Текст книги "Пятеро на леднике"
Автор книги: Евгений Шатько
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Расставание
На следующий день, едва мы заявились на базу, началась для нас райская жизнь. Еще бы! Не нужно разжигать примус и колоть лед на чай. Нас препровождают в столовую. Мы сидим на стульях, едим из фаянсовых тарелок какой-то божественный золотистый суп, пьем компот из тонких стаканов. Не нужно сгибаться в три погибели над едой и бояться залить супом ноги соседа.
Затем мы попадаем в баню. Меня чуть не прошибла слеза, когда мы, совсем раздевшись (впервые за месяц), вступаем в пелену горячего пара. После этого блаженства, легкие и умиротворенные, мы сидим в голубой комнате у главного инженера, слушаем приемник и читаем газеты. Оказывается, мир далеко ушел вперед.
После обеда мы еще отсыпаемся в нашей палатке (ночью мы поставили ее у дороги, и мимо идут тракторы, но мы не слышим их).
Вечером мы собираемся у главного инженера – отметить завершение нашего перехода через ледник. Ведь завтра Лиля, академик и Мика уезжают.
Пока мы шли по леднику, я незаметно перестал смотреть на моих спутников как на людей определенного официального положения. В каждом виделись лишь сущность его характера, способность переносить тяжесть похода и жить для других. Теперь же схлынуло напряжение, и эта главная сущность опять стала обрастать прежними привычками и черточками, которые сдула с нас пурга. Александр Дмитриевич облачился к вечеру в серый костюм (синий галстук, белая рубашка), постриг бороду и стал прямо-таки французским министром. Пайшамбе явился в тюбетейке и желтой рубахе. Мика сбрил заросли с физиономии и надел светлую спортивную куртку с «молнией». Все эти вещи они умудрились таскать в рюкзаках. Один я ничего не принес. Я сидел в той же выгоревшей штормовке, в тех же ботинках, бородатый – сезон мой еще не кончился.
Мы сидели, слушали музыку и ждали, когда придет Лиля. Я расспрашивал Мефистофеля (он оказался начальником участка), что знает он о здешних древних геологических отложениях, но тот вдруг сказал:
– Ого!
Я оглянулся. В комнату входила Лиля. Вот уж она-то изменилась больше всех. Медовые ее волосы были зачесаны сзади на один бок и приколоты бог знает откуда взявшейся белой заколкой. Красный свитер и брюки. Уж брюки-то она, наверно, заняла у здешних девчонок-геологов, с которыми познакомилась еще утром. Кстати, они пришли сейчас вместе с нею, но сразу как-то потерялись около нее. Как только они вошли, зазвучал проигрыватель. Угрюмый прораб в охотничьих сапогах первым пригласил Лилю на танец. Я сразу перестал понимать, что мне говорил Мефистофель насчет древних отложений. Я глядел на Лилю, на ее победоносное кружение, на ликующее и мечтательное лицо, на узкую загорелую кисть ее руки на тяжелом плече прораба.
Только я собрался пригласить Лилю танцевать, как все стали усаживаться за стол.
Нас поздравили с удачным переходом через ледник. Затем поднялся Мика и прочел вместо тоста стихи. Потом Александр Дмитриевич пожелал нам ничего не бояться и побольше нападать на стариков. Я встал и предложил выпить за женщин. Выпили за женщин, и все дальнейшее как-то стихийно завертелось. Мне было неимоверно весело. Я уверял почему-то Пайшамбе и академика, что они герои, и хохотал, пока не увидел, как Лиля танцует с Микой. Я сразу отвернулся и стал объяснять Александру Дмитриевичу геологическое строение Памира. Он смотрел на меня так, точно у меня вдруг обнаружили какую-то тяжелую болезнь. В ответ на мои старательные объяснения он стал говорить, что нынешняя молодежь живет мелкими чувствами и у нее нет святыни. Мика и Лиля наконец кончили танцевать. Мика подошел к нам и сказал:
– А знаете, мне пришла в голову такая первая строчка:
Мы танцуем до упаду на четвертом этаже!
– При чем здесь четвертый этаж? – возмутился Александр Дмитриевич.
– А потому, что я живу в Одессе на четвертом этаже, – вежливо ответил Мика.
– И танцуете до упаду? – спросил Александр Дмитриевич.
Подошла Лиля, и как раз заиграла музыка. Я пригласил ее с такой поспешностью, какой у меня никогда не было в походе. Мы начали танцевать, и мои «трикони» застучали по полу, точно подковы.
– Ну вот и кончилась твоя практика, – сказал я.
– Да, а какую оценку ты мне поставишь за практику?
– Пятерку… по знакомству. Чтобы похвалилась там, в Ленинграде. Ведь скоро ты будешь в Ленинграде.
– Да…
– Я тоже приеду в Ленинград, когда кончится сезон.
– Ледник я никогда не забуду! – говорит Лиля. – А знаешь, ты поразил нас всех своим спокойствием. Мне говорил Александр Дмитриевич. А Мика прямо восхищался твоим мужеством, когда вы ходили вместе. Ты его спас.
– Я его не спасал.
– Нет, ты был на высоте!
Я чувствую, что обо мне начинают говорить тоном некролога.
– Вернемся на землю, – предлагаю я. – Я хочу приехать в Ленинград, Лиля…
– Хорошо.
– И увидеть тебя, Лиля.
– Вот отлично. Я тебя познакомлю с такими девочками! Чудо!
– Когда я приеду в Ленинград, я скажу тебе…
– А я тебе тогда отвечу: поищи себе другую! – говорит Лиля и смеется.
Я тоже смеюсь.
– Конечно, это очень просто, – говорю я. – Можно веселиться, вместо того чтобы плакать. Можно танцевать до упаду на четвертом этаже. Зачем думать о люстре у соседей внизу?
Музыка замолкает, я отвожу Лилю к тем двум геологическим девчонкам и подхожу к Александру Дмитриевичу.
– Знаете, все в жизни очень просто, – сообщаю я ему радостно. – Если не ладится с этой, нужно найти себе другую. Вообще все решается очень легко. Мы можем найти себе новых друзей… Муж может подобрать себе другую жену… Дети – других родителей – получше, значит! Смешно, а?..
Я хохочу, но Александр Дмитриевич хмурится.
– Знаете, все относительно согласно вашей теории! – уверяю я его.
– Чушь! – говорит он и сдергивает зачем-то свои очки. – Блистательная чушь!
Лиля поднимается и идет из комнаты. Мика выходит вместе с ней.
Я встаю, но Александр Дмитриевич хватает меня за руку и сажает обратно.
У него крепкая кисть, у Александра Дмитриевича. Он смотрит на мои «трикони» и говорит:
– А вы, кажется, обречены быть геологом всю жизнь.
– Да, несомненно, – соглашаюсь я и достаю из кармана пять кусков сахара. – Вот и сахар мне в поход.
Ночью мне снится, что я приехал в Ленинград и стою у какого-то памятника по колени в снегу. Громадные часы в небе показывают восемь вечера. В восемь назначено свидание. Я прошу памятник: «Пусть она не придет… Пусть она не придет…»
И я тороплюсь прочь по глубокому снегу, чтобы скорее уйти, чтобы дальше уйти… И когда я уже далеко, поворачиваюсь и бегу обратно по своим же следам и подбегаю к трещине, которой не было раньше. Я прыгаю, слышу звон колющихся сосулек и падаю, падаю в бесконечную ледяную стремнину…
Утром Лиля, академик и Мика собрались ехать на попутной машине в Ванч. Они уже оделись так же, как были одеты на леднике.
Машина стоит на дороге. Мы торопливо завтракаем в столовой, рюкзаки у дверей торопят нас.
В кузове машины полно рабочих-таджиков. Они улыбаются и с радостной готовностью помогают Лиле и Александру Дмитриевичу забраться в кузов. Мика лихо взлетает сам. Все трое, улыбаясь, смотрят на нас. Мы с Пайшамбе тоже улыбаемся и смотрим на них. При расставании нельзя молчать. И приходится говорить ерунду.
– Смотрите не вылетите из кузова… тут такая дорога…
– Ничего, уж коли бог миловал на леднике!.. – улыбается Александр Дмитриевич.
Начинает работать мотор. Нас обдает дымом. И мы все начинаем говорить быстро, одновременно, бестолково.
– Старик, помни: главный почтамт! – кричит Мика, и лицо его делается таким же восторженным, каким было, когда он только появился.
– Приезжай в Ленинград, приезжай обязательно! – кричит мне Лиля.
У меня отлегло от сердца, и я достаю из кармана эти злополучные пять кусков сахара и три успеваю положить Лиле в ладонь, когда машина трогается.
– Приезжай! – повторяет она.
– Привет Джохннамо! – кричат они уже для Пайшамбе и машут, машут нам.
Машина покачивается, накреняется, они все валятся, смеются, и громадные валуны заслоняют их от нас.
Мы с Пайшамбе возвращаемся в палатку. Сегодня Памир должен пригнать сюда наших лошадей, а завтра мы пойдем в новый маршрут.
ВОИНСТВЕННЫЙ ГОША
Рассказ
В полдень ветер погнал по долине стада пыли. Солнце будто затянуло грязным войлоком.
Волоча за собой чудовищный пыльный хвост, во двор базы въехала машина нашей геологической партии. Машина привезла долгожданных баранов, и теперь мы сможем выехать из этого ада в горы. Мы вышли к машине.
В кузове над овечьими головами возвышалось незнакомое нам тощее существо в колпаке и в очках, с ружьем за спиной. Существо это спрыгнуло на землю и оказалось парнем лет девятнадцати, одетым в парусиновый костюм и босоножки. Прежде чем протереть глаза и стряхнуть пыль с лица, он достал из-за плеча ружье, из кармана носовой платок и стал деловито вытирать ствол и курки. Покончив с ружьем, он вытер кобуру пистолета на поясе и только потом протянул нам руку и представился:
– Гоша. Будем работать вместе.
Он произнес это хрипло и решительно и руку всем встряхнул крепко, видно; хотел показаться старше и суровее.
Мы догадались, что наконец приехал геофизик, которого нам обещали прислать с начала сезона.
Первым обратил внимание на вооружение Гоши рабочий базы, киргиз Мамуд, похожий на хрестоматийного Конфуция. Мамуд потрогал ружье за спиной у геофизика, пощелкал языком:
– Хорошо стреляет?
– Видите ли… я недавно его купил, – оживляясь и робея, ответил Гоша, – и еще не стрелял.
Тогда Мамуд поднял с земли консервную банку, поставил ее на столбик ограды и закричал:
– Давай, бача[1]1
Бача – по-киргизски «друг».
[Закрыть], стрели ее!
Гоша поспешно сдернул с плеча ружье и… распластался на земле. Начал старательно прицеливаться. При этом лицо его обрело напряженное и даже отчаянное выражение. Мы пошатывались от безмолвного хохота. Наконец Гоша выстрелил – банка продолжала стоять, точно припаянная. Гоша выпалил из второго ствола и опять промазал. Он встал и заглянул в ствол с наружного обреза. Мы сделали серьезные лица.
– Э-э, бача, джаман, – сказал Мамуд, отбирая у Гоши ружье, – смотри, как надо.
Он вскинул двустволку, и банку будто ветром сдуло.
– Прекрасный выстрел! – воскликнул Гоша и стал жать руку Мамуду.
– А теперь стреляйте из пистолета! – сказала, подойдя к нам, Рита Чубенко, коллектор нашей партии.
Гоша оглянулся, посмотрел на Риту и, разумеется, обомлел. Рита Чубенко, широкоплечая красавица с пышной прической, в нашей бородатой компании выглядела садовым цветком среди пыльных подорожников. Мало того, что она была красива, она каждый день меняла белые воротнички и делала (в горах!) модную прическу.
Рита представилась Гоше, протянула руку изящным движением и опять попросила:
– Ну-ка, выстрелите из пистолета!
– Не стоит… – пробормотал Гоша смятенно.
Рита подошла к столбу, поставила банку и пригласила Гошу:
– Стреляйте же, стреляйте!
– Стреляй, чего там! – закричали мы все.
– Не стоит… знаете… – лепетал Гоша.
Тогда Мамуд проворно отстегнул кобуру пистолета у Гоши на поясе и выхватил из нее махровое китайское полотенце с розами, а из полотенца шлепнулись на землю мыло и коробка зубного порошка…
Грохнул такой хохот, что даже бараны высунули из кузова припудренные пылью головы.
С тех пор новичок и получил прозвище – Воинственный Гоша. Этот тихий очкастый чудак больше всего на свете любил оружие и книги, книги об охоте. Они разжигали его мечты о джунглях, о стрельбе в прыгающего тигра, о погоне за антилопами. После десятилетки Гоша провалился на экзамене в геологический институт и попал в техникум, на отделение геофизики. Учился он в Киеве, жил у тетки и довольствовался только стрельбой в тире горсада. Наконец диплом и направление на работу. Он потребовал, чтобы его послали на Памир. Еще бы – ведь это почти Индия. Отправляясь сюда, он прихватил найденную у тетки на чердаке старую кобуру от пистолета, а на последние деньги купил ружье.
Гоша готов был повесить на себя все оружие, которое было в нашей партии. Он был счастлив, если ему доводилось почистить пистолет начальника партии. Ложась спать, укладывал под бок свою двустволку.
* * *
На другое утро мы выехали на машине в горы. Восседая на горе ящиков и мешков, Гоша держал наготове свое ружье и зорко глядел во все стороны, поджидая появления барса или, на худой конец, архара. На перевале Ак-Таш мы перегрузились на лошадей и двинулись вниз, в зеленые долины, где полно всякого зверья. В первых же кустах у реки наш караван спугнул зайца. Гоша поспешно выхватил ружье из-за спины. Его пугливый рыжий мерин Афанды со страха полез на осыпь. Гоша свалился на землю вместе с вьюком. Нам пришлось часа три ловить Афанды, гоняясь за ним по долине.
Мы встали лагерем в урочище Чоррукай, которое славилось обилием барсов, медведей и архаров. Гоша рвался в горы, но ему прямо-таки фатально не везло. На базе мы оставили заболевшую повариху, и начальник партии велел Гоше ее заменить. Утром Гоша вставал на два часа раньше всех и начинал возню у первобытного очага из камней. После завтрака мы отправлялись в маршрут, а он оставался один в кизячном дыму среди закопченных кастрюль. Вечером мы спускались в лагерь обгоревшие, как черти, усталые, довольные, и за ужином каждый что-нибудь рассказывал: как спугнул стадо архаров или как увидел следы медведя… Судя по нашим рассказам, горы просто кишели зверьем, их не было только здесь, около кухонного костра. Гоша огорченно вздыхал, слушая нас, и раскладывал в миски подгоревшую кашу.
Днем в гости к Гоше приходили киргизы-чабаны. Они были невысокие, коренастые, и все как один с усиками. Держались они поначалу робко, подходили и присаживались на корточки вокруг очага.
Гоша, следуя восточному обычаю, расстилал перед ними «достархан» – облупленную клеенку, расставлял кружки и предлагал угощение. Солнечные блики плескались в зеленом чае, и лазурными кольцами кизячного дыма свивались рассказы киргизов об охоте.
– Ехал я с охоты… – начинал, к примеру, Сапар-ака, застенчивый чабан с усами, похожими на мышиные хвостики. – Ехал на ишаке и вез архара – рога в два кольца… Внизу река прыгает, кричит, плачет – луны нет. В винтовке последний патрон. Ночь подползает, чай два дня не пил, устала душа… Впереди – черное ущелье, Ак-Хатын называется. Знаешь, что такое Ак-Хатын? Это белая женщина. Идет она ночью над рекой, по скалам… Если увидит ее человек, от страха умрет. Еду я около самой реки, вода прыгает ишаку на ноги… И падает на меня со скалы камень… Хочу посмотреть вверх, и не могу поднять голову… умереть боюсь. Река кричит, плачет… и тут прыгает сверху на меня белое, хватаю винтовку и стреляю последним патроном… Гляжу – не Ак-Хатын на тропе лежит, а барс, снежный барс с белыми пятнами…
От таких рассказов шла кру́гом голова. Киргизы допивали чай, прятали остатки сахара в карманы и просили позволения заглянуть в палатку. Они брали в руки каждую вещь, переворачивали, передавали друг другу и прищелкивали языком. Особенное восхищение у всех вызывала кружка из пластмассы, которую можно было смять точно мячик, а она снова расправлялась. Заливаясь детским смехом, гости плющили ее в-жестких ладонях и даже колотили палкой. Осмотревши вещи и попросив лука или соли, чабаны вылезали из палатки и доставали свои ободранные бинокли. Они внимательно осматривали вершины гор вокруг и обязательно находили архаров. Гоша хватал свой новенький бинокль и смотрел тоже, но ничего не замечал. Киргизы посмеивались, показывали руками:
– Э-э, сыматри, тридцать штук ходит.
Гоша ничего не видел.
Киргизы уезжали, а он долго еще тщетно впивался глазами в горы.
Наконец ему повезло. Пришел камеральный день, геологи с утра засели в палатках описывать свои образцы, а Гошу начальник отпустил на охоту.
Человек, впервые взявший в руки охотничье ружье, ничем не походит на человека без ружья. Новичок охотник, будь он академик или плотник, счетовод или милиционер, забывает в эти священные мгновения о работе, о жене, о земле и космосе, для него нет уже ничего, кроме ружья и таинственных шорохов, издаваемых бесчисленными зверями и птицами. Если над ним качнется ветка, то он будет высматривать на ней рысь, если с горы скатится камень, новичок оцепенеет в ожидании медведя… Вот так чувствовал себя и Гоша, когда шел вверх по долине. Он поднимался к горам, они медленно вырастали ему навстречу в своей угрюмой немой красе. Гоша отошел уже далеко от лагеря и решил, что вступил в девственный и дикий мир. Перед ним был холм, высокий и крутой, несомненно, он прятал за собой добычу. Гоша пригнулся и, тая дыхание, поднялся на холм. За холмом на кочковатой низине у ручья мирно паслось стадо яков, лежал мальчишка киргиз в куртке и сидела белокурая, похожая на льва собака.
Видимо, девственный мир начинался несколько дальше.
Целый день Гоша шел в тревожном ожидании и предчувствии желанной охоты, но ни на кого не наткнулся. И наконец впереди на желтом склоне он увидел два черных пятна. Они двигались прыжками вверх. В бинокль Гоша разглядел двух медвежат. У него перехватило дыхание и слезы выступили на глазах от счастливого волнения. Медвежата, играя и подпрыгивая, карабкались в гору. Медведица, конечно, была где-то рядом, но Гоша забыл об опасности. Такая удача! Задыхаясь, он побежал к зверькам. Одного он застрелит, второго приведет в лагерь! Пробежав по осыпи, Гоша упал, чтобы не спугнуть их.
Медвежата его не заметили. Они продолжали резвиться, вставая на задние лапы, и боролись. Пригнувшись, Гоша побежал к громадным камням – из-за них можно уже стрелять.
Добравшись до валунов, Гоша увидел медвежат вблизи. Но странные это были медвежата! Они забирались вверх по осыпи чересчур громадными прыжками. И вдруг один из них подпрыгнул метров на пять и опустился на камень. Гоша поспешно достал бинокль и пока искал медвежат прыгающими стеклами, оба они оторвались от земли и тяжело взмыли в воздух. Это громадные орлы. С медленно нарастающим свистом пронеслись над ним.
Досадная ошибка окончательно вывела Гошу из равновесия. Один раз к лагерю близко подошли архары – как назло, у Гоши не оказалось тогда под рукой ружья. Мы пробовали успокоить его. Кто-то из нас намекнул Гоше, что не стоит ему сейчас терзаться из-за архаров, потому что охота на них в мае запрещена. В мае у них появляется на свет потомство. Гоша, от природы добрый и внимательный, не слушал ничего и все больше трепетал в своей охотничьей лихорадке. Он был из тех натур, которые если уж увлекаются чем-нибудь, то до конца, и увлекаются всегда тем, что для них недостижимо, что им просто противопоказано.
Снова Гоша наткнулся на архаров совсем неожиданно, когда мы переехали в глухие ущелья. Его послали на базу за продуктами, он попросил у начальника карабин. Возвращался в лагерь уже под вечер. В кабине рядом с шофером ехала повариха. Гоша трясся в кузове, на мешках, балансируя руками, в которых он держал два стекла для керосиновых ламп. Оранжевые космы облаков разметались над розовыми вершинами гор. Гоша все свои душевные силы сосредоточил на том, чтобы не разбить ламповые стекла. Вдруг машина резко затормозила, Гоша ударился спиной о кабину, и ламповые стекла взлетели к лицу. Из кабины высунулся шофер Степан Дорофеич и заорал:
– Архары! Карабин, карабин!
Архары – дымчатые, легкие, едва заметные в багровом сумраке – мчались от дороги вверх на осыпь. Гоша упал на колени и положил карабин на борт. Грохнул выстрел, и последний архар, точно налетев на протянутую веревку, пал на колени, снова пружинисто вскочил, но побежал уже медленнее, отставая от стада.
– Еще стреляй, еще! Ранил! – крикнул Степан Дорофеич.
Гоша выпрыгнул из машины и, отбежав, упал на камень. Сердце колотилось так бурно, что толкало приклад карабина. Архар бился на осыпи, оседая на задние ноги. Новый выстрел вздернул архара, точно удар кнута, он опять полез на осыпь… Гоша вскочил и заспешил наверх. Сзади бежал Степан Дорофеич.
– Нож-то у тебя есть?.. Резать есть чем?
Архар вставал и ложился, сучил ногами в каменной россыпи, и сверху мимо Гоши катились окровавленные камни.
– На, возьми нож! – Степан Дорофеич схватил Гошу за локоть. – Я не взберусь, задыхаюсь… – Дорофеич сунул нож в ладонь Гоше. – Лезь, лезь скорее, а то побежит опять!
Гоша влез и, обессиленный, остановился над архаром. Это была самка. Она лежала на боку и поднимала и опять роняла безрогую светлую, узкую голову. Влажный темный глаз в белых ресницах отражал весь розовый простор неба. Тонкая нога с желтоватым копытом вытягивалась и прижималась к вымени. Гоша подошел к ней вплотную и остановился в недоумении, не зная, что же делать ножом. Он вдруг увидел, как из этих печальных глаз, от этого бьющегося тела на него изливается горестная мука.
Снизу, карабкаясь, вопил Дорофеич:
– Горло, режь горло!
Гоша нагнулся с ножом над раненой самкой и поднялся снова… В ее влажном глазу он увидел… себя… Дорофеич вылез и подбежал на кривящихся ногах, отбирая нож, крикнул:
– Архаренка-то лови!.. Не видишь, что ли! Да вон, вон, наверху, левее!
Повыше, метрах в трех, на камне стоял удивленный архаренок и нетерпеливо перебирал ногами перед прыжком вниз, к матери. Гоша шагнул к нему навстречу и оглянулся на кряхтение Дорофеича. Присев на корточки, шофер вытирал о траву окровавленный нож. Гоша отвернулся и протянул руки к архаренку. Архаренок прыгнул ему навстречу, упал и попятился. Шерстка у него серая, а на груди белое пятно, словно он был в переднике. Гоша схватил его, поднял, прижал к груди, чтобы архаренок не увидел матери. А ее голова уже по-мертвому откинулась назад, и алое небо с космами облаков тускнело в стекленевших глазах.
Архаренка взяла к себе в кабину повариха, а у Гошиных ног в кузове положили тушу матери. От качки и толчков голова ее прыгала, и казалось, что она хочет подняться.
Уже ночью машина пришла в лагерь. Мы вылезли из палаток. Гоша опустил архаренка на землю. Он не держался на ногах, заморенный долгой дорогой, и лег. Мы стояли вокруг и светили на него фонариками. Архаренок недвижно лежал, положив голову на передние ноги, а Гоша взволнованно рассказывал о своей первой охоте. Казалось, он сейчас заревет.
Гоша замолк и с тревогой смотрел на архаренка.
– Молока ему надо, – сказал Дорофеич, подходя к нам.
Дорофеич сказал то, о чем думали все. Архаренок был так мал, что пока ему нужно было только молоко. Но у нас не было молока.
– Может, сгущенного? – спросил Гоша. Развели в миске сгущенного молока с теплой водой.
Мы присели на корточки, а Степан Дорофеич пробовал подсунуть миску под мордочку архаренка и окунуть в молоко губы. Архаренок равнодушно отводил голову и не слизывал даже капель с губ. Он не хотел пить сгущенное молоко, ему было всего два дня от роду. Мы сидели на корточках и молчали. Юрты были от нас километрах в сорока.
Гоша повернулся к Степану Дорофеичу и попросил:
– Поедемте, Степан Дорофеич, за молоком к киргизам… Пожалуйста.
Степан Дорофеич пожал плечами и показал глазами на начальника партии.
– Пожалуйста… – попросил Гоша, поворачиваясь к начальнику.
– Нет, нет! – возразил тот. – Ни в коем случае. Бензина мало, а утром в маршрут выезжать… Нет, нет. Давайте спать.
Архаренка Гоша взял в свою палатку. Он положил его рядом с собой, прикрыл ватником. Едва только сон стал одолевать Гошу, вдруг раненая мать архаренка начала биться в кровавых камнях и все поднималась, падала и снова поднималась ее белая голова.
Архаренок дышал тяжело, губы у него были сухие. Гоша и спал и не спал в эту ночь: только задремывал и сразу просыпался от негаснущего красного заката, от бега архаров, от непомерной сосущей тоски. Он брал архаренка на руки и сидел, слушая его дыхание, ощущая слабое тепло его тела. Потом Гоше показалось, что на руках архаренку хуже, и он положил его на спальный мешок. На рассвете Гоше стало совсем не по себе. Он вышел из палатки, зачерпнул воды из сая и вылил на голову. Небо было зелено, как морская вода, где-то за хребтами уже поднялось солнце.
Утром архаренок был еще жив, только не открывал глаз и все облизывал губы. Гоша в этот день первый раз пошел в маршрут, потому что приехала повариха. Вечером, когда возвращались, Гоша заметил, как над сухим руслом сая кружил орел, кружил, высматривая добычу между камнями. Архаренка не было ни в палатке, ни в лагере.
Гоша пошел по сухому руслу сам и увидел его. Архаренок вроде спал, серый среди серых камней. Он лежал на боку, вытянув в сторону ножки с мягкими бахромчатыми копытцами.
Неподалеку на камне сидел орел. Ожидая, он вертел головой на длинной голой шее и разводил в стороны огромные горбатые крылья.
Гоша швырнул в него камнем. Орел с треском распахнул крылья, сорвался и поплыл низко над землей навстречу малиновому закатному солнцу.
