Текст книги "Пятеро на леднике"
Автор книги: Евгений Шатько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
ЛИЧНЫЙ СМЫСЛ БЫТИЯ
Рассказ
– Я чувствую себя прекрасно, пока у меня есть деньги на текущем счету, – сказал мне Леня Комков.
Текущим счетом он называет три сотни рублей на сберегательной книжке.
– Разумеется, я их презираю, – добавил он и внушительно поглядел мне в лицо немигающими ореховыми глазами. – Презираю как представитель рабочего класса.
Обладатель «текущего счета» облачен в короткое сивое пальто, его модно подстриженную голову украшает высокая шляпа с короткими и загнутыми полями. Лицо смугло и печально. Слегка сутулясь, он идет рядом шаркающей походкой прожигателя жизни.
Леня любит философствовать, особенно в сумерках, когда в серых домиках слободки загораются таинственные окна. Внизу за садами черно-лиловую воду Волги дробят огни пароходов, берег пропадает во мгле. Где-то далеко в небесной неоглядности ожили, шевелятся звезды, мерцают неразгаданные миры. В сумерках хочется говорить о тайнах, о жизни, само небо полно загадок.
– Что я есть? Зачем продолжаю существовать? – вопрошает Леня. – Извини за пошлость вопроса. Конечно, ты ответишь мне насчет труда, борьбы и так далее. Когда я кончил школу, я рвался к труду. Пошел работать на строительство завода синтеспирта. Стал монтажником – по всей форме. Работал, сливался с коллективом. Скоро нас призывают учиться в вечернем, расти, значит. А у меня личная мечта – изучать историю. Меня всегда интересовали великие люди, потому как они вершат историю. Мне это любопытно. Я готовлюсь, держу экзамены и не поступаю. Почему? Потому что у меня не было общего взгляда с теми, кто принимал экзамены! Я враз остыл к науке и решил ворваться в конкретную жизнь.
Я чувствую, сейчас последует неожиданный зигзаг в Лениной биографии. Только что же таится за этой внезапностью? Душевная широта, любопытство, авантюризм? И под любой зигзаг Комков подведет философию!
– Ты заметь, кстати… – внушает он мне многозначительно. – Многие решающие личности истории и даже герои не имели высшего, допустим, образования! И попали в историю не через парадные двери! А сбоку, снизу, с черного хода! Поехал я в Камское Устье, где жил мой приятель. Там формируют плоты. Меня устроили помощником мастера транзитного сплава на плот, – тридцать тысяч кубометров. Я должен был с бригадой спустить эти тридцать тысяч до самого Ростова.
Ленька явно привирает насчет помощника мастера. Но на плоту он плавал, это точно.
– Ну, поплыли. Ты знаешь, что такое тридцать тысяч кубометров леса? Сплошное золото! Ведь на берегах деревни, а в деревне мужичок, и лес ему вот так нужен. Мужичок рыщет на моторной лодке, вылавливает бревна. И вдруг плывет не одно бревно, а полмиллиона! Получается такая картина. Слышим мы: тук-тук-тук, шпарит к нам моторка.
«Здравствуйте вам!»
«Ну, здравствуйте!»
«Плывете, значит?» – спрашивает мужичок.
«Плывем, выходит», – отвечаем.
«Издалека?»
«Да не близко».
«Экая махина. Управляетесь?»
«Управляемся».
«Рыбки не желаете?»
«Почем?»
«Что за разговор! Берите так. Чай, на Волге живем!»
Достает мужичок из лодки лещей да щук целый кукан. «Берите, по Волге без рыбы плыть смех один».
«Спасибо, добрый человек».
«Н-да…. Экая махина лесу. И все связано?»
«Связано».
«Развязать можно?»
«А почему ж нельзя?»
«Мучение одно без лесу».
«Еще бы!»
Слово за слово – находим общее решение. Под вечер – тук-тук-тук, пошла лодка обратно, за собой хвост тащит.
Леня щелкает зажигалкой, подносит фиолетовый огонек к сигарете, я вижу его мечтательные глаза.
– А то подплыла раз бакенщица, знаменитая в тех местах баба. Здоровая тетка, красивая. У этой в лодке под брезентом уже бутылки заготовлены, холодненькие – в воде. Тут разговор еще короче – тук-тук-тук, отплывает женщина с маленькой связочкой. В карманах у нас позванивает, а на душе у меня неладно, будто меду объелся. Руководил всеми данными операциями крепкий дядя, мастер Ипат Устинович, из заволжских староверов, по прозвищу Пломба. Плывем мы дружно и согласованно. Приплываем в порт назначения, сдаем плот досрочно. Нам выплачивают премиальные, начинаем гулять. На другой день – тук-тук-тук, является красный околыш. Проверочка, расследование. Преступление и наказание. Ипат Пломба говорит мне:
«Учти, ты ничего не видал, ничего не слыхал».
«Извините, – отвечаю. – У меня есть глаза и уши».
«Неужели ж ты такой глупой праведник?..» – И Пломба волосатой рукой берет меня за грудки.
«Не этого я искал и жаждал, – отвечаю, – противно мне».
«Смотри, собой жертвуешь, – говорит Пломба. – Дурак ты, одиночка!»
Вызывает нас; следователь… Все подопечные дружки Пломбы говорят в один голос, что не было никакого злоумышления, а была случайная потеря стволов по техническим причинам: штормы, дескать, волнения. Я один излагаю действительные факты. Дело запутывается. Ипат Пломба и его дружки устраивают мне темную. Прокурор нам делает внушение и гасит дело денежным штрафом. Отделались легким испугом и тяжелой моральной травмой. Неверный, ошибочный путь… Только я тебе признаюсь, хуже темной были угрызения… – говорит Леня насмешливо. – Такие, накатили угрызения, скажу тебе, не дай бог… Когда вдумался, ведь какая механика получается? Деньги я брал, хоть и противно было. Брал, думал – обойдется. Совесть – она страшнее красного околыша! Когда товарищ закон в лице милиции появился, я ему даже обрадовался, будто родной маме… Знаешь, когда в лесу заплутаешься, и вдруг – свет… И тяжело подумать: не приди околыш, неужели я так и ушел бы с деньгами этими? Чудом мы спаслись, не сели: тоже дело темноватое, ведь Пломба замял всю историю – уж не знаю как… Вернулся я домой побитый и растерянный, не вижу ни в чем смысла. Нахожусь в промежуточном состоянии. Поманила вольная жизнь на плоту, а вышло кривое дело! Как дальше-то быть?
Глаза Лени вопрошают меня вполне искренне, я понимаю, что он мне симпатичен из-за этой своей невольной честности.
Мы с Леней останавливаемся против стеклянной освещенной стены кафе «Рекорд». Леня сумрачно поглядывает за стекло, где ухает музыка и проплывают в своих коронах официантки. В «Рекорде» работает официанткой жена Лени. Ей восемнадцать лет. Женаты они всего четвертый месяц. Он приходит встречать ее после работы к десяти вечера. Мне кажется, он волнуется и ревнует. Сегодня Леня пришел в кафе раньше и явно недоволен собой. Пошарив по залу глазами, он отворачивается и говорит, будто бы зевая:
– Приехал домой, а тут оно и подкатило – любовь! Тоже, скажу тебе, сложная материя! Влюбились мы друг в друга до ужаса! А она работает официанткой после десятого класса – очень смущающий факт!
Мы прогулочной походкой продвигаемся дальше по тротуару, но Леня все оглядывается, потому что сзади у дверей кафе останавливаются две легковые и какие-то тощие юноши крикливо требуют у швейцара пустить их всех сразу, этакие зеленые гуляки, которым в это время спать положено.
Мы уходим дальше, в тихую темноту, и Леня говорит рассеянно:
– Значит… поженились мы с Люсей. Обзаводиться надо семейным хозяйством. Да что же делать? Какой работой заняться? Решил я посоветоваться с дедом. Уникальный старик, реликвия. Восемьдесят семь лет – не шутка, а? Во-вторых, он бывший боцман с «Корейца», с того самого, который вместе с «Варягом». На фотографии дед с боцманской дудкой, усы кольцом, а до революции держал табачную лавочку, прогорел, стал монтером и сорок лет проработал в трамвайном депо. Всю жизнь себя оберегал, копил копейку, – видно, лавочник в нем таился… Спрашиваю деда: «Как жить?» Отвечает: «Жить надо правильно: жениться, ночевать всегда дома, соблюдать спокойствие и достаток».
«А если случится общий катаклизм?»
«Слова такого не знаю, но держись своего курса, не поддавайся нерву. Не лезь туда, где голову оторвут».
Я слушаю, а сам думаю: «Темнишь, дедок, упрощаешь теорему».
И отвечаю: «У меня есть задача – смысл жизни найти. Собственноручно, по своей инициативе».
А он свое: «Женился, вот тебе и смысл! Детей заводи, старайся об том, чтоб в доме был достаток».
Я спрашиваю: «А откуда же мне добывать достаток?»
«Глаз надо иметь, – говорит дедушка. – И соображение. У нас моторная лодка, и у Кости моторная лодка. Наша лодочка стоит, а Костька в воскресенье людей возит на Казаний остров, на пляж. Рейс сделал – пятнадцать минут – рублик!»
Въелся мне в голову этот рублик, вертится там, подзуживает. Так и видел я этот фокус – бежит стрелка пятнадцать минут – круглый рублик, еще пятнадцать – второй, третий, – уже целая стопка, а стрелка бежит как угорелая… В общем, в воскресенье с утра пораньше отцепил я замок у лодки. Сижу, поджидаю. А невдалеке и Костька одноногий в своей лодке возится, волком на меня поглядывает. Конкуренция, стало быть, се ля ви. Денек – шик, солнце, река как зеркало, а за нею – райский остров, золотой песок. Скоро появились клиенты, желающие позагорать. Направляются ко мне.
«Можно?» – «Пожалуйста, сколько угодно».
Влезают в лодку с детьми, с бутылками, с резиновыми крокодилами. Человек пятнадцать поналезло. Завожу мотор, прошу граждан взять своих детей в руки во избежание падения в воду, отталкиваю лодку – тук-тук-тук, побежала стрелка. Я на корме рулем орудую, а пассажиры из рук в руки передают мне горсть мокрых монет. Я как бы между прочим в карман деньги ссыпал, началась эра капиталистического развития. Несемся мы быстро к заветной, значит, цели. Рассекаем водную гладь. Пассажиры радуются, поснимали рубашки и кофточки, воду черпают из-за борта, принимают солнечные калории, жмурятся. Прекрасная погода сама собой превращается в денежные знаки!
Пока Леня расписывал поездку, я думал: «А гляди-ка, получился из него деятель на радость дедушке. Способный он парень на любую внезапность! И вся философия – побоку».
– На обратном пути вижу, – продолжал Леня. – Костя плывет с клиентами, потом еще один синьор из нашей слободки, с сыном работает. В общем, до обеда мы беспрестанно туда-сюда шмыгали. Что ж, людям развлеченье, а нам забота: гляди, чтобы кто в воду не свалился. Или пароходы пройдут – опять же беспокойство. К обеду, когда движение затихло, приковылял к моей лодке Костя и говорит:
«Как делишки?»
«Прекрасно, – отвечаю. – Прекрасно».
Тут подошел и третий капиталист, давний знакомый, Копылов Федя с сыном.
«Давайте, ребята, по рублю на пузырек, – говорит Костя, – в знак союза».
Стал я отсчитывать рубль, – деньги все мелкие, медяков много, – не по себе мне стало как-то…
Костя смеется: «Жгут денежки-то! Привыкай. Дворцов на них не построишь. Эти деньги не держатся».
Копылова сын сбегал, принес бутылку и закуски. Выпили мы и продолжили свой труд. Еще обогатились, конечно. Я думаю: «Пить больше не буду. Примкну лодку и домой устремлюсь с добычей». В сумерках, когда поставили лодки на прикол, Костя снова говорит: «Пошли заглянем?»
Копылов подтверждает: «А как же, чай, не жмоты».
Я пробую увильнуть: «Домой надо, семья, забота…»
Они на меня смотрят с удивлением, будто в первый раз видят.
«До свидания», – говорю я и ухожу. Деньги у меня в кармане позванивают.
Отошел немного, оглянулся, а мои «коллеги» там внизу, у воды, покуривают вместе. Соображают насчет дальнейшего. А я стою одиноко, деньги свои, зажал, как Фрэнк Каупервуд. Эх, если б я тогда не вернулся… Не знаю, наверно, достиг бы… Все-таки я вернулся, и устремились мы в угловой магазин. Взяли. Разговорились на всевозможные темы жизни. Костя, как бывший военный человек и инвалид, предложил выпить за мир и рассказал про медицинскую сестру, которую он любил в госпитале и которую не в силах забыть. Федя Копылов, как отец троих детей и коренной рыбак, жаловался на оскудение рыбы в Волге. Я теперь по-новому понял дядю Костю, инвалида, – труженик он, и ладони у него рабочие. И подумал я – ведь хорошие они люди, работают на своих лодках на благо трудящихся. А что? Если горсовет не перевозит граждан, то кто же станет их даром возить? И даже проникся я к дяде Косте, инвалиду, душевным теплом.
И вдруг Костя говорит: «Ты, Леня, на эти копейки не уповай. Тут есть такой крючок, – если хочешь регулярно зарабатывать, надо финансовому инспектору Глебу Александровичу ясак платить. Милиция, конечно, может заинтересоваться. Вертеться надо…»
Противно мне стало, показалось, что они хитрят, от выгодного дела меня отваживают. Федя Копылов гудит: «Мы, понятно, Волгой давно промышляем, а ты молодой, образованный, а за мелкой деньгой лезешь».
Обидно мне за себя стало, я назло им и сказал: «Я, собственно, для развлечения. Завтра людей буду просто так катать, без взимания платы».
Костя захлопал глазами и растерянно говорит: «Молодец, Леня…»
А Копылов обиделся: «Человек ты не артельный, чего шебуршишься, чего? Совести у тебя нет».
Разломилось у нас согласие. Говорить трудно стало. Пожали друг другу руки, но разошлись в молчании. Они вместе пошли, о чем-то сразу заговорили потаенно. А через два-три дня кто-то у нашей лодки руль покорежил и дно пробил. Хорошо еще, что лодку не угнали…
Руль я выпрямил, дно заделал. В воскресенье с двумя дружками – ты их знаешь: Колька Челюсть и Витька Химик – сели мы в лодку как ни в чем не бывало. Скоро Костя приковылял, вроде нас не замечает. А тут и народ идет из города помаленьку, потому что не очень жарко. Костя их к своей лодке зовет, приветливо улыбается. Тогда Челюсть и Химик неторопливо приближаются и предлагают гражданам перевезти их на высокой скорости в любую точку прекрасного пляжа без всякой платы… по соображениям чистого гуманизма. Граждане не совсем поверили, замялись: может, хулиганство какое? Одна заскорузлая тетушка к Косте в лодку залезла и отдала ему скорее десять копеек. Челюсть и Химик вежливо повторили свое предложение. Ребята симпатичные, на студентов похожие, причесанные. Людям любопытно, однако сомнение мучает. Один дядька спрашивает: «Может, у вас лодка плохо работает?»
«Дырявая у них лодка», – говорит Костя.
«Наоборот, – отвечает Челюсть, – дыра в нашей лодке, которую вы тайно пробили, ликвидирована. Просим всех садиться».
Пожали граждане плечами и полезли в нашу лодку все до единого. Даже заскорузлая тетка заколебалась, лицом омрачилась и стала у Кости гривенник обратно требовать. Костя лихорадочно быстро завел мотор – и ходу, повез ее одну. Мы тоже отчалили. Плывем, а я нарочно держусь возле Кости. Высадили граждан и обратно скорее, там уже новые люди на берегу подошли. Мчимся наперегонки, жмем из последних сил… а ветер усиливается, тучи нагнало, волна поднялась. Костя ругается и грозится нам врезать. Ну на берегу… схватились было, но начался ливень, и мы разошлись. Разочаровал я деда, упустил достаток.
Леня грустно вздыхает.
– Опять в раздумье пребываю: зачем я это сделал?
Леня останавливается и трогает меня за рукав:
– Пойдем обратно. Сейчас моя Люся работу кончит, я тебя с ней познакомлю.
Он, посвистывая, смотрит по сторонам и как бы невзначай замечает:
– Вот тоже вопрос…
– Ты о чем?
– Женщина, жена… Молоденькая она и весьма красивая. Работает в кафе успешно. Меня сильно любит и может материально поддержать мое интеллектуальное развитие. «Учись, – говорит, – готовься в институт, ни о чем не думай!» Не думай! Я бы рад не думать! Жертва, а? За счет чего же я расти буду и духовно возвышаться? За счет ее души? – Леня пытливо смотрит мне в лицо. – Слушай, где бы мне работенку найти интересную да повыгоднее, потому как не пойму – стоит ей там работать или нет? Все-таки сфера обслуживания, доходное место. Люси́ моя, скажу тебе честно, по призванию туда пошла, эстетически к делу относится. Любит все красиво на стол подать! Там еще две девчонки, подружки ее, тоже энтузиасты сервиса. Только у них свой Ипат Пломба имеется, учит их чаевой премудрости… Вот и задумаешься…
Я отвечаю Лене, что не стоит называть кафе «сферой обслуживания», потому что все мы в принципе обслуживаем друг друга…
Леня радуется:
– Слушай, вот и я считаю, пусть Люси́ в кафе работает, там такие толковые нужны… – и запальчиво восклицает: – Нужны для жизни не меньше, чем физики-теоретики!
Леня сдвигает шляпу на затылок, вздыхает:
– Мечтаю я личный смысл бытия найти. Извелся весь. Ночью, как филин, глаза таращу, мозгую. Жизнь-то одна… А теперь семья, заботы. Бежишь в магазин с кошелкой, а сам думаешь: хорошо бы в Африку кинуться, какое-нибудь животное открыть… Вариантов исключительно много, не сообразишь, в какую точку себя поставить.
Я не знал, чем помочь Лене, какую точку выбрать…
Месяца через два я плыл в Астрахань. Прогретым вечером трехпалубный теплоход тяжко наваливался на старенькую, хрустевшую, как арбуз, пристанешку. С носа полетел конец чалки, и вдруг знакомый голос покрыл весь шум:
– Эй, тетя, шевелись, спать дома будешь!
Теплоход отработал задний ход, фыркнул, крепко притиснулся к пристани; внизу пассажиры затопали. Я быстро спустился.
Леня стоял у сходней в тельняшке, с косынкой на шее.
– Путешествуешь? – спросил он, подавая горячую ладонь. – А мы третьим рейсом уже идем.
– А Люся?
– Люси́ тут же в ресторане вахту несет. Команда у нас комсомольско-молодежная, между прочим…
– Нашел, стало быть, точку?
– Приближаюсь вроде… Пока матросский стаж накручиваю, думаю в речной податься, в штурмана. – Леня прищурил ореховые глаза. – Куда ж от матушки-Волги денешься?
ГУДЯТ ПАРОХОДЫ
Рассказ
Вы слышали, как гудят пароходы ночью? Засыпаешь, и вдруг за садами, далеко под берегом, затрубит… хрипло, печально. Заколотится сердце, и во сне видишь солнечную воду и какие-то знакомо-незнакомые голубые берега…
Так я жил и слушал Волгу. Из школы без особой печали приносил тройки. После уроков удирали мы с Толькой на берег, где покачивались недоступные нам моторные лодки, где пахло мазутом и горячим песком, где с осклизлых бревен мы забрасывали свои удочки и закуривали папиросу – одну на двоих, да еще Витька Католик клеился, выпрашивал докурить. Купались до синего озноба, пока солнце не начинало валиться за город и над лиловыми домами, трубами, трамваями повисала оранжевая пыль.
В восьмом классе мне не повезло, я никак не мог побороть уравнения с двумя неизвестными, получил переэкзаменовку на осень и летом пошел работать на кожзавод. А потом знакомый парень помог устроиться на теплоход «Армавир» мотористом. В грохочущем машинном отделении я орудовал масленкой, смазывая двигатели, переводил реверс, чистил насосы. Ходили рейсами из Ростова в Куйбышев с зерном и рудничной стойкой. Зиму ремонтировались в горьковском затоне, а весной по ледяной, разливной воде побежали вниз, в первый рейс.
Проходили мимо Саратова. Вылез я из ухающего жаркого машинного отделения. Уже уплывала назад наша слободка, нефтяные баки, плоты, рыбаки со своими «пауками». И вдруг так захотелось мне наш домик разглядеть!
Сколько ни впивался глазами – не разглядел. После смены лег я на свою полку в каюте, заснул и увидел наш двор… Мать белье развешивает, а Толька налаживает мои удочки… Через неделю, когда пошли снова вверх, к Саратову, скучно стало, грустно. Прямо тоска. Постучался я к стармеху в каюту и говорю:
– Иван Никанорыч, разрешите мне на три дня домой? – и кашлянул. – Заболел я вроде.
– Электромотор надо разбирать, а ты – домой, – отвечает стармех. – Иль, может, тебя девчонка ждет?
– Да нет, простудился, – говорю я.
– Бывает и простуда, – ответил Иван Никанорыч. – У меня завсегда в груди ломит, когда мимо моих Быковых хуторов идем. А рыбалка здесь хороша, по большой-то воде… На луговой стороне, где деревья затопленные… Что ж, давай, почти год проработал. Ходатайствую за тебя. Смотри, будь в форме, коллектив наш передовой. Обратно пойдем, возьмем тебя.
Я побежал собираться. Девчонки, конечно, у меня никакой нет. Просто одной знакомой, Ирке, писал я письма. Шесть штук. А она мне одно!
Собрал рюкзак. На рассвете подошли к городу. Капитан вызвал диспетчерский катер. Через полчаса ступил я на родной берег.
Солнце вставало с верховья. Вышел я на нашу Чернышевскую улицу – вдоль Волги. Было пусто и тихо. Пахло сиренью. Протопал я кварталов десять – мимо фабрики бывшей Шмидта, мимо хлебозавода, спортивного городка и вышел к нашей слободке. Домики-то какие маленькие!
Тополиными клейкими листьями пахнет. Сирень через заборы ломится. На левой стороне синий домик в три окна – там Ирка живет. Над крышей у них скворечник, около него скворцы с воробьями дерутся. А вот и наши ворота на улицу наклонились. Калитка тяжелая, сильно хлопает. Я калитку осторожно открыл за мокрую ручку и прикрыл тихо, чтобы не хлопнула. За калиткой дерево с розовыми иголками. Никто у нас во дворе не знает, какое это дерево. В глубине – наш домик. По нему уже хмель пошел. Палисадник низенький – перешагнуть можно. Акация выше дома. На крыше антенна телевизора усы выставила. На эти усы соседские голуби садятся. Я не стал сразу стучать, а пошел по двору. Все как было, только как будто уменьшилось и вросло в землю. Соседская дверь с оборванной клеенкой. Загородка для кроликов. Дощатый душ. А вот дверь Толькиной квартиры. На ней написано красной краской: «Это и твой дом, Фидель!»
Вернулся я к нашему крыльцу, постучал – тишина. Стучу еще. Шаги в сенях. И мама испуганным голосом спрашивает:
– Кто здесь?
– Это я.
Мама ойкнула, стукнул крючок. И босая, в одной рубашке, схватила меня теплыми руками.
– Это я в отпуск, – говорю я.
У мамы щеки мокрые.
– Похудел-то как… – шепчет она, берет у меня рюкзак, и смеется, и опять плачет.
Какой низкий потолок у нас! Пахнет тестом, молоком и как будто пеленками.
– Как живете-то? – спрашиваю я деловито. – Я на три дня, мама. Как живете?
– Живы, здоровы… Садись… садись… Теперь у нас Аленушка живет….
– Аленушка?
– Племянница твоя, чай, ты дядя! – смеется мама. – Спит она, пойдем, посмотришь на нее.
Мама ведет меня во вторую комнату, за перегородку. Здесь темно, и я едва различаю светлый затылок и загорелую ручонку на одеяле. Но, кроме племянницы, здесь кто-то есть, из угла доносится тяжелое дыхание.
– А там дедушка спит, – поясняет мама.
– Какой дедушка?
– Да твой дедушка, из Красного Кута, – смеется мама. – Приехал. Что же одному-то жить?.. Он старенький, ходит мало, все стихи пишет.
Мы выходим в столовую, и мама здесь говорит громче.
– Такой поэт – беда. Пишет и пишет… А я блины поставила – чуяло мое сердце, приедет кто-то, – говорит мама и ставит чай. И все говорит, говорит. – Ты что ж на три дня всего?.. У нас теперь газ… Такое удобство, сказка – ни дыма, ни копоти, посуду чистить легко.
И она торжественно показывает на плиту.
– Жалко, что на три дня… Мне ведь сегодня в Покровск на похороны ехать.
– А кто умер?
– Тетя Соня! – Мама садится на табуретку и всхлипывает. – Все звала, ждала меня, когда я к ней приеду, а я так и не собралась.
Я вспоминаю тетю Соню, одинокую, больную, но всегда веселую. Она всегда привозила нам чернослив и все красила свои седые волосы: «Глядишь, какого старика еще зачарую».
Мы пьем чай, и мама рассказывает шепотом, иногда начинает говорить громко и опять смолкает.
– Аленушка подросла уже, куклы ей надоели, на улицу рвется, к ребятишкам – не удержишь. Я уж попросила Степана Михайловича калитку сделать потуже. Ведь без материнского пригляду… Все спрашивает, где мама, скоро ли приедет?
Она замолкает и задумчиво смотрит в одну точку.
– Ни отца, ни матери у девчонки. Мать все в разъездах, гастроли, дороги… Отец строчки не напишет… Хоть бы ты ему написал. Родной ребенок все один! Я уж ему вырезку из газеты послала, статью, там одна девушка пишет: хотела бы увидеть своего отца – что он за человек?..
Мама плачет и накладывает мне варенья.
– Ну а ты-то как? Ой, похудел, похудел.
– Напишу ему, – говорю я твердо.
Спать ложусь в зале на продавленном диване.
Мама накрывает меня старым пальто и шепчет:
– Спи, отдохни. Я живо управлюсь.
Я засыпаю, слыша, как мама ставит тесто, как чмокает во сне Аленушка…
Просыпаюсь оттого, что рядом с диваном раздается грохот и плач.
Аленушка стащила рюкзак со стула, и он свалился на нее.
Я вскакиваю, поднимаю ее и вижу… свою сестру, только очень маленькую.
У Аленки такое же выражение лица, как у сестры, когда она ревела в детстве. Так же растягивает рот и оттопыривает нижнюю губу кошельком. И нос так же сморщился, а глаза зеленые. Увидев меня, Аленушка ревет еще громче.
– Здравствуй, Аленушка, – говорю я ей. – Ведь это я, твой дядя.
Я даю ей конфетку.
– Хочу шоколадку, – говорит Аленушка.
Я выхожу в столовую и за столом вижу лысого старика с голубыми глазами и серыми усами. Он медленно сворачивает блин.
– Здравствуйте, дедушка, – говорю я бодро и громко.
– Здравствуйте, – отвечает дедушка, и глаза его сияют. – С приездом вас, – он протягивает мне холодную костистую ладонь цвета дубовой коры.
Я помню своего дедушку высоким, сухощавым, с чапаевскими усами, а теперь он сутулый, мешковатый, и глаза у него выцветшие, будто водой их разбавили.
– Как доехали? – Он улыбается робко, точно извиняется.
– Хорошо, отлично, – говорю я громко. С дедушкой мне хочется говорить громко.
Он встает и улыбается. Я стою между дедом и его правнучкой и не знаю, что делать и говорить. Если бы мама была, она бы живо все привела в движение, каждого бы расшевелила.
– Вы надолго? – спрашивает дедушка, продолжая стоять.
– Садитесь, дедушка, – говорю я, – меня на три дня отпустили, дедушка.
Мы пьем чай. Аленушка уже освоилась и забралась ко мне на колени.
Я смотрю на дедушку и вспоминаю его за работой. Он много поработал на своем веку. Косил, молотил хлеб, рыл землю… У него и сейчас ладони не распрямляются, так привыкли к лопате, к лому.
После чая я мою посуду, а дедушка достает тонкую ученическую тетрадку, долго ищет карандаш, долго надевает очки.
Мы с Аленушкой идем в магазин. У калитки меня хлопает по плечу чья-то могучая рука. Оглядываюсь – Толька. Ну и верзила! Все лицо забрызгано веснушками, чайного цвета глаза смеются.
– Здорово, Куба! – говорю я. – Прибыл на родину.
– Это мой папа, – говорит Аленушка и показывает на меня.
– Всю Волгу прошел или нет? – спрашивает Толька.
– Чуток осталось.
Выходим на улицу, говорим о том о сем. Мне так и не терпится спросить про Ирку.
– Ну как насчет рыбалки? – спрашиваю я.
– Хоть сегодня махнем. Хочешь?
– Еще как. Да вот на руках человек. – Я киваю на Аленушку. – И мать уехала.
Я вижу Иркин дом. Как мне хочется спросить о ней!
– Где работаешь, Толька?
– В большой химии.
– Силен. Ну а как ребята?
– Седой на кожзаводе. Челюсть учится.
– А Католик?
– В армии.
– Ну а Ирка? – спрашиваю я равнодушно.
– Кармен? Занимается спортом. На рапирах. Так завтра поедем рыбалить? Ну, я побежал на работу.
Толька бросается за трамваем, вскакивает на ходу.
Мы с Аленушкой идем в магазин.
– Как ты живешь? – спрашиваю я Аленушку.
– Хорошо. А мама скоро приедет?
– Скоро.
– А ты мне купишь бусы?
– Куплю.
– Ты не уедешь?
– Нет.
– Ты маму дождешься?
Уже знойно. За садами слободки пробасил трехпалубный. Ползут баржи. Начался первый день моего короткого отпуска. Я чувствую радость и грусть – быстро пройдут дни…
Я покупаю Аленушке шоколадку за рубль пятьдесят.
– Понеси меня, – просит она.
Я поднимаю ее на руки и иду медленно, солидно…
Навстречу мне идет женщина с ребенком, старичок с бородкой ведет карапуза. У всех у нас дети. Я приношу Аленушку домой.
– Ложи ее спать, – говорит дед. – А потом я тебе кое-что прочитаю. – Он улыбается робко.
Я укладываю девчушку. Она не хочет спать одна, обхватывает меня за шею руками и просит рассказать сказку. Я рассказываю, как мы плыли по морю и поймали большую рыбу. Мы ее разрезали, а из нее выскочил волшебный старичок и говорит… Что же он говорит? Аленушка раскрыла рот, ждет… Что же говорит старичок? Ага. Старичок говорит: спи, спи, Аленушка. Будешь спать, тогда подарю тебе зайчика… Спи, спи, Аленушка.
От нее пахнет молоком, а от волос – свежим сеном.
– Мы поедем на пароходе?
– Поедем, если будешь спать.
Она закрывает глаза, я осторожно освобождаю свою голову из ее рук и выхожу в зал. Здесь дед поджидает меня с тетрадкой.
– Я тут написал стихотворение, послушайте, – говорит он. – О разоружении.
И, поднеся тетрадку близко к лицу, читает:
Весь мир на словах
разоружается
А на деле вооружается.
Дедушка никогда не пишет о своей жизни, о тяжелом труде и заботах. Его волнует другое – борьба за мир, великие исторические деятели, полководцы, гении, философские и нравственные вопросы – добро и зло, величие и подлость…
– Молодые разве так напишут? – спрашивает меня дедушка и читает еще.
Я хвалю стихи, потому что дедушке восемьдесят пять лет.
– Ты, Боря, зайди обязательно в редакцию газеты, – говорит дедушка, волнуясь, и в волнении переходит на «ты». – Зайди непременно. Узнай там, как они оценивают.
После обеда я опять гуляю с племянницей. Я хожу мимо Иркиного дома. Вспоминаю, как в прошлом году я ее почему-то три раза подряд провожал. А потом, засыпая, думал о ней. И когда просыпался утром – тоже о ней. Я приходил после школы к ее двору, хотя мы ни о чем не договаривались. Она выходила, и мы шли на Волгу. Все люди точно отдалились от нас.
Мы как будто стали совсем легкими и парили где-то над землей. Потом мы бежали в воду. Мы хохотали и плавали – вроде бы вместе со всеми – и одни.
Когда я поцеловал Иру, губы ее были такие холодные от купания и нос был холодный, а дыхание теплое. На другой день я не пошел в школу и ловил рыбу, чтобы принести ей.
Я принес рыбу, она засмеялась и сказала:
– Не выдумывай.
А ее мама, красивая женщина с темным пушком над верхней губой, поглядела на нас испуганно и сказала:
– Ира, сегодня ты никуда не пойдешь.
И спросила меня:
– Ты перешел в следующий класс?..
Я беру Аленушку на руки и иду к их дому. Около скамейки Ирина мать выбивает ковер.
– Здравствуйте, Ольга Дмитриевна! – оказывается, я помню ее имя, отчество.
– Здравствуйте, молодой человек, – говорит она и колотит ковер палкой так, что пыль летит на нас.
– Где Ира?
– Ира готовится к экзамену с подругой…
Я понуро плетусь с Аленушкой обратно, на свою сторону.
У ворот стоит наш сосед Лазарь на костылях. Когда я уезжал, Лазарь был на двух ногах. Он работал управдомом и все суетился, бегал по дворам и очень бестолково ругался. Из-за суетливости и попал под трамвай.
– Ты много плавал по Волге, так скажи мне, куда девалась рыба? – спрашивает Лазарь. – И что об этом думают там, в Москве?
Лазарь еще долго говорит о рыбе, потом спрашивает:
– Ты, говорят, стал механиком.
– Не механиком, а мотористом.
– Мотористом, значит, в моторах разбираешься, – радуется Лазарь. – Я получил машину, а она не заводится, понимаешь?
– Какая машина?
– Машина очень хорошая, но она не заводится.
– Где же вы взяли машину?
– Где я взял машину? – Лазарь смеется. – Очень просто. Нет ноги, есть машина.
