Тихонов пошевелил пальцами. – Анна Сергеевна сказала – повезло. Ещё бы на палец, и в кость.

– Голову держал низко?

– Держал. Только рука вот выше головы оказалась.

Мужики грохнули. Тихонов покраснел до самых своих ушей, и вышло это так заметно, что засмеялись снова.

* * *

Рубеж полку достался у Журовки, где шоссе выходило из леса на открытое место. Шоссе шло по невысокой насыпи, прямое, мощёное, с канавами по обе стороны. Пятая рота легла справа от дороги, вдоль опушки, метрах в ста от насыпи.

Под насыпью Климов нашёл трубу. Широкую, бетонную, для воды из канавы. Пролез в неё на четвереньках до середины. Сухо, только на дне вязкий ил. Над головой метра три земли и брусчатка.

Вылез, посмотрел на шоссе, на свою роту, снова на трубу.

Последние бутылки собрали по взводам. Набралось четыре. Буров вёз их с самых Масловичей в соломе на дне повозки и берёг пуще раненых – раненые хотя бы не бились.

– Кулагин, – позвал Климов. – Иди сюда.

Кулагин подошёл и сразу насторожился.

– Чего я?

– Худой ты. В трубу пролезешь.

– А Долгов?

– Долгов тоже пролезет. Вдвоём пойдёте. Сидите в трубе. Танк пройдёт над вами, вылезаете и бросаете ему в корму. Сзади, на решётку.

Кулагин посмотрел на трубу с большим подозрением.

– А если он над нами встанет?

– Тогда сидите тихо и ждите – ему долго на трубе делать нечего.

Жук, не поворачивая головы от пулемёта, посоветовал:

– Ты её, Красавица, не причёсывай. Ты её кидай.

– Я помню.

– Ты в прошлый раз тоже помнил.

Кулагин сплюнул и полез в трубу. Долгов полез следом с бутылками в противогазной сумке. Сумка звякнула. Изнутри донёсся голос Кулагина, гулкий и обиженный: в трубе, по его словам, было сыро, темно и пахло так, будто здесь до войны жили лягушки.

– Без него хоть тихо будет, – вздохнул Жук.

Вторым номером к нему Климов отдал Серова – Серов мог набивать ленту одной рукой и зубами.

* * *

Перед боем Климов прошёл вдоль опушки к Рябухину.

– Пехота с грузовиков ляжет в канаву за насыпью. Бей по канаве. По танку патроны не трать, всё равно без толку.

Рябухин повторил, слово в слово, глядя старшине в переносицу. Потом повернулся и передал дальше по цепи, вполголоса. Слова поползли от бойца к бойцу. С дальнего конца, от Тихонова, вернулось:

– По танку не трать – не услышит!

Тихонов прокричал это так старательно, что пилотка съехала ему на глаза.

Дошло, отметил Климов. С сокращениями, но дошло.

Немцы пошли в третьем часу.

Сначала над шоссе, километрах в двух, поднялась ракета и повисла фиолетовым пятном. Климов проводил её глазами.

Потом показались танки – два. Они без спешки шли по шоссе одной колонной, за ними тянулись грузовики с пехотой. Полковая сорокапятка ударила из леса слева, и головной танк сразу встал. Над ним поднялся дым, сначала белый, потом чёрный. Пехота посыпалась с грузовиков в канавы.

Второй танк обошёл подбитого по обочине, вернулся на шоссе и пошёл дальше, прямо на трубу. Башня поворачивалась, пулемёт бил по опушке.

– Жук, по пехоте, – скомандовал Климов. – Короткими. Ленту береги.

– Берегу, – буркнул Жук.

Трофейный бил короткими, по две-три пули, по канаве за насыпью. Немцы в канаве легли и не поднимались. Серов, прикусив губу, держал ленту одной рукой.

Танк прошёл над трубой. Климов видел, как вздрогнула насыпь. Пятнадцать метров. Двадцать.

Из трубы с ближней стороны вылез Долгов, за ним Кулагин. Долгов чиркнул спичкой о коробок, прикрыв ладонью. Поджёг фитиль и отдал бутылку Кулагину.

Кулагин размахнулся от плеча и бросил. Бутылка ударилась о броню над гусеницей и разбилась. Бензин потёк по борту, вспыхнул и тут же сполз на дорогу.

– Мимо, – выдохнул кто-то рядом с Климовым.

Долгов уже поджигал вторую. Кулагин выхватил её, привстал на колено и бросил второй раз. Бутылка описала дугу и разлетелась точно на решётке.

Над кормой полыхнуло. Танк прошёл ещё метров двадцать и встал. Откинулся люк, из него полезли танкисты. Первого Жук срезал на броне. Второй скатился в канаву и пропал.

Кулагин и Долгов нырнули обратно в трубу.

Немецкая пехота подниматься больше не стала. Отползала по канаве назад, к грузовикам, оставляя своих. Через полчаса грузовики развернулись и ушли за поворот.

Климов смотрел на горящий танк. Две бутылки на один танк. Ещё две лежали у Долгова в сумке, и других уже не будет. В книжке про это стояла одна строчка: бутылки у дивизии кончились в первых числах июля. Строчка оказалась точной.

Кулагин приполз от трубы канавой, грязный по уши, с илом в волосах. Подошёл к пулемёту, сел рядом с Жуком и долго молчал. Это было на него не похоже.

– Не причесал? – поинтересовался Жук.

– Кинул.

– Со второго раза.

– Со второго. – Кулагин подумал. – Зато на решётку.

Жук хмыкнул и подвинул ему свою флягу.

Громов пришёл с левого фланга, где стояла сорокапятка. Посмотрел на горящий танк, на Кулагина с илом в волосах.

– Бутылки? – коротко спросил он.

– Две осталось, товарищ лейтенант. Больше не будет.

Громов застегнул верхний крючок, хотя тот и так был застёгнут.

– Значит, дальше без них, – подытожил он. – Гранаты?

– По одной на брата. У кого две – тот богач.

Громов кивнул и ушёл обратно, к сорокапятке.

* * *

К вечеру на лугу между опушкой и шоссе объявилась корова.

Откуда она взялась, не знал никто. Рыжая, с белым пятном на лбу, она стояла метрах в двухстах от опушки, у самой канавы, и мычала. Левую заднюю ногу корова держала на весу. Немцы сидели за насыпью, в полукилометре дальше по шоссе, и тоже, наверное, смотрели.

Рота глядела на корову молча. Шестой день без кухни.

– Пропадёт скотина, – проронил Буров.

– Немцы её первыми возьмут, – возразил Кочетов. – Ночью.

– Немцы её подстрелят, – поправил Буров. – А брать не пойдут. Им к нам ближе, чем нам к ним.

Буров посмотрел на старшину. Климов посмотрел на луг. Двести метров открытого места, канава, насыпь, пулемёт за насыпью.

– Я схожу, Коля, – решил Буров. – Меня скотина послушает. А вас она испугается.

– Убьют.

– Корова большая, а я – маленький.

Жук уже поворачивал пулемёт к насыпи. Климов прикинул, сколько у Жука лент, и кивнул.

Буров снял с повозки вожжи, достал из-за пазухи половину чёрствой горбушки, последнюю. Гнедую поручил Власову:

– Держи. Не отпускай. Она без меня дурит.

Власов взял повод и встал рядом с гнедой. Ни о чём не спросил.

Буров пошёл к корове не пригибаясь, медленно, по-хозяйски. По лугу, как у себя на выгоне. Что-то негромко и ласково говорил на ходу. Корова повернула голову и перестала мычать.

За насыпью тоже, видно, удивились. Секунд двадцать никто не стрелял.

Буров дошёл до коровы, протянул горбушку. Корова потянулась к хлебу. Буров накинул ей на рога вожжи, погладил по шее и повёл к лесу.

Тут немцы опомнились. С насыпи ударил пулемёт. Очередь прошла по траве метрах в пяти перед Буровым. Корова дёрнулась, Буров повис на вожжах.

Жук ответил сразу, длинной, по вспышкам. Пулемёт за насыпью захлебнулся.

Буров не побежал – встал за корову, загородившись ей от пулемета, и повел дальше. Корова шла на трёх ногах, мотая головой.

Немецкий пулемёт ударил ещё раз, уже выше. Пули ушли в лес над головами. Жук дал ещё одну очередь, короче.

Через десять минут Буров завёл корову за деревья. Там у неё подогнулись ноги, и она легла.

– Ногу ей осколком перебило. – Буров ощупал скакательный сустав. – Не жилица.

Власов подвёл гнедую и отдал повод хозяину.

– Не дурила, – доложил он. – Только всё на луг смотрела. За тебя, Фёдор, переживала.

– Она за корову переживала, – проворчал Буров. – Баба, что с нее взять.

Буров долго стоял над коровой, потом вынул нож.

– Отвернитесь, – попросил он тех, кто стоял рядом. – Нечего.

Отвернулись все, кроме Мкртчяна. Мкртчян стоял и смотрел на шкуру.

– Фёдор, – сказал он, когда всё кончилось. – Шкуру мне.

– Зачем тебе?

– Подошвы. – Мкртчян посмотрел на ноги роты чуть ли не с нежностью. – На всех хватит.

* * *

Варили в котелках, на маленьких кострах в овраге, где дым уходил под ёлки. Мясо было жёсткое и несолёное, потому что соль кончилась ещё у Березины. Ели обжигаясь и молча, а потом, когда в котелках показалось дно, сразу заговорили.

Громову котелок Буров принёс сам. Лейтенант ел сидя на пне, застёгнутый на все пуговицы, и мясо резал ножом на крышке котелка, мелко и аккуратно.

– Комбату доложу, – сообщил он, облизав ложку, – пятая рота подбила танк и взяла трофей. Рогатый.

– А про шкуру? – встрял Кулагин.

– Про шкуру не доложу – вдруг отберут? Мкртчян обидится.

Под ёлкой, накрыв голову чьей-то шинелью, спал Нечаев. Спал он, как всегда, когда выпадала минута, глубоко и спокойно. Кочетов ходил между кострами и искал свою шинель.

– Ты на Нечаева посмотри, – подсказал кто-то.

Кочетов посмотрел. Постоял над Нечаевым. Махнул рукой и сел к костру без шинели.

Долгов сушил у огня гимнастёрку. Из кармана выпал сложенный вчетверо листок, серый, исписанный карандашом с обеих сторон. Буров поднял его, развернул к огню и прищурился.

– «Первое», – прочёл он с выражением. – «Женщине говорить про глаза. Про другое не говорить, пока сама не спросит».

Долгов дёрнулся. Буров отвёл руку с листком подальше.

– «Второе. Если смеётся – хорошо. Если смеётся над тобой – тоже хорошо, значит, смотрит». «Третье. На танцах первым не приглашать. Стоять у стенки и смотреть грустно». – Буров опустил листок. – Миша. Это кто ж тебя научил стоять у стенки?

Долгов молчал и горел ушами ярче костра. Весь овраг смотрел на Кулагина.

– А что? – Кулагин развёл руками. – Работает.

– У стенки? – переспросил Буров. – На тебе, может, и работает. Ты у стенки сам как картинка. А Мишка у стенки – как оглобля. Его за стенку и примут.

Овраг лёг от хохота. Даже Рябухин засмеялся, хрипло, коротко, и тут же перестал. Буров сложил листок обратно и вернул Долгову.

– Береги, – посоветовал он серьёзно. – Пункт первый хороший. Остальное выкинь.

Долгов спрятал листок за пазуху.

* * *

Климов сел на бревно у крайнего костра, вытянув больную ногу.

Жук сидел на том же бревне с краю. Посмотрел на старшину, на его пустые руки. Достал из нагрудного кармана шиловский кисет, туго набитый, развязал и протянул.

Климов взял. Свернул самокрутку, вернул кисет. Жук спрятал его обратно и подвинулся на бревне, освобождая место. Кулагин, не дожидаясь, подвинулся с другой стороны.

Климову вдруг стало тесно и тепло. Привычно свалил это на костёр.

Махорка была крепкая, сырая, драла горло. Шиловская. Жук молча курил рядом.

Буров подсел к огню последним. Долго ворошил угли палкой. Потом проговорил между прочим, не поворачивая головы:

– Мать твоя, Коля, корову продала. Ещё по весне. Мне Нюрка писала, в мае.

Климов не сразу понял, что речь о нём.