Текст книги "Пятеро на леднике"

Автор книги: Евгений Шатько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Утром, когда я проснулся, Алена и дедушка еще спали. Мамы не было. Когда я заваривал в кастрюле манную кашу, в дверь заглянул Лазарь.

– Эй, механик, иди налаживать машину!

– Сейчас, только накормлю Аленушку.

– Покорми, покорми, приучайся, когда-нибудь и ты будешь отцом. А где бабушка?

– Уехала на похороны тети.

– Сколько было лет тете?

– Больше шестидесяти.

Лазарь умолк и присел на табуретку.

Не так-то просто одеть и обуть маленькую девочку. После долгих поисков я нашел чулки на этажерке, но Алена сказала, что не хочет ходить в чулках. Затем, конечно, убежала каша. С сандалиями дело пошло быстрее. После платья Алена потребовала бант. Когда я приладил ей на макушке бант, она сказала:

– Покатай меня на качелях.

Мы вышли во двор, и я начал качать ее, но Лазарь стоял рядом и все рассказывал о своей машине. К нам подошла дочь соседа, школьница Манька. Я предложил ей покачать Алену.

Мы с Лазарем выкатили из сарая его машину. Она доставала мне до пояса.

Машина завелась не сразу, но зато сразу заглохла.

– Это совсем новая машина. Она может завестись, как ракета, – пояснил Лазарь. – Только не надо, чтобы дети стояли близко.

Машина вдруг поехала довольно быстро, прошла два круга по двору, задела дерево и угол сарая, а потом уткнулась в штабель досок.

Лазарь вышел из машины и сказал, вытирая пот с лысины:

– Пора проверить мотор.

Я возился с мотором, когда раздался рев Аленушки.

Оказывается, ее исцарапала кошка, которую она хотела засунуть в старый валенок.

Я перевязывал Аленушке палец, а Лазарь говорил:

– На этой машине можно давать шестьдесят километров по хорошей дороге, но где у нас такие дороги?

Когда ближе к обеду машина снова пришла в движение, заявилась жена Лазаря, Вера, и всплеснула руками:

– Лазарь, ты имеешь совесть или нет? Разве человек получил себе отпуск, чтобы заводить твою машину?

Я взял Аленушку за руку, и мы пошли гулять. Волга была спокойная, как неаполитанский залив на фотографии. Медленно прошел по ней, как по стеклу, большой трехпалубный. Наш «Армавир» сейчас подходит уже к Куйбышеву… Жарко так, что асфальт стал мягкий. Горячий ветер от проходящих машин окатывал нас с Аленушкой. На той стороне улицы тень. В домике Иры занавески задернуты. Шел второй день моего отпуска. Как же так? Целый год я плавал мимо своего города, мимо ее дома и ждал, ждал. Когда я орудовал масленкой, мне мерещились эти окна. Что за чертовщина! Ведь я здесь, и она здесь! Или мне напекло голову?

Я смотрел на асфальт и чувствовал, как стучит у меня в голове. Асфальт треснул, и в трещины лезли стебли кленов. И тут же, оттого ли, что мне напекло голову, я сказал себе: «Ведь она знает, что ты приехал. Тем лучше».

Я поднял Аленушку на руки и пошел на ту сторону. Машины шли потоком, и мы переждали их. Знает, тем лучше. Я просто войду и просто скажу: «Шел мимо, зашел. Желаю вам успеха в спортивных сражениях». Я буду говорить ей «вы». «Желаю вам успеха, я скоро уплываю в голубую даль, так сказать. Забвение послужит нам уроком… нет, укором… Вам необходимо высшее образование…»

Я открыл калитку и увидел ее мать.

– Добрый день. Ира дома?

– А, здравствуй. Это твоя племянница?

– Да.

– А где ее мама?

– Работает в Средней Азии.

– А папа?

– Тоже работает.

– В Средней Азии?

– В Средней. Где Ира?

– Где Ира? У нее горячее время. Она готовится с подругой.

Она злила меня все сильнее, а я все шире улыбался.

– Ты молодец, работаешь. Только мало вырос.

Она быстро ушла в дом, вынесла конфету и дала Аленушке.

– Не надо, – попросил я. – У нее есть.

– Что ж, пусть… Ее некому побаловать. Такие нынче родители.

– До свидания, – сказал я очень весело.

Нет, наверное, мне напекло голову, и я как будто наелся золы. Только не беспокойтесь об отцах.

Девочка ест конфеты из рук сердобольных тетей. А отец ест шашлыки в Средней Азии. Он, помнится, курил хорошие папиросы, читал плохие книжки и был не дурак выпить.

– Погуляй, Аленушка, я напишу письмо, – сказал я племяннице.

Я решил выражаться кратко, как в старых книгах.

«Милостивый государь, вы подлец!» Что писать? Еще больше мне хотелось поехать в Среднюю Азию и двинуть ему в ухо.

«Вы не хотите видеть свою дочь. Ну что ж, когда вы уже стариком захотите, будет поздно. Она оттолкнет вашу жалкую руку, руку тунеядца и труса. Вас забудет ваша дочь».

Я бросил письмо в ящик, и мне стало легче.

После обеда Аленушка заснула, дедушка тихо запел «Вечерний звон». А мамы все нет, а мне вдруг так захотелось на рыбалку! Ведь ради нее я приехал. Через полчаса зайдет за мной Толька, и можно ехать. А Аленушка, а дедушка, и за молоком надо идти. А ужин?

Я достаю из чулана удочки. Как они спутаны! Конечно, Аленушка постаралась. Попробуй тут распутать. Я безнадежно дергал леску, когда подошел дедушка – медленно, тяжело переставляя ноги.

– Нынче месяц нарождается. Это к непогоде. Ветер будет.

– А как же. Сколько раз.

– Волны большие?

– Метра два.

– А ты смерч не видал?

– Нет.

– Эх, вот страсть-то! Я повидал. – И глаза деда заблестели. – У нас в пятнадцатом году в селе такой смерч был, у одного мужика телегу подняло, сажен на двадцать отнесло и поставило. Во какая сила стихий. А ты море видал?

– Видал.

– Тоже стихия.

Дедушка еще расспрашивает меня о Волге, о степи, о дождях, вспоминает, какой был град в двадцать третьем году…

Мне скучно. Еще начнет читать стихи.

Я смотрю на него и вдруг ясно вижу, что он очень стар. Он теперь подолгу лежит. Ходит мало и быстро устает. А осенью лежит целыми днями. Значит, он никогда больше не побывает на рыбалке, не пройдет по длинной степной дороге, не проедет на лошади… Все это ушло от него навсегда.

– Дедушка, почитайте мне стихи, – говорю я.

Но дедушка понурился, взгляд его ушел куда-то внутрь. Он топчется на месте и поворачивается к двери.

– Заморился я. Опосля.

Мы с Толькой сталкиваем лодку в воду. Я гребу наперерез мерному течению. Солнце скрывается за домами. Небо холодеет. В сумерках подходим к тому берегу.

В лиловом небе светится узкий серп месяца, прозрачный, как из папиросной бумаги. Застыли деревья над водой. Изнемогают, орут, вопят лягушки. Мы бросаем якорь и ложимся на дно лодки. Под головой хлюпает вода, а мне кажется, что я снова на теплоходе. Льдисто мерцает Млечный Путь. Всю ночь гудят пароходы, буксиры…

Я совсем не думаю об Ирке, что мне о ней думать?

На зорьке, лязгая зубами, бросаем закидные. Вода ртутно светится.

Свинцовый груз далеко летит в воду, вытягивая за собой десятиметровую леску. Мы забрасываем по две лески. Их натягивает груз. Лески держим на пальце. Вот леска задрожала, натянулась, где-то там под водой трогает наживку осторожный лещ… Потянул, повел. Я подсекаю и тяну леску. Она дрожит, натягивается до звона, начинает ходить из стороны в сторону. Есть! И всего-то навсего лупоглазый ерш!

К обеду мы натаскали штук сорок.

К полудню клев замирает. Мы задремываем со своими лесками на пальцах. Дремлет в зное река, и солнце будто замерло…

Я вспоминаю Аленушку и деда. А вдруг мама еще не приехала? Что там дедушка сделает, когда он сам как ребенок! А может, девочка заболела? У нее вчера был жар, кажется. И дедушка может заболеть! Он каждую минуту может заболеть… и даже умереть! Ведь он вчера сказал, что уморился. Я скорее вытаскиваю свои лески.

– Толька, мне надо домой, – говорю я.

– Чего это? А уха?

– У нас дома все болеют.

Мы гребем к городу.

Поднимается ветер, и волны тащат нас обратно. Нас качает, как в хороший шторм. Наша плоскодонка прыгает и трещит. Ноют ладони и руки. Три часа мы плывем до города, и, когда вылезаем на берег, земля качается под ногами.

Дома все нормально. Мама, дедушка и Аленушка благополучно обедают. После обеда мама принимается за уборку, купает Аленушку, заваривает дедушке какой-то отвар из трав – для лечения.

Все опять наладилось и пришло в движение у нас дома.

Я чувствую сладостное облегчение, точно с меня сняли тяжеленный груз. Можно ни о чем не думать, не беспокоиться.

Я ложусь на продавленный наш диван и мгновенно засыпаю.

Когда я просыпаюсь, уже вечер. Мои майка и рубашка выстираны и высохли на ветерке. Аленушка садится за стол в чистом платье. Дедушка тоже в новой рубашке. Мама поглядывает на нас довольными глазами.

Разливая чай, она говорит:

– Когда ты спал, приходила черненькая эта девушка, Ира, кажется. Спросила тебя. Я ее и не узнала – такая стала она ладная.

– Красавица, – говорит дедушка. – Право слово, красавица.

Я бегу через улицу к домику с тремя окнами. Иры дома нет. Только что ушла, наверное, на остановку. Я бегу на трамвайную остановку.

Еще издалека я вижу ее.

Она спокойно ждет трамвая. Я подхожу. Это она и не она. Высокая строгая девушка. И спокойная. Волосы подстрижены по моде.

Я тоже не такой, как раньше, я не подбегаю к ней, как год назад, когда легко было хохотать и дергать за руку ее, соседскую девчонку. А впрочем, что изменилось?

– Здравствуй, Ира! Она поворачивает голову.

– А, здравствуй, рыбак! – Она радостно улыбается – по-прежнему, по-прошлогоднему. – Я тебя не видела двести тысяч лет. Ты стал морским волком?

– Бороздим речную гладь. Нынче здесь, завтра – там.

– Не успел приехать и сразу поплыл рыбу ловить. Эх вы, мальчишки! – И она улыбается уже новой, незнакомой мне, чужой улыбкой. – Мальчишки, – повторяет она, вытянув губы.

– А вы, девчонки, все зубрите? – говорю я. – Не можете без пятерок? Не можете быть отстающими ни от моды, ни от науки?

– Нет, ты все-таки мальчишка! – возмущается Ирка. – Опять дергаешь меня за косу. А где рыба, которую ты наловил? Мне ты ее, конечно, не принес?

Зачем она говорит со мной таким опереточным тоном?

– Рыбу мы съели, – говорю я. – Сварили и съели. Семья-то большая.

Подходит трамвай. Мы садимся.

– Ты извини, что я не ответила тебе, – говорит Ирка, – болела мама, да и адрес у тебя все время меняется.

– Конечно, Волга большая, – говорю я. «Зачем я сел в трамвай и куда я поехал с ней? Может быть, она едет на свидание? Вполне возможно».

– Я вообще-то еду на пристань, узнать, когда подойдет наш пароход, – сообщаю я торопливо. – А ты куда?

– А я на тренировку… – быстро отвечает Ирка. – Ты не проводишь меня?

Я сразу чувствую себя счастливым.

Мы выходим около спортгородка. Идем молча. Ирка вздыхает, сжимает губы и смотрит перед собой, будто шагает по канату. Такой она была всегда, когда выходила отвечать на экзаменах. Мне становится тревожно. Сейчас она что-то расскажет, и будет все иным: и небо, и Волга, и ее прическа, и мы сами.

– Знаешь, я тебе не отвечала, потому что тут такое началось… Он приезжал сюда на соревнования… Ты его должен знать по газетам… Он знаменитость. Разве ты ничего не слышал? – спрашивает она меня виновато и вдруг краснеет, краснеет вся, до кончиков ушей, растерянно моргает и отворачивается.

Мы опять идем молча. Ирка встряхивает головой и продолжает весело, беспечно:

– Я хотела уехать с ним. Знаешь, это, наверное, как острый приступ малярии… Меня всю трясло целыми днями. На меня смотрели как на помешанную… В школе обо мне сочиняли анекдоты. Родители устроили из дома крепость. В общем, история в духе Тургенева. Только он не оказался Инсаровым, а я Еленой.

Ирка смеется:

– Теперь у меня в голове никаких глупостей…

Мы останавливаемся около входа во Дворец спорта.

– Ты могла бы и об этом написать, – говорю я и вдруг тоже краснею.

– Нет. Зачем морскому волку знать о глупых страданиях неудавшейся Елены?

– Нет, уж ты пиши, – говорю я твердо. – Обо всем пиши.

– Ну, до свидания, Летучий Голландец, – вздохнув, говорит Ирка и подает мне руку. Рука у нее холодная, как после купания. – У меня тренировка кончится через два часа. Если хочешь, приходи сюда же. Ты мне все-таки расскажешь о своих странствиях?..

Она убегает.

Я еду на пристань. В диспетчерской я узнаю, что «Армавир» подходит сверху, и мне остается всего полтора часа на сборы.

ЗАКОН СОХРАНЕНИЯ ЭНЕРГИИ
Рассказ

Через неделю после экзаменов Сашка Бутыркин, по прозвищу Закон Сохранения Энергии, висел в гамаке собственной конструкции под яблонями и ничего не делал. Вернее, смотрел в небо. Прохваченная солнцем янтарно-зеленая листва яблони плыла мимо знойного снега облаков. Пахло укропом и горячей землей. Изнеможенно квохтали куры. Петух пропел и с клекотом втянул воздух. Из-за угла дома донеслось обиженное попискивание, чавканье, звук пинка и визг.

Мать крикнула:

– Уйди! Я вот тебе!

Сашка догадался: это утята клевали моченый горох, а кривоногий щенок растолкал их и пролез к корыту.

Все это не интересовало Сашку ничуть. Все это было давно устроено, шло своим чередом. Все было мелко и обыденно. Какие-то утята, щенок, жарища! Сашка не двигался и старался ни о чем не думать. Зачем? Он собирался тратить энергию только на великие дела. Кроме того, последние научные открытия подтвердили Сашкину догадку о том, что энергия исчезает, то есть затраченная сила не возвращается к человеку. Об этом Сашка заявил даже на уроке учителю, опровергнув тем самым основной закон физики. Впрочем, началось это у Сашки давно, когда ему было девять лет. Он стоял как-то вечером на берегу озера и глядел на закат. Малиновое солнце садилось прямо на трубу консервного завода. Мать позвала:

– Шурка, иди загони гусей!

Сашка на это ответил:

– Я лучше здесь постою.

И продолжал стоять, потому что уж очень интересно было смотреть, какие чудеса творит солнце на озере. Дальний остров пламенел, и мимо него, плыли красные лодки со знакомыми ребятами. И лодки были как будто не лодки, а индейские пироги, и ребята не ребята, а краснокожие охотники.

И сейчас Сашка не собирался двигаться. Не было цели. Вот месяц назад Сашка прочитал книгу «Десять лет под землей». Книгу написал ученый, который всю жизнь искал в подземельях Пиренейских гор пещеру Лябастид, где на стене нарисован ревущий лев. В книге были синие фотографии. Худой человек в очках плыл в резиновой лодке по подводному озеру. После этого Сашке снились синие сны, чуть не уехал тогда искать пещеру ревущего льва. Но повседневные дела опять повергли Сашку в обычную жизнь. И тут из статьи в районной газете узнал Сашка об учении йогов и понял, что всю жизнь своим путем шел он к этому: к великому покою и созерцанию…

Незаметно Сашка заснул в своем гамаке. Ему ничего не снилось. Даже во сне он экономил энергию. Проснулся Сашка от толчка. Перед ним стоял товарищ, Витька Помидорина, и дергал гамак.

– Не мешай, – сказал Сашка.

– Лежишь, а тут есть колоссальная работа! – закричал Помидорина таким голосом, точно все должны были тотчас браться за эту «колоссальную работу». Но Сашка только пожал плечами.

– Не мешай. Я сейчас вхожу в десятое состояние по системе йогов.

– Какое еще состояние!

– Саванасана.

– Это что?

– Расслабление.

– Да брось ты! – Витька так толкнул товарища, что он вывалился из гамака на траву. Сашка хотел разозлиться, но решил не тратить энергию и снова залез в гамак. Этот Витька Помидорина был странный малый: не играл с ребятами, никогда не смеялся, не улыбался. Его длинная, уныло-сутулая фигура возникала то на толкучке, то в помещении охотничьего общества, то в чайной; он вечно торопился по бесчисленным делам: менять пару кроликов на подсиреневого голубя, продавать безмен, покупать мраморное яйцо, отдавать щенка за полкило утиной дроби и совершать еще множество выгодных операций. Помидориной его прозвали за то, что он успевал со своей матерью каждый год первым в городе вывозить на базар помидоры.

– Слушай, есть работа. Десятка в день, – объявил Витька.

– Вообще-то хорошо, что ты меня разбудил, – заметил Сашка. – Много спать вредно для организма.

– Есть работа – грузить металлолом на станции.

– Индийские йоги накапливают страшную силу при помощи неподвижности, – сообщил Сашка и, подняв ногу, стал пристально, обособленно от окружающего мира, как требует система, смотреть на носок ботинка.

– Слушай, там навалено железа разного ужас сколько! Я видел. Но дело не в этом. Там полно цветного металла. А? Цветной металл! Мы его будем выколачивать, откладывать и продавать! Накопим за день двадцать килограмм, сдадим. А работа – для виду. Там машинами грузят, а нам – только подшвыривай. Там и медь, и олово, и свинец!

– Серебро, золото, – поднимая вторую ногу, снисходительно сказал Сашка. – Не то.

Витька сощурился, придумывая, как уговорить Сашку.

– Слушай, ты хочешь быть сильным? – спросил он загадочно.

– Я скоро буду ужасно сильным. Я каждое утро стою неподвижно и держу руки вытянутыми. Уже месяц.

– А ну, покажи мускулы. Согни руку!

Сашка согнул руку в локте. Витька потрогал, присвистнул.

– Слабо.

– Не ври.

– А я говорю, слабо!

– Да я тебя могу одной ручкой.

– Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! – Помидорина пренебрежительно толкнул гамак, Сашка снова вывалился на землю.

– Не трожь, букашка!

Они схватились, упали, стали кататься по горячей земле. Битва длилась недолго. Скоро Помидорина прижал «йога» к земле и заявил:

– Ты слаб еще в коленках, чтоб со мной драться. Поэтому ты пойдешь грузить. Понял? А то я тебя не так прищучу!

Тихой тенистой улицей вышли к железной дороге. В лицо пахнуло от путей горячим запахом накатанной стали, мазута и шлака.

– Вон там, смотри! – указал Витька.

На той стороне, за рельсами, казалось, шел бой. Застилая груды металла, плыли белые, синие, рыжие волны дыма… В дыму что-то двигалось, шипело и лязгало. Порой, покрывая все, раздавался грохот.

Товарищи подошли ближе и увидели, что в дыму между грудами металла двигаются люди. Витька с Сашкой вошли в горячий дым, в носу защипало, стеснило дыхание.

Зной струился с неба, и от раскаленного металла, и от земли, да еще трое рабочих в темных очках резали металл кислородными горелками. Слепящая сиренево-оранжевая струя рвалась из-под рук, рассекая стальные балки, корпуса станков, трубы. Сыпались искры, бежали по металлу языки пламени, и едкий душный дым обвевал рабочих, точно волшебников.

Остальные рабочие грузили куски порезанного металла в железные кузова, которые стояли около вагона. Вот стрелка подъемного крана подцепила кузов и взметнула его вверх. Веселый парень в майке выглянул из кабины, следя за плывущим кузовом. Кузов проплыл и замер над вагоном, над фигурой женщины в красном платке, повязанном до бровей. Она махнула тонкой рукой в ржавой рукавице и крикнула машинисту:

– Майна!

Кузов быстро опустился, раздался звонкий грохот.

– Вира!

Пустой кузов взмыл вверх, раскачиваясь, точно пустая консервная банка.

– А вот – смотри! – закричал вдруг Сашка.

Под деревянным навесом, работала удивительная машина. Была она похожа на крокодила. Когда «крокодил» разевал пасть, рабочий клал на зубья конец длинной трубы или балки. Верхняя челюсть, грохоча, опускалась и перекусывала трубу, будто соломину.

Но самыми изумительными были, конечно, груды металла. Никакие изумруды и сапфиры не могли выглядеть так великолепно, как эти сотни разноликих вещей: моторы, тракторные траки, сверкающие подшипники, трубы, мотки проволоки, топоры, замки и почти целые велосипеды…

Сашка и Помидорина прошли сквозь клубы дыма к конторе. В маленькой комнате, наклонившись над столом, стоял человек в шелковой рубашке; листая бумаги, он чесал спину линейкой и диктовал:

– Десять вагонов за первую декаду…

В углу, за столом, склонив голову, писала секретарша.

– Простите. Здравствуйте, – сказал Витька.

Человек в шелковой рубашке поднял лицо (веки у него были красные, белые волосы торчали ежиком) и быстро, уверенно определил.

– По объявлению! На работу.

Мальчишки кивнули.

Человек выпрямился и строго проговорил, стуча линейкой по кипе бумаг:

– Ну вот что! Работать возьму. Поставлю на погрузку! Работа тяжелая. У нас долго не держатся… такие… как вы, удирают. Лодырничать не позволю! Ну? – Он вопросительно смотрел им в лица.

Сашка толкнул Витьку локтем.

– Что ж, начнем сегодня, – поспешно согласился Помидорина. Ему, наверное, не терпелось добраться поскорее до цветного металла.

– Прекрасно. Тогда идите на склад, получите рукавицы. Потом я вас поставлю.

Друзья нашли склад – сарай из новых сосновых досок. Внутри он медово светился от солнца, пахло смолой, как в лесу. Сонный кладовщик выдал им по паре ни разу не надеванных плоских брезентовых рукавиц и проворчал:

– Спецодежды на вас не напасешься… Завтра ведь смоетесь… – Он зевнул: – Труженики!

Друзья вернулись к конторе, и отсюда человек в шелковой рубашке стремительно повел их опять в дым и зной.

Он подвел ребят к длинному парню в неимоверно грязной, когда-то белой фуфайке и в соломенной переломанной шляпе.

– Матушкин, вот тебе ребята! – Он положил руку на плечо Сашке. – Ребята вроде ничего. – Он пошатал Сашку за плечо. – Вроде не хилые. Пусть затаривают короба.

Матушкин сдвинул шляпу на затылок, обнажив на бледном лбу взмокшие волосы, и широко улыбнулся редкозубым ртом.

– Что же, поработайте, если приспичило. В общем, вот какое дело… Видите, какая куча? – Он указал на громадную, раскаленную, дымящуюся груду порезанного металла.

– В короба это дело надо грузить! – вмешался Сашка, произнося с особым удовольствием только что услышанное слово «короба». – Это понятно.

– Ты подожди, – усмехнулся Матушкин. – Ты вот глядишь на этот лом, и вроде все одинаково, да? А тут по сортам, понял? Сталь – в один короб, чугун – в другой, а ты – «понятно»! Тут работа тонкая, сортовая, а то разве бы Матушкин сюда пошел! – хвастливо и весело сказал он и поднял с земли консервную банку. – Вот, к примеру, банка. Атлантическая сельдь в пряном соусе. Хорошо. Сельдь покушали, банку выкинули, и кто ее кинул, тот не знает, что он выбросил нелегированную жесть, малогабаритную, идет третьим разрядом под механический пресс! – Матушкин подбросил банку, поймал ее, элегантно отставил ногу в рваном башмаке. – Государственная цена – две копейки килограммчик, грузится в отдельные вагоны, отправляется на переплавку в Запорожский комбинат.

Матушкин важно протянул банку Сашке.

– Перед тобой промышленный металл высокого качества! Конечно, ты можешь сфантазировать насчет того, кто купил эти консервы, кто кого угощал и в каких водах плавала эта атлантическая глуповатая селедка, пока ее не накрыли. Но это дело темное, а мы занимаемся производством металла. Мы металлурги!

Витька и Сашка стали разбирать груду. Через полчаса от жары и дыма они взмокли.

– Ну и работка, – сказал Витька уныло. – Надо цветной металл искать. Давай приглядывайся.

Но Сашке было интересно. Разбирая груду, он извлек кусок голубого корпуса от какой-то машины. Это была сфера. Сашка стер с нее землю и масло, по эмали поплыли облака, а еще отражалась железная дорога, провода и сам Сашка с круглым лицом. Еще попалась совсем исправная передача от велосипеда. Витька ее припрятал. Он все время откладывал в сторонку то подпилок, то молоток или топор. Вещи цеплялись друг за друга, не желая рассортировываться. Они жили единой жизнью, словно у них был уговор никогда не расставаться. И когда Сашка начал тащить детский велосипед, то за ним, ухватившись за ручку, вытянулся побитый чайник и целый моток медной проволоки. Витька сейчас же припрятал проволоку.

Витька и Сашка работали в бригаде. Матушкин был бригадиром, он работал весело и шутливо. Если, например, брались тащить очень тяжелую вещь и сходилась вся бригада, а поднять тяжесть все же не могли, то Матушкин кричал:

– Раз-два – взяли, пусть лежит!

Еще в бригаде работала маленькая круглолицая женщина с запавшими глазами и с необыкновенно певучим голосом.

Третьим был худой, черный, остролицый мужчина. Он время от времени унылым голосом затягивал одну и ту же песню:

 
За что он полюбил меня,
За красоту мою аль душу?..
 

Жгло солнце, плыл дым, рассыпчато, постреливая, шипели огненные струи. Руки, грудь, даже ноги ныли от напряжения. Тяжко было тащить лом к коробу – аж живот подводило. Возле короба тяжесть приходилось поднимать, брать на грудь и переваливать – последнее усилие напрягало мышцы до изнеможения, – затем толчок, грохот. Шагая назад, Сашка чувствовал томительную легкость во всем теле и будто вырастал.

Когда Сашка с превеликим трудом переваливал в короб здоровенный таз, наполненный гайками, подошел Лешка Матушкин, сказал между прочим, усмешливо:

– Малый, ты эдак надорвешься. Ты вот так действуй – смотри! – Он подхватил с земли чугунную решетку, качнул несколько раз и легко швырнул в короб. – Инерция, друг. На силу все не бери, умаешься.

Заметив, что новички устали, Лешка объявил перекур, снял свои вконец истрепанные, истертые рукавицы, аккуратно разложил их на обрезках жести и сел, будто на пружинное кресло.

– Кончай! Хорошего помаленьку! – велел он ребятам.

Витька и Сашка тоже разложили рукавицы на жести и сели. Какое блаженство было сидеть на этих ржавых обрезках! От схлынувшего напряжения руки мелко дрожали.

Лешка сдернул шляпу и хлестнул ею по колену. От его свалявшихся мочалистых волос шел пар. Не вытирая пота, Лешка метнул в рот папиросу, вытянул ногу в растоптанном башмаке, чтобы удобнее достать из кармана брюк спички, подмигнул товарищам:

– Ну как она, работенка?

Подошла женщина, певуче сказала:

– Ух и жара сегодня… Упаришься.

– И в баню ходить не надо, – подхватил Лешка. – Подай сюда веник и хлещись.

Витька отозвал Сашку в сторону, показал собранный цветной металл: алюминиевую коробку, свинец, проволоку.

– Во, насобирал. С килограмм уже, наверное. Чистые денежки. А вообще-то здесь дело дохлое. Надрывайся весь день. – Витька нахмурился, продолжая ворчливо: – Механизации нет ни черта. Здесь бы надо магнитом все это хозяйство подцеплять – и готово.

Сашка не слушал Помидорину. Он раздумывал о том, прибавилось или убавилось у него сейчас энергии. Руку даже поднять было трудно – энергия уходила. А Витька все свое – повел Сашку, показал колесо.

– Видишь, медная втулка. Давай выколачивать.

Витька взял ломик, наставил на втулку, приказал Сашке:

– Давай колоти кувалдой!

Сашка колотил, колотил, в глазах аж радуги заиграли, а втулка и не поддалась даже.

Витька взялся колотить сам, ударил несколько раз, плюнул:

– Ну ее к черту, молодой организм надрывать. Надо драпать отсюда.

Разозленные, усталые, уселись в холодок у стены навеса. За спиной лязгал станок-крокодил.

У Сашки перед глазами от усталости поплыли разноцветные круги. Вдруг жутко захотелось спать. Сашка лег головой на чугунное колесо, вытянул ноги… Глаза слипались, и клубы дыма струились, точно во сне… И вдруг в дыму возникло видение – девушка в светлом платье. Она плыла к Сашке через пелену дыма. Желтые волосы тяжело стекали на плечи. Сашка сел, потряс головой – что за чертовщина! Девушка не исчезла. Она была живая, Сашка узнал ее: утром, в конторе, она писала, наклонив голову. Здесь, среди громады ржавого железа, в грохоте и чаду, она казалась невесомой. Она остановилась посреди площадки. Сразу же к этому месту подъехали два самосвала. Урча, поднялся кузов, и с веселым лязгом, вздымая морковную пыль, посыпался металл к ее ногам. А она что-то отмечала в тетрадке и властно говорила что-то рабочим.

После перерыва Лешка Матушкин сказал:

– А ну, ребятки, покажем работу.

Странное дело, но к концу дня Сашка перестал чувствовать усталость. Тело, разгоряченное и гибкое, стало легким, послушным, и уже было самым естественным делом беспрерывно отрывать от земли горячий металл. А энергия все росла и росла, все прибывала. И поэтому Сашка удивился, когда Лешка Матушкин сказал им с Витькой:

– Топайте домой, труженики.

– Уже все? – спросил Сашка.

– Для вас все. Вам на два часа раньше положено идти домой.

Ребята уже пошли через пути к городу, когда девичий голос окликнул их:

– Подождите, товарищи!

Они оглянулись.

Та самая девушка в светлом платье, с тетрадкой, помахала им рукой.

– Идите сюда!

Они вернулись. Сашка, приближаясь к девушке, оробел и даже не мог смотреть на нее, но все-таки успел заметить, что лицо у нее щедро усыпано веснушками.

– Вот что, – сказала девушка, – я должна записать ваши фамилии.

– Орлов, – назвал себя Витька. – Орлов В. И.

Девушка старательно вывела фамилию ученическими буквами, подняла строгий синий взгляд на Сашку.

– Вы?

– Бутыркин.

– Так.

– Саша.

– Имя меня не интересует, только инициалы, – важно пояснила девушка. – Ну, с этим все. А теперь к вам просьба: останьтесь еще на десять минут помочь толкнуть вагон.

– Какой еще вагон? – недовольно спросил Витька.

– А вот, видите? Надо его отогнать в сторону. – Девушка указала рукой на вагон, вокруг него толпились рабочие. Матушкин помахал оттуда рукой и закричал:

– Эй, давай сюда, подмогните!

– Какой еще вагон? Работа кончилась, – повторил Витька.

– Пойдем поможем, – предложил Сашка. Ему очень хотелось пойти. Девушка повернулась и, прыгая с рельса на рельс, подбежала к вагону тоже.

– Пошли, – снова сказал Сашка.

– Больно нужно!

– А я пойду!

– Ну и дурак!

Витька ушел. Сашка вернулся к вагону. Рядом с Лешкой он налег грудью на буфер вагона. Рядом с ним и сбоку вагон обступили рабочие и кто плечом, кто грудью тоже налегли на вагон. Один рабочий подсунул лом между колесом и рельсом и крикнул:

– А ну, давай!

Все разом нажали. Вагон не шелохнулся.

– А ну, взяли!

Рабочий все бил и бил ломом между колесом и рельсом.

– А ну еще!

Вагон чуть дрогнул. Колесо качнулось.

– Пошел! – крикнул Лешка и уперся плечом, повернул к Сашке веселое мокрое лицо. – Давай, давай, Саша, без тебя не столкнем! – заорал он ликующе. – Жми, дави!

– А ну еще! – выдыхая, ударяя ломом под колесо, звонко крикнул рабочий. – А ну, давай, давай!

Саша напряг все мышцы. Он показался себе вдруг таким сильным, что один может сдвинуть вагон. Но и все остальные люди чувствовали то же самое, потому что они были вместе! И нагруженный через край стотонный вагон вдруг тронулся и тихо покатил по рельсам. Сразу стало легче. Вагон ходко катил, сам по рельсам, тяжело постукивая на стыках, и все уже просто шли рядом, держась за него руками. Матушкин шагал около Сашки, сдвинув переломанную шляпу на затылок, и подмигивал Сашке. Рабочий, который бил ломом, крикнул:

– Хорошо!

Тогда все стали придерживать вагон, а он не останавливался и тащил двадцать человек за собой. Рабочий схватил доску и сунул ее под колесо – хрустнуло, и вагон мягко затормозил.

Матушкин повернулся к Сашке.

– Ну, валяй домой.

Сашка все стоял рядом с Матушкиным, ему почему-то не хотелось уходить, хотелось еще катить вагон вместе со всеми.

Матушкин, размахивая шляпой, пошел продолжать работу, обернулся, помахал рукой.

Сашка перешел пути и вышел на затененную улицу, по которой они пришли утром. Здесь было поразительно тихо после лязга, грохота и шипения там, на площадке. Сашка забыл о городе, о доме, ему все еще виделись груды железа, и дым, и зной. А здесь, истомленные полднем, стояли мирные деревья, и удивительно было видеть зеленые мягкие листья, траву.