Текст книги "Пятеро на леднике"
Автор книги: Евгений Шатько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
КРАСНЫЙ ЛЕС
Рассказ
Посвящается памяти моего друга, художника Алексея Козлова
«…А вчера из-за Павла Федоровича я заболел и не пошел в школу».
Ветер рвал-письмо из рук. Алеша придержал тетрадные листки и читал дальше.
«Я тебе хочу написать про Павла Федоровича, потому что мамка сама не пишет, только плачет. А бабушка просит, чтобы ты приехал. Ты являешься старший брат, и мамка тебя послушается, а она никого не слушается, а что скажет Павел Федорович, покоряется и нам велит».
Алеша вздохнул и потер, ухо застывшей ладонью – пора бежать в институт на лекцию.
«Вчера он пришел резать восьмимесячного поросенка. Поросенка мы откармливали с весны, и он стал прямо как вепрь. Я помогал Павлу Федоровичу опаливать поросенка, а вечером мамка сготовила сковороду свеженины с картошкой. Павел Федорович наелся и стал дразнить нашего кота Фимку куском. Кот прыгнул и сильно укусил его за палец, потому что он хищник, жадный до мяса. Бабушка говорит: «Павел Федорович, довольно тебе робетиться». Павел Федорович за котом побежал и закричал: «Молчи, старая! Я этого вредного кота ликвидирую». Я захотел загородить Фимку, Павел Федорович чуть не стукнул меня по голове. Из-за этого я очень испугался и заболел. Он бегал за котом, а мы спрятались за печкой, только Маня смеялась, ведь она еще ребенок. Алеша, ты просил написать, о чем я мечтаю. Ты знаешь, я люблю рисовать, особенно природу. Даже во сне вижу то лес, то речку. Я надумал поступать в художественный техникум, чтобы получить права художника и документы. Я твердо буду стоять на этом. Если приедешь, привези бабушке очки. Все ожидают, когда ты приедешь.
С приветом твой брат Зелянин В.».
Алеша перепрыгнул через курящийся поземкой сугроб и побежал на остановку. На бледном лбу, в переносье, сошлись резкие, точно угольком прочерченные, морщинки. Глубоко в скулах худого треугольного лица щурились светлые глаза. Месяц не писал своим. Надо немедленно ехать домой! И нечего думать об экскурсии в Ленинград. Прощай Эрмитаж, Русский музей и Медный всадник!
На остановке, постукивая себя портфелем по замерзшим коленям, Алеша прикрыл глаза и разом представил избу: ясно горит лампочка над столом, мать стирает у печи, по-мужски ходуном ходят ее лопатки на широкой спине. Бабушка на растопыренных пальцах держит пряжу. Володя примостился у стола, вырезает из чурки ракету. Манька стоит рядом, положила подбородок на край стола, таращит глаза, чтобы не заснуть. Пахнет березовым жаром; сверчок тренькает в темном углу. Кот Фимка ходит под ногами, саблей выгнув хвост, мурлыкает на всю избу. Только Павла Федоровича невозможно увидеть рядом с мамкой…
…Два года не видел Алексей родную улицу, покато уходящую к речке, к деревянному мосту. На перилах моста летом виснут пряди свежего сена, оставленные возами. Пахнут они лугами, рекой…
Зимой на лыжах ребята выкатывались через мост на ту сторону. Кто храбрее, летел мимо моста, ухал в крутизну – только снег вздымался столбом.
Два года не дышать березовым дымком из труб, не ступать по вечернему снегу по дороге к своим воротам. В проеме улицы синеют леса, в них прячутся неисчислимые села, полные теплой жизни; тянутся сумрачные лесные во́локи на десятки километров… Над двором – распростертая в облаках береза. Калитка под снежным навесом. Тяжелое заиндевелое кольцо. Два года не слышал он скрипучего голоса ступенек. В сенях – застекленевшие поленья, исширканный ветхий веник. Алеша потянул на себя тяжелую дверь – глаза застлало пеленой. Манька вскочила от стола.
– Леша-а-а! – Она кинулась к нему, чуть из валенок не выскочила, обхватила тонкими руками. – Леша!.. Бабушка! Леша приехал!
Бабушка испуганно выглянула из-за перегородки – стара совсем стала бабка, и внука уже робеет, стесненно улыбается.
Хлопнула дверь, Алеша по шагам узнал мать, обернулся. Она опустила на плечи шаль, шагнула к сыну, крепкими, тяжелыми руками прижала к груди. Два года не слышал он ее глухого голоса, насмешкой скрывающего судорогу в горле.
– Что не писал, молчком подкатил?
– Рады, а? Рады? – спрашивал Алеша, оглядываясь. – А где Володя?
Сейчас с улицы прибежит брат и, ныряя головой вперед, бросится к нему.
Мать, скидывая ватник, поспешно обернулась, рукой точно паутину отвела от испуганного лица, глаза застыли. Бабушка суетливо потянула пальто из рук дорогого гостя.
– Где же Володя? – повторил Алеша.
Мать метнулась к печи:
– Что ж стоим-то, за стол садись!
Алеша положил руку на голову Маньки.
– Где Володя?
Манька ссутулила плечи и беззвучно заплакала. Мать из-за перегородки выкрикнула злым голосом:
– Со вчерашнего вечера ищем, всех соседей обегали. Нету нигде – ну что ты поделаешь! – Видно, она хотела последние слова проговорить весело, шутливо.
Алеша почувствовал, как морозцем шевельнуло волосы на затылке.
– Что случилось-то?
Бабушка вздохнула:
– Все говорил… вот Алеша приедет, приедет…
Мать, стиснув губы, поставила на стол тарелки, побежала к печи; в суматошных ее движениях он почувствовал упрямство, досаду, страх.
– Что же случилось-то? – спросил Алеша, открывая чемодан и доставая подарки: матери – бусы, бабушке – платок, Маньке – капроновую куклу. Он подал матери бусы, улыбнулся по-мальчишески и сказал, глядя в ее убегающие глаза: – Это тебе, мам… И Володе подарок есть…
Мать взяла бусы, качнулась к порогу, ткнулась в притолоку и тяжело закашлялась слезами.
Алеша сопнул носом:
– Примерь, мам, подарок, примерь, однако…
– Что ж ему не то, что ж ему не так?! – закричала мать. У нее задрожала худая шея.
– Найдем, найдем мы его! – сказал Алеша уверенно, твердо и сам окреп от своей твердости. Стыдливо улыбаясь, он потянул мать за локоть, и она тихо пошла к столу, вытерла лицо, с нечаянной улыбкой глянула на бусы.
– Вчера под вечер все хорошо было, – рассказывала мать, доверительно поглядывая на Алешу и радуясь, что он хорошо ест. – Сидели, я из конторы пришла. Радио играло.
Алеша слушал внимательно и быстро ел. Бабушка молча кивала, Манька норовила вставить слово, даже вскакивала от нетерпения.
– Чай стали пить… – продолжала мать.
– Кто да кто чай стали пить? – быстро спросил Алеша.
– Ну, мы… все… – Мать покраснела.
– И дядя Паша! – сказала Манька и втянула голову в плечи.
– Кто он такой? – ровно спросил Алеша.
– Человек он здесь новый, но уже известный, механик, – сказала мать и спрятала руки со стола. – Сестра его продавщицей в сельпо, они родом из казаков. Он и в армии служил, и в Восточной Сибири работал на магистрали.
– Ага, – сказал Алеша. – Так. Ну, радио слушали, чай пили…
– Чай пили, – подхватила мать. – А Володька своими рисунками занимался на столе, вот тут… краски разложил, воду развел в кружке, ну, чисто мастерская… Да вот, смотри, какие он виды накрасил.
Мать указала в угол. Там висели на гвоздиках ссохшиеся акварельные этюды, целая стопка лежала в углу на скамье.
Здесь был голубой заяц, тощий и озабоченный, какой-то прозрачный, он мчал в желтых сполохах. Малиновые пики кипрея таинственно окружали старый колодец. Был еще странный пейзаж: лимонное небо над красными, почти пурпурными лесами, глубоко уходящими в сиреневые бездны. Это было пронзительно знакомо и вроде бы невиданно.
– Вишь ты, какие рисунки негодящие, – сказала мать, – он их не знай сколько каждый день наготавливает, да быстро так, ловко. Сидит и сидит, на улицу его не выгонишь. Угнется к столу и целую реку на столе разведет. Вот Павел Федорович и скажи ему: «Ты все мазюкаешь, а ничего не явственно, одни кляксы да кикиморы синие». Ну и стал у Володи рисунок брать, а кружка с водой опрокинулась.
– Как это она сама опрокинулась? – строго спросил Алеша.
– Дядя Паша опрокинул, – сказала Манька и тут же отклонилась от мамкиного шлепка.
– Кинулся Володя кружку поднимать, об угол стола стукнулся и, ровно телок, на Павла Федоровича кинулся. Да ведь с кулаками!
– Допек он его! – вдруг сердито сказала бабушка и постучала по столу темной рукой. – Допек!..
Мать оборвала ее:
– Кабы он не вцепился в Павла Федоровича, то и не случилось бы ничего этого! Он отцепил Володьку от себя, тот головой бодается, обзывает человека старше себя! Павел Федорович его и подтолкнул за дверь: охолодай, значит, маненько…
Алеша положил ложку.
– Как же так, за дверь? – спросил он, и сразу полосой вспыхнула бледная скула. – Мам, как же вы-то, а? На мороз!..
Мать точно одеревенела, тающим голосом докончила:
– Он-то его на минутку за дверь, а Володька тут же обратно вскочил, пальтишко схватил, шапку и побег! Мы за ним… Куда!.. Темно!
Алеша встал, костлявым кулаком потер подбородок. Мать виновато посмотрела на него, вздохнула – весь в отца. И отец так же вскакивал и тер кулаком подбородок в трудные минуты.
– Ну и тип ваш Павел Федорович, ну и личность скверная! – сказал Алеша.
Мать сжала губы.
– Ты прежде разберись, сынок…
– Будем искать, найдем. – Алеша решительно вышел из-за стола. – Я сейчас пойду в сельсовет.
Алеша надевал пальто, когда дверь открылась и в избу вошел, привычно шагнув через порог, незнакомый человек в коротком черном пальто, в красном шарфе, и, как только гость растерянно метнулся от Алеши черным взглядом и беззастенчиво улыбнулся бритым свежим лицом, Алеша понял, что перед ним Павел Федорович. Не таким, совсем не таким виделся он Алеше в озлобленном воображении. Ни свирепого заросшего мурла, ни мутных глаз. Павел Федорович быстро взял Алешину руку в свои холодные жесткие ладони (Алеша не мог простить себе, что не выдернул тут же свою руку) и совсем по-свойски, очень приветливо сказал:
– Здорово, Лёкса!
Алеша промолчал, чувствуя, что это человек, каких в деревне он не знал, – далекий, непонятный.
Павел Федорович снял шапку, волосы у него оказались глянцевитые, на висках колечками, вдоль щек стрелками бакенбарды.
– Вот ты, значит, какой, – довольно миролюбиво проговорил Павел Федорович, разглядывая Алешу. – Давно тебя ждали. Хорошо, что приехал до родного дома.
Павел Федорович говорил добродушно, даже улыбался, но Алеша почувствовал, как сохнет в горле от жгучей обиды: ведь из-за него ушел из дома Володя! Захотелось крикнуть Павлу Федоровичу в румяное его лицо: «Вы сюда не ходите!»
Но мать стояла рядом… Она положила руку Алеше на затылок, ласково, как когда-то в детстве, поворошила волосы и сказала шутливым голосом, скрывая волнение:
– Вот теперь вас два мужика в доме. Дело пойдет, наладится.
– А как же, конечно! Договоримся, – подхватил Павел Федорович и начал расстегивать пальто.
Алеша нагнул голову, упрямо сказал:
– Я еще в сельсовет должен успеть… Так что пойдемте на улицу. Там и поговорим. Володю надо искать.
– Ну что ж, верно! Идите поговорите, – поспешно согласилась мать, глядя на Павла Федоровича просящими глазами.
Павел Федорович вздохнул, погладил плоский затылок и не очень охотно проговорил:
– Что ж, пойдем побалакаем…
– Зачем вы прогнали Володю? – спросил Алеша, искоса глядя на большое, плохо различимое в сумерках лицо Павла Федоровича.
– Вранье, Алексей, выдумки, – возразил Павел Федорович. – Я его в лес не угонял, не прятал никуда… И не буду я с тобой разговаривать, если ты как следователь цепляешься! Ф-фу, я воды зашел попить, а ты тут допрос учиняешь.
Алеше стало вдруг так странно, что идет рядом человек, которого почему-то любит мать. Кто он такой, откуда?
– А у вас дети есть? – вдруг спросил Алеша.
– К душе подбираешься? – сказал Павел Федорович и остановился, нахмурясь. – «Прогнал Володю»! Тоже, сказал… Да куда он пропадет в родной деревне!.. Ты погоди, я зайду в этот дом, мы тут с сестрой квартируем.
Павел Федорович остановился около синего дома с желтой резьбой на окнах. Алеша удержал его за руку:
– Подождите! Я понимаю, вам все равно, что чужие пропадают мальчики, но у вас хоть страх-то есть?
– Какой страх? – с любопытством спросил Павел Федорович.
– Перед судом! Если, не дай бог, что случится, я разобьюсь, а вы от ответа не уйдете!
– Ты вон что… – Павел Федорович надвинулся на Алешу, дохнул на него. – Парнишка сам сбежал! И без всякой причины!
– Вы его будете искать вместе со мной!
Павел Федорович распахнул пальто, покрутил головой.
– Слушай, юный следопыт, чего ты мне приказы разводишь? Чего? На бога берешь?
– Я хочу знать, кто вы такой!
– Погоди!
– Кто вы есть в нашем обществе?
– Меня словами не вывернешь! Я все ступени прошел в твоем обществе! Ты, может, еще ножку свою сосал, а я шахты строил в Экибастузе да на Памире силикоз наживал, снежком разговлялся… Уголек рубал на высоте четыре тысячи двести метров! Пять раз лопаткой кинешь в вагонетку – и зови маму! Я свое отдал. Если хочешь знать, я сюда приехал, чтоб в покое жить. Хватит, наездился. Здесь у вас края тихие…
– Вы ради покоя и Володю запугивали?
– Порядок я люблю, – возразил Павел Федорович. – Ребенок порядка не знает. Я ему задание дал, а он не выполнил!
– Какое еще задание?
– Портрет свой нарисовать с фотокарточки в большом размере, с полной отделкой. Лестно ему должно быть, верно?
– Почему же? А если он не хочет?
– Как же так, если у него способность? Сделай, уважь! Примени свое умение… Учится плохо. Из тыквы какую-то рожу сделал. Без всякого порядка мажет и мажет. Лес нарисовал красный, а лес-то – зеленый! – сказал Павел Федорович и возмущенно уставился на Алешу.
– Ну и пусть, – сказал Алеша. – Вам-то что?
– Ненормально же! – вскрикнул Павел Федорович сердито и уязвленно. – Искажение! Сплошная ложь! Я его в колею вставлял! Чтобы был в здоровом духе, предан идеям. Мальчишка он запущенный.
– Вы его притесняли.
– На пользу стругал, на пользу! – непреклонно возразил Павел Федорович.
Алеше стало тоскливо до смерти, и так захотелось, чтобы пропал, сгинул в своих новых галошах Павел Федорович, как дурной сон.
Но Павел Федорович – живой и крепкий – стоял перед ним, обдавал горячим воздухом, как работающая машина, и говорил обидчиво:
– Почему он меня как отца не почитает? Васса меня почитает, бабка слухает, с Манькой мы в контакте… А он… такой каверзный, понимаешь, мальчишка. Ну, я выпил раз, пошумел. Согласен, некоторое волнение. Дак он меня вроде и не видит, как на предмет какой смотрит. Мне и с ним жить придется. А как? Я ведь и уехать могу. Механики везде нужны. Только мамка твоя с ума сойдет.
Из дома напротив вышли двое ребят, подошли, разноголосо, робко поздоровались:
– Доброго здоровья, Алексей Матвеич.
Алеша узнал товарищей Володи. У Шурика Куклина по прозвищу Саша-Медяшка, как всегда, из-под шапки скобка рыжих волос торчит. А второй – Митя Усов, узколицый, с маленьким ртом, по прозвищу Засоня.
– С праздником вас! – деловито сказал Медяшка.
Павел Федорович закурил папиросу, пустил дым в сторону ребят:
– В клуб идут баловаться.
– Мы в кино, дядя, – сказал Митя Засоня.
– Ну, вы тут пока покалякайте, – мирно сказал Павел Федорович. – Я попить зайду на квартиру.
Он живо свернул в калитку к синему дому, похожему на ларец.
Алеша грустно вздохнул:
– Куда ж Володя подевался?
Мальчики понурились.
– Когда в последний раз его видели?
– В школе вчера… – протянул Митя.
– Вы из школы вместе шли?
– Вместе. С горки съезжали к мосту, так Володька-то перекувырнулся, – сказал Медяшка.
– А вечером видели?
– Вечером уже не видели, – ответил Медяшка, а Митя промолчал.
Алеша внимательно на него посмотрел.
– А ты тоже не видел?
Митя отвернулся.
– Давай рассказывай!
Засоня решился и произнес загадочно:
– Он, может, в Африку едет теперь, в пещо́ру…
– Ври, ври, – сказал Медяшка. – Ну и врун!
– Зачем же ему в Африку?
– А я почем знаю? Он говорит: давай в пещо́ру вместе деранем.
– Да когда он говорил-то? – Алеша схватил Митю за плечи.
– Я вышел во двор. Шарику похлебку понес, а он в калитку заглянул…
– Когда?
– Вчера вечером. Я похлебку поставил. Он подбегает и говорит: «Патроны тащи, ружье, быстро побежим!» Я говорю: «Холодно, а ружье в чулане висит, папка узнает – прибьет!.. А пещо́ра, – спрашиваю, – где? В Африке, что ли?» Он меня толкает: «В Африке, в Африке… Спички давай!» И дрожит, трясется весь. Тут мамка вышла на крыльцо, он и побежал.
– Куда?
– По улице, – ответил Засоня, подумав.
– В какую сторону?
– В темноту, значит, к мосту.
Медяшка дернул Митю за рукав.
– А ты побежал бы за ним в Африку-то!
Засоня поразмыслил, ухмыльнулся:
– Африку – это я сам придумал.
Алеша потер кулаком подбородок.
– Где тут пещеры?
Мальчишки задумались, нахмурили лбы.
– Отродясь пещо́р не было́, – объявил Медяшка. – Хоть клятву дадим!
Алеша расстроенно вздохнул – след терялся; это была какая-то нелепая загадка, наверно, Володькина выдумка.
Алеша с тоской оглянулся на голубой дом, зло сказал:
– Долго он воду пьет, гражданин в галошах!
Мальчишки посмотрели на дом, потом на дорогу вдоль улицы, и Медяшка вскрикнул:
– А вон он – в галошах-то! По той стороне бежит!
По дороге на угор, уже за мостом, к избам ходко взбирался Павел Федорович.
– Он задами прошел! – догадался Медяшка. – Хитрущий! Если я вдарю за ним, за десять секунд догоню!
– Он по моему заданию торопится, – хмуро пояснил Алеша. – Я его Володю искать послал. А вам такое задание: разведывать, узнавать, всех расспрашивать. А теперь побежали к мосту, кто быстрее!
Алеша гикнул и припустился, далеко назад закидывая длинные тощие ноги, скользя в ботинках; мальчики с криком бросились его обгонять.
Павел Федорович обернулся, заспешил от них, потерял галошу, ребята захохотали, засвистели.
Все трое подоспели к зданию сельсовета, когда длинный мрачный мужчина в фуражке вешал на дверь замок. Это был Тимофей Бревнов, секретарь сельсовета.
– Вечер добрый, Тимофей Семенович!
– Кто это меня перекрестил? – спросил Бревнов и, кряхтя, согнулся, пряча ключ под крыльцо. Из-за плеча тяжелым взглядом уткнулся в Алешино лицо. – Весь век в Степанычах проходил! – сказал он, выпрямляясь во весь свой огромный рост, и прогудел: – Призабыл своих в столицах-то?
– Извините, Тимофей Степанович, беда случилась: брат мой пропал, Володя!
Бревнов молча достал папиросы, зажег спичку, осветив широкий нос с крупными ноздрями и бугроватое, будто запыленное, лицо. Все так же молчком, тяжело переставляя ноги, пошел от крыльца, точно ничего не слышал.
Алеша и мальчики пошли рядом. Алеша быстро рассказал, что случилось. Бревнов раздумывал, медленно передвигая ноги. Раньше он работал на лесозаготовках, угодил под пачку стволов, которую тащил трелевочный трактор, изуродовало ему обе ноги, сам едва жив остался.
– Все понятно, – наконец сказал Бревнов и остановился посреди улицы. – Который теперь час?
– Скоро пять. Сейчас кино начнется, – ответил Медяшка.
Бревнов тут же повернул к клубу.
Мрачный профиль дяди Тимофея напоминал лицо колонизатора, если надеть ему на голову пробковый белый шлем. Но, угрюмый с виду, Бревнов был самым добрым и безобидным человеком в селе. Алеша доверчиво сказал ему:
– Я думаю, к Макару в хитрый домик сходить. Может, там Володя?
Макар – как его звали все в селе – был пожилым, но не стареющим мужиком, жил на отшибе в одинокой лесной избе. К нему наезжали охотники из района.
Бревнов вдруг усмехнулся:
– К Макару сходи, верно… Да скажи ему, мы в воскресенье на косачей приедем.
Около клуба толпился народ перед началом сеанса. За приоткрытой дверью перед входом в тусклом морковном свете электролампочки продавал билеты киномеханик.
Бревнов поднялся к нему и поманил Алешу толстым пальцем. Алеша подошел, поздоровался. Киномеханик вдруг вскочил и ухватил за ворот мальчишку, который хотел проскользнуть без билета, выпроводил его и вежливо обратился к гостям.
– Желаете посмотреть интересное кино? Итальянское производство.
Бревнов сказал внушительно:
– Я сделаю объявление перед сеансом.
Алеша обернулся к мальчикам, достал мелочь. Но Медяшка сурово сказал:
– Не пойдем! – и ткнул Засоню кулаком в бок. – Мы по домам побежим разведывать.
– Молодцы! – похвалил Алеша. – Я тоже не пойду. В семь часов встретимся у школы, вы мне доложите.
Бревнов снял фуражку и вышел в середину зала. Зрители притихли, кто-то в заднем ряду крикнул:
– Кино отменяется!
– Товарищи, призываю к вниманию! – произнес Бревнов громко и строго. – Есть объявление. Пропал из дома житель села Володя Зелянин, школьник. Прошу припомнить, если кто где его видел.
Тут же маленькая девочка в платке до коленей подняла руку, встала и сказала:
– Я его видела.
Все повернулись к ней. Девочка испуганно вздохнула и добавила:
– Он заходил в магазин.
– Когда? – спросил Бревнов.
– Когда было темно, вчера, вот, а больше я его не видела.
– Садись, – велел Бревнов. – Хорошо. Полезное сообщение. Если кто заметит следы в лесу или еще что надлежащее, сообщите в сельсовет.
На крыльце Бревнов крепко взял Алешу за локоть.
– Не теряй духу, оперативно стремись в магазин. Информируй меня регулярно.
Тяжелые красноватые сумерки сгустились над селом, когда Алеша подходил к длинному зеленому зданию магазина. Ему показалось еще издалека, что человек в коротком пальто, как у Павла Федоровича, быстро завернул за угол магазина. У Алеши заколотилось сердце, он глянул за угол – никого.
Алеша открыл обитую клеенкой дверь магазина. Пахло туалетным мылом и керосином. Продавщица в плюшевом жакете, в пятнистом переднике, высоко поднимая локти, сыпала сахар в мешочек на весах. Старуха в пегой бекеше вытягивала шею, заглядывая в мешок. Выпуклое глазастое лицо продавщицы с зачесанными на уши черными кренделями волос сразу напомнило – это сестра Павла Федоровича.
– Скажите, к вам сюда не заходил вчера мальчик, мой брат? – обратился Алеша к продавщице.
– Мальчик, ваш брат?. – переспросила продавщица и начала оглушительно щелкать на счетах. – А вы же чей будете? Что-то я вас здесь не видала. Вы приезжий, что ли?
Алеша смущенно сказал:
– Я сын Вассы Егоровны, Зелянин.
Продавщица перестала щелкать, удивленно подняла брови и уставилась на Алешу.
– Это вы студент, в Ярославле учитесь?
– Да, учусь, но дело не в этом, – быстро сказал Алеша.
– У вас еще и сестренка маленькая есть? – участливо спросила продавщица. – И бабушка совсем слабая. Тяжело Павлу с вашей семьей. Это ж такая обуза, прямо хомут! Вы уж извините, но я Павлику говорила: что ж ты делаешь? Вошел в дом, где женщина с тремя самоварами, как говорится, с тремя детями то есть. Чи он кривой или убогий? Мужчина видный, специалист, да любая будет счастлива за него пойти. Вот ему Лида пишет с Харькова…
Алеша вдруг густо покраснел:
– Мне это неинтересно. Дело в том, что Володя пропал, брат мой!
Продавщица смолкла, изумленно спросила:
– Как – пропал?
– А вот так. Павел Федорович его за дверь выставил, а он убежал и дома не ночевал.
Продавщица заморгала, черные глаза ее повлажнели.
– Куда ж он подевался, бедный мальчик? Ведь мороз такой на дворе!
– Да, мороз, – жестко сказал Алеша. – А вот говорят, что он вчера вечером к вам забегал.
Продавщица всплеснула руками:
– О господи! Да разве ж… Да если б я знала, разве ж я его не отвела бы к матери? – Она суетливо вытерла глаза концом рукава. – У меня у самой двое! А тут такой мороз, страшно подумать. Да какой же он с виду, мальчик-то? Сколько ему лет?
– Одиннадцать, – сумрачно ответил Алеша. – На меня непохож, у него совсем волосы белые. В пальто он, но без шарфа – шарф дома остался.
В это время дверь открылась, и в магазин вошли Бревнов и Васса Егоровна. Она метнулась к прилавку.
– Вы видели Володю? – спросила измученным голосом, лицо у нее было темное, измаянное.
– Вспомнила, забегал вчера мальчик, ваш Володечка! Спички купил! Заскочил в такое же время или трошки попозже. Такой встрепанный, расстегнутый…
При этих словах мать ойкнула, сжала руки на груди.
– Заскочил и кричит: дайте спичек коробок!.. А я и не знала, что это ваш ребенок! Куда он побежал, не видела…
Мать уронила руки и пошла к выходу.
Алеша с матерью поднялись от магазина вверх по вечерней улице. Справа сходили к реке темнеющие избы, а за рекой в пронзительном сиреневом снегу рдели леса: туда опустилось солнце, и бирюзовое небо перечеркивали длинные перья облаков. Алеша залюбовался алым простором – вот оно, знакомое и невиданное раньше так остро! Это были Володины красные леса; сейчас они меркли, остывали на закатном горизонте.
«Володя первым рассмотрел это чудо, – радостно подумал Алеша. – И как он увидел такое? Вот он, лес – сиреневый! И красный бывает! Был только что!..»
Пепельно-оранжевые дымы от изб столбами тянулись в вишневое, гаснущее небо. Где же в этих стынущих сумерках пропал Володя?
– Ты нас пойми, Алеша! – вдруг сказала мать. – Без злости пойми. Павел Федорович хотел к хорошему приучить Володю. Ты его расспроси. Надо нам всем примириться.
– Не могу, – возразил Алеша глухим, упрямым голосом.
– Ты пойми нас, пойми! – твердила она, глядя на закат невидящими глазами.
Нет, не различала она этих красок! Володя был ее горькой отрадой и неизбывной заботой, болью, а Павел Федорович – последняя ее надежда на счастье. Мать заглянула Алеше в лицо:
– Володя ему перечит, что ни слово – обида, неуважение. Хоть ты нас пойми сердцем-то!
Алеша силился понять материнскую правду всем разумом, но разум не подчинялся… Чужд и неприятен был Павел Федорович, не допускало сердце почувствовать его отцом… Оно томилось от этого лилово-красного Володиного заката.
– Пожалей, Алеша, и меня и его пойми. Обида все у тебя, а ты по-доброму, миром…
Красное и золотое свечение неба у горизонта затягивали длинные угольные облака. Избы загорались внизу маслянистыми огоньками окон.
Мать стояла, задумавшись, сжав опущенные руки. Может, думала о том, как примирить в сердце Володю и Павла Федоровича…
– Я не могу с ним по-доброму, – хрипло проговорил Алеша. – С ним нельзя.
Мать отвернулась, всхлипнула.
– Нельзя, и все! – упрямо сказал Алеша. – Дурной он!
Резко повернулась мать, блеснули глаза, зубы.
– Нелюдь ты! Окостенел! Гордый! Зло разжигаешь! Мать говорит тебе, так слушайся! Не трави нашу жизнь!
Она разомкнула руки, качнулась, побежала обратно по дороге. Алеша удержался, потерянно глядя ей вслед. И вдруг сорвало его с места, побежал за нею вниз, и поплыли от детских горючих слез холодные краски: снег и небо, – и хоть кричи, как мальчишкой кричал: «Мамка-а!»
Он сбежал вниз – дорога была пуста. Где же она? А мать уже стояла у магазина в желтом кругу света под столбом, и рядом стоял Павел Федорович.
Алеша попятился, осекся. Он нахлобучил шапку, судорожно, стыдливо отер мокрые щеки и пошел обратно, в гору… Надо собрать силы – идти искать, крепиться надо. «Не трави нашу жизнь!» – крикнула мать. «Нашу» – это ее жизнь с Павлом Федоровичем. Не с тобой, Володей, Манькой и бабушкой… А какая у нее была жизнь? Думал ли ты про нее? Четвертый год живешь особняком, мечтаешь в городе закрепиться, учишься на материнскую помощь, хоть и мала она – двадцатка в месяц. В ней вся материнская бессонница, работа и одиночество. И посылки получал, носки, бабушкой связанные, и письма… Чаще всего написанные Володей, а проглядывались в них мамкины слова: «У нас все по-доброму, Алеша, учись спокойно!» А оказалось не по-доброму, терзается мать, своей жизнью жить хочет! Не отошла ее жизнь в прошлое вместе с Алешиным отцом… Алеша вспомнил, что матери едва сорок лет исполнилось. Сильная она – на покосе, когда сено гребут, мужицкий ворох на вилах подымает. Когда Алешин будущий отец вернулся с войны, мамка почти девчонкой делала всякую колхозную работу – куда пошлют. Отец прошел войну сапером, был дважды ранен, но каждый раз возвращался на фронт. Домой он писал об этом. «После надлежащего лечения держу путь в часть действующей армии». Так он и держал путь до самой Победы. Вернулся с медалями. Раньше они висели на картонке в углу, а теперь мать прибрала их в сундучок. А отец умер от старых ран да новых болезней. Работал бригадиром в животноводстве. Бывало, в трудные дни – а их было бессчетно много – у него так же вот, как у Алеши, полосами краснели скулы, он тер сухим кулаком подбородок и говорил: «Так. Ясно. Надо это превозмочь и решить».
Только надорвал он здоровье, превозмогая бесконечные тяготы, и умер в полной памяти, решительно сопротивляясь смерти. После его гибели с Вассы будто обручи слетели, развезло ее горе. Сильна она была мужниной твердостью, а тут сбилась, сникла. «Сошла с линии Васса», – говорил тогда бывший председатель колхоза Тимофей Бревнов.
Помнит Алеша, как просыпался ночами – от тревоги. Прямая в плечах фигура матери четко темнела перед лунным окном, и длинная тень от нее тянулась через всю избу: и сверчок не сверчал, и мать не двигалась, как каменная, и мертво стыло все в доме и, казалось – во всем мире, и Алеше становилось страшно, что не проснется все живое никогда. И только лунный свет из ледяного окна медленно, полз по печи.
Долго жила Васса как потерянная, пока не появился в селе Павел Федорович…
…В темном школьном здании горели только три окна первого этажа в учительской. Алеша остановился посреди двора. Послушай – услышишь, как в надтреснутый колокол звонит сторожиха Ефимовна, тяжело взбираясь по деревянной лестнице на второй этаж. Здесь ребята залезали на тополя прибивать скворечники. Здесь, ты маялся у доски, ожидая помощи даже от куска мела или от портрета Пушкина, а математик, любопытно разглядывая драку воробьев за окном, говорил басом, с явным удовольствием:
«Достоин прочной двойки».
И ты задавал своим учителям вопросы, которые вы записывали в специальные тетрадки, заведенные в каждом классе молодым директором:
– На чем держатся облака?
– Где ночует ночь?
– Почему не везде в избах горит электрический свет?
– Как делают пианино?
– Почему Америка нам угрожает?
– Почему не все люди живут хорошо?
– Почему в нашем районе нет гениев?
Все это припомнилось Алеше, когда он поднялся к дверям школы и прошел полутемным коридором к дверям учительской, откуда падал тонкий теплый луч света. Он осторожно приоткрыл дверь.
За столом в накинутом на плечи пальто сидела девушка, низко склонив над тетрадками светловолосую голову.
Алеша шевельнулся.
Она обернулась – юное, студенческое, чуть сонное лицо, мягкие косы; милое лицо, какое встречаешь с улыбкой, так оно добродушно и доверчиво. Алеша невольно пошел ему навстречу, сдернул шапку – стоял, хлопая глазами.
– Вам кого? – спросила девушка и потрогала нос черенком ручки.
Алеша, тщетно пытаясь не улыбаться, проговорил официально:
– Я, видите ли, учился в данной школе продолжительное время… – И сам подумал с ужасом: «Господи, что я несу!»
А у нее серые глаза, косы с медовым отливом, а лицо такое славное, приветливое… особенное какое-то… в общем, она так красива, хоть плачь от тоски!
– Ну и что? – Девушка смотрела на него с возрастающим любопытством.
– Разрешите спросить, кто вы… как вас?.. – проговорил Алеша деревянным голосом.
Девушка вдруг покраснела, будто хлынуло в нее Алешино смущение. Она вскочила, пальто упало с узеньких плеч.
