Текст книги "Князь Московский (СИ)"

Автор книги: Евгений Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Когда напишете, принесите мне на проверку, может, ещё что-нибудь вспомнится.

На этом прогнал Шувалова работать, а сам позвал лакея, для этого позвонив в электрический звонок – у меня разыгрался аппетит.

Через несколько секунд в дверь постучали, и, предварительно подав голос, вошёл мой камергер.

–Гаврила, что там с обедом? – обратился к этому прохвосту.

«Есть некая странность в моём окружении, – размышлял и слушал в пол-уха этот подобострастный доклад. – Мало того, что мой предшественник специально выбирал ближников по имени-отчеству, так ещё и выбирал их с чудачествами. Ведь сам до такого не додумаешься, это кто-то должен на мысль навести! Это же надо такого чудика найти в камердинеры, Гаврила Гаврилович Гаврилин…. М-даа».

– Так! – сказал я и хлопнул руками по подлокотникам кресла. – Сходи, посмотри, ежели приглашённые в сборе, то распорядись о костюме для меня и узнай, будет ли с нами Елизавета Фёдоровна. Если нет, то водочки поставь на стол, ну и, наверное, коньяку тоже. Да, вот ещё, там должен был прийти журналист, Гиляровский, если здесь, зови его сюда, приму его.

Камердинер умчался с озабоченным видом, а я вышел из-за стола и подошёл к окну, откинул тяжёлую штору и, уперевшись руками в подоконник, коснулся лбом чуть мутноватого стекла.

«Сколько я здесь? Мне кажется, вечность. Время прошло всего ничего, а количество дел увеличивается с каждым днём. А прошлые так и остаются нерешёнными».

В дверь опять постучали и доложили, что Гиляровский здесь.

– Зайдите! – крикнул я, не оборачиваясь.

Сзади послышались шаги, и бодрый низкий голос доложился:

– Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович, здравия желаю!

– Владимир Алексеевич, а вот вы деньги любите? – сказав эти слова, повернулся к журналисту.

Глава четвёртая

Владимир Алексеевич смотрел на меня сумрачно и тяжело. В этот раз он был одет в костюм темно-зелёного сукна с высоким воротником, а на ногах были лаковые чёрные туфли.

– Прошу прощения, Сергей Александрович, но я не понимаю вашего вопроса, – тактично решил уточнить Гиляровский.

– Понимаете, Владимир Алексеевич, вся наша жизнь каждую минуту требует финансового обеспечения. Буквально. Мы с вами вдыхаем и выдыхаем материю, то есть воздух, газ невидимый. Но ценность его настолько велика, что если мы останемся без него, то очень быстро умрём. Так можно провести аналогию ко всему, что нас окружает. Но сколько можно решить проблем, когда у тебя есть деньги.

Я замолчал и как только уловил желание журналиста что-то мне ответить, продолжил:

– Совсем недавно мой отец отменил возможность за деньги купить чужую жизнь, за это его и убили. Да, да! Я считаю именно за это! Те, кто стоял за этими мерзавцами, они так и остались в тени неизвестности. Ну, думаю, мы их достанем. Так вот, деньги. Я имею в виду не просто монеты или бумажки. Я говорю вам о возможностях менять, не просто увеличивать благосостояние, а именно менять своё состояние, с помощью денег менять само пространство. – На краткий миг я взглянул в глаза Гиляровскому, проверяя, слушает ли он меня.

– Без сомнения, пока мысли человека не будут устремлены к возвышенному и великому, он так и останется потребителем, как животное. Но нам такой человек не нужен, он бесполезен для общества, для Божественного промысла. Нам нужен человек-созидатель, человек-мыслитель, тот, кто будет стремиться к пониманию Божественных законов... А сейчас мы имеем огромную, но очень бедную страну, которая живёт только тем, что выкачивает своё богатство из себя и продаёт в другие страны. Мы страна-колония. Именно так и есть. У нас всё чужое! У нас люди слышат о заграничном, сразу дают кредит доверия этому продукту. И всё равно им, что наше и лучше, и дешевле! Да вот хоть и Вас возьму, Владимир Алексеевич. Сукно на вашем красивом костюме, оно же английское, верно? Верно! И так во всём! Просто замкнутый круг: нет денег – нет производства. Нет производства – нет комфорта. Нет комфорта – нет людей, которые могут быть творцами. Нет таких людей? Значит, нет и нового, нет развития, и опять нет денег. И так по кругу! Мы в плане техническом, социальном и финансовом отстаём от ведущих мировых стран на десятилетия!..

Гиляровский явно такого не ожидал от прихода к брату императора: что угодно, но только не лекцию о геополитике и проблемах в Империи.

«То ли ещё будет, дружок», – думал я, прохаживаясь по кабинету и высказываясь в философском ключе о проблемах страны, ведь именно это так зацепило его при нашей прошлой беседе. «Ты мне нужен, журналистская морда, сейчас я тебя обработаю, а после как разберусь с этими, Торг их дери, накопителями. Тогда станешь мне служить по-настоящему!»

– Социализм и прочие политические философствования хороши только как зарядка для ума! Ведь любой завод – это не только рабочие, это ещё и штат высокообразованных инженеров и управленцев. Их надо где-то вырастить, и это вовсе не крестьянская изба! Им надо нормально кушать и всесторонне развиваться, чтобы получить серьёзное образование! А администраторы? Купцы? Ни одна теория социализма, сталкиваясь с практикой, не выживает!

Повисла тяжёлая тишина. На Гиляровского было приятно смотреть, он был как дворовый кот, застигнутый врасплох, но не запаниковавший и готовый к бою. Видно, своими рассуждениями я разбередил его маленькие секретики.

– Владимир Алексеевич, своими провокационными высказываниями мне хочется донести до вас одну мысль. Что в этом мире всё очень сложно и запутанно... Но при этом ужасно интересно, как вы считаете? – сказал я и улыбнулся этому маленькому, но очень деятельному человеку.

– Вы, без сомнения, правы, Сергей Александрович. Но сейчас Вы сказали очень много важных и сложных для восприятия вещей, и я не смог уловить, чем такой человек, как я, смог заинтересовать вас?

Он продолжал стоять почти по центру моего кабинета, да-да, как раз в центре ритуального круга. А я стоял напротив него в своём тёплом стеганом халате, опираясь ягодицами в стол, и чуть ссутулился, чтобы он не задирал голову вверх, общаясь со мной, всё же я был серьёзно выше него.

– Мне понравилась ваша статья, и я попросил полицейское управление проверить вас на благонадёжность. Не могу сказать, что мне импонируют ваши политические взгляды, но если они не переходят границы законодательства и общественного порядка, то это не важно.

– Я хочу создать новый орган управления. Некий секретариат, в который будет стекаться информация из всего генерал-губернаторства. Где будет проверяться, компилироваться и подаваться мне в виде ежедневных сводок. Исходя из этих сводок, мы сможем вовремя и правильно реагировать на происшествия в нашем городе. К этому будет дополнительная проверка полицейского управления и их действий. Ну и заодно у нас появится возможность почти прямой связи с жителями всех слоёв общества. Для этого организуем новую газету, назовём её, к примеру, «Голос Москвы», ну или как-нибудь по-другому, не важно.

Я смотрел на Гиляровского, по сути своей очень молодого и ещё не до конца утратившего юношеские порывы человека. В нём горел огонь из любопытства, гнева и надежды, он не верил мне мозгами, но что-то из моих слов смогло его зацепить, и в его сердце проснулась надежда, ещё не ясная, не оформленная, но очень желанная.

«Ого, а вот и новые грани моего дара, эмпатия – это хорошо, но теперь её надо учиться контролировать. Мне вот совсем заняться нечем!» – с раздражением поморщился, и видно, моё недовольство Гиляровский перенёс на себя, так как на лице его отразился чуть растерянный вид.

– О, не переживайте, просто в спину вступило. Так вот. Я хочу попросить помочь мне в этом деле. – Я отошёл от стола и сел в кресло у чайного столика и приглашающе махнул на соседнее журналисту. – Присаживайтесь, Владимир Алексеевич.

Тот рассеянно присел на краешек кресла и рефлекторно достал блокнот и карандаш.

– Не, не... записывать не надо: то, о чём пойдёт речь, строго конфиденциально и касается только нас с вами.

Гиляровский, с явным смущением, убрал блокнот обратно во внутренний карман.

– Я предлагаю вам должность своих глаз и ушей. – И пока он переваривал мои слова, продолжил:

– Мы, императорская семья, видим и понимаем, как должна развиваться наша империя, но у нас очень мало людей, которые желали бы помогать нам не за страх, а за совесть. Катастрофически мало тех людей, что трезво мыслят и готовы отдать для этого дела всего себя, притом не испытывая жажды власти и обогащения. Я предлагаю вам должность губернаторского контролёра, секретного контролёра.

У Гиляровского горели глаза от перспективы, ему предложенной. Он стал журналистом только потому, что жаждал справедливости, а тут должность будто его ожившая мечта. Но при этом он очень не хотел лишаться свободы и становиться чиновником.

Для меня его метания были видны и понятны, но уж больно хороша была приманка, так что, решив не давить на него, я чуть хлопнул ладонью по подлокотнику кресла и произнёс:

– Решение это важное и сложное, нам нужны люди, полностью и трезво понимающие, чего они хотят. Сейчас идите, подождите нас в столовой, пообедаем, и завтра, скажем, к одиннадцати до полудня, вы придёте и скажете своё решение. И если оно будет положительным, то мы с вами обсудим дальнейшие шаги для улучшения жизни граждан нашей империи.

Гиляровский встал и, раскланявшись со мной, вышел из кабинета.

Я позвонил в звонок и у прибежавшего лакея потребовал мой костюм.

Через некоторое время, спустившись в столовую, поздоровался с гостями. Элли передала через горничную, что она плохо себя чувствует и к нам спускаться не будет. Собственно, этого я и ожидал.

В общем, обед прошёл плодотворно, главы моих ведомств пообщались, хоть и чуть стесняясь меня, но всё же достаточно неформально. Конечно, все чуть дичились Гиляровского. Ещё бы! Простолюдин сидит за одним столом с такими персонами, как они! А журналист не робел и постоянно пытался что-то накарябать хоть и на салфетке, ведь блокнот брать в руки за столом было комильфо, а карандаш так и просился в руку, особенно когда он увидел, с кем его позвали отобедать, у него даже глаза загорелись. Это же надо: тут и обер-полицейский, Юрковский Евгений Корнильевич, и и. о. генерал-губернатора, Апостол Спиридонович Костанда, и губернатор, князь Голицын Владимир Михайлович, и голова московский Алексеев Николай Александрович. Ну и, конечно, сам Великий Князь, то бишь я сам, собственной персоной.

В общем, после третьей рюмки все расслабились и стали нормально общаться. Ну как нормально… Мне стали в мягкой форме и завуалированно жаловаться на жизнь и друг на друга, очень воспитанно и тактично, но мне это и было нужно. Надо было их соединить без сословий и «бархатной» книги, без кичения своим богатством и положением. Чтобы начали, наконец, работать. А не мне голову забивать всякими глупостями.

Их, этих чиновников, надо было столкнуть лбами, но так, чтобы не пытались с друг другом меряться положением и связями. А чтоб побоялись в грязь упасть своим несоответствием и незнанием дела, чтоб был передним тот, который имеет Власть и Силу всех их построить вдоль и поперёк.

Собственно, я понимал, что таким образом у них работать не получится. Но! Они хотя бы привыкнут встречаться, а после мы и приведём их к должному порядку.

Мне понравился Алексеев. Да, он был из раскольников, его семья была очень богата и ему эта должность была нужна не для набивания мошны. Просто ему хотелось жить в счастливом городе, и это меня подкупало.

Конечно Николай Александрович сначала смущался и опасался ляпнуть чего-нибудь не того, но водка и его расслабила. И у нас потекла беседа о том, каким он видит будущее нашего города. Голицын тоже начал принимать участие в нашей беседе, но по большей степени вставлял дельные, но всё же едкие замечания. Видно было, что грызла его обида за должность, не доставшуюся ему. Он старался ее скрыть и в моем обществе не проявлять, но по временам эта желчь выплескивалась и на городского голову, и на обер-полицейского, а Костанду старался не трогать, видно, с ним у него было уже общение.

На пятой рюмке я решил прекратить это сближение управляющего коллектива, мне понравилось, что я услышал и как себя вели гости. По сути, Апостол Спиридонович был лишний в нашей компании, дела он передал. Да если честно, и дел он никаких не вёл, его поставили на этот пост ради того, чтобы Голицыну власти не дать. Политика.

Проводив гостей до их экипажей, а Гиляровскому дал свой, который попроще, чтоб почувствовал, как его ценят. В конце нашего прощания всем пожал руки и, чуть омывая их магией жизни, снимал тяжёлые последствии алкоголя. А вот Владимира Алексеевича подержал за руку чуть дольше положенного и, глядя ему в глаза, произнес:

– Я жду Вас завтра с положительным ответом. – и во время произнесения своих слов полностью убрал алкоголь из его крови, добавив ему чуть бодрости и приведя его в лёгкую эйфорию.

Это моё небольшое действие произвело на Гиляровского ошеломительный эффект. Он пошатнулся и удержался на ногах лишь потому, что я его придержал за плечо. Буквально пролетел миг, когда он пришел в себя и взял себя в руки. Изумлённо на меня глядя, молча кивнул и сел в предложенный ему экипаж.

Проводив гостей, послал лакея за отцом Корнелием: пора было посмотреть на дело рук своих.

Pov 1

В голове была звенящая тишина, и это было очень тяжело и странно. Даже более странно, чем ехать по Москве в Великокняжеском ландо. Колёса стучали по мостовой, и Вовка, или как теперь его называли, Владимир Алексеевич, прислушивался к этому звуку, старательно забивая свои мысли звоном колёс о мостовую. Но они, проклятые, лезли к нему в голову, и он бы рад их туда не пускать, запереться от них и быть в тишине и покое. Чтоб не мучили эти проклятые вопросы и сомненья! Как садился в экипаж, Володя помнил с трудом, для него, человека непередаваемой живости характера и со жгучим любопытством ко всему, было ужасно и восхитительно то, что он пережил при расставании с Сергеем Александровичем. Взгляд Великого Князя будто осветил в нём что-то забытое, то, что было потеряно и оставлено в угол, будто худая и ненужная вещь. Там, на туретчине, будучи в охотничьей команде, он множество раз убеждался в том , что Бог его бережёт, и ангел-хранитель прикрывает от пуль и осколков. Сколько раз он видел, как гаснут глаза однополчан, как кричат покалеченные, и просят воды с распоротыми животами. А он был как заговорённый. Да, там было очень нелегко. Но всегда в нём жила Вера в Справедливость и Любовь. И вот он нашёл свою любовь, свою Машеньку. Она была для него словно якорь для корабля в бушующем море. Как тихая гавань, как солнце, к которому стремится всё живое. Та, к которой он стремился всегда, где бы ни был. Мария Ивановна Мурзина. Та, что подарила ему прекрасную дочь и сына. Но сына Бог забрал.

И, наверное, тогда он и забросил в угол своей души веру в Чудо. Гиляй бегал по Москве, по стране… и больше не верил в чудеса. Он видел, как живут бедняки и богатеи, и насколько большая разница между одними и другими. Конечно, это не было для него новостью, он много чем занимался и видел, что предприимчивый человек нигде не пропадёт, и многих знал, кто смог из нищеты выйти в люди, и наоборот, когда обеспеченные и высокообразованные опускались на самое дно общества. Но здесь, в старинной столице, в центре земли русской, ему стало особо понятна эта боль нищеты. И он начал знакомиться с социалистами, иногда даже заглядывая в их кружки, беседуя с ними. Гиляю казалось, что их учение слишком оторвано от реальности, но он всё равно сочувствовал им, этим мечтателям о будущем, о том, что когда-нибудь наступит рай на земле. И это время можно пододвинуть ближе к себе. В кабинете Великого Князя, когда тот коснулся политических воззрений, ему показалось, что князь именно про это и решил расспросить. Но тот ушёл от обсуждения взглядов на политику и сделал предложение, от которого Гиляй не мог отказаться. Ему предложили исполнить его мечту. Сергей Александрович озвучил его потаённую мечту, ту, которую и лучшим друзьям не расскажешь, и с женой не поделишься. А потом был обед, да какой обед! Конечно, на столе всё было изысканно и вкусно, и восхитительно свежо. Но главным блюдом этого натюрморта были не яства, главным блюдом этого стола были гости приглашенные, как и он, простой журналист. Самые главные люди города. И он, Гиляровский, с ними чокается рюмочкой, да водочкой их потчевал Сам Его Высочество Императорское. Просто песня какая-то! Но более всего поразило Гиляя, так это то, что общался Сергей Александрович со всеми запросто, без кичения, и не через губу, как высший с нижними. С тем же Алексеевым Николаем Александровичем, что хоть тот и был из купцов, но всё же общался с ним уважительно, и вещи, что обсуждали, были серьёзными, для города и его жителей нужными. Так-то было понятно, что эта трапеза для знакомства нужна была. А водочку Великий Князь подливал ради общения, чтоб расслабились и прекратили из себя строить Вавилоны.

– Приехали, Ваш благородие, Владимир Лексеевич! – ворвался в мысли Гиляя хриплый голос возничего. Точно, Столешников переулок.

– Ай, спаси тебя Бог, добрый человек, так меня отвёз, будто на руках отнёс! – крикнул Гиляй, выпрыгивая из княжеского ландо. – Держи мою благодарность этой драгоценной монетой! – крикнул и бросил пятачок кучеру.

Тот прохрипел благодарность и, стегнув лошадей, двинулся дальше.

Владимир Алексеевич Гиляровский был человеком с очень подвижным характером, и скучать или хандрить он вовсе не умел. Он быстро принимал решения и также быстро воплощал их в жизнь. И, выпрыгнув из повозки, он знал, что надо делать. Ворвавшись в свою квартиру, он начал стаскивать с себя лаковые штиблеты и поняв, что оставил в Николаевском дворце галоши, засмеялся и от смеха своего запутался в рукавах своего пальто. А из кухни тем временем вышла его Кормила, его домработница и большой друг, Екатерина Яковлевна.

– Ой, ты ж напился, Владимир Ляксеич! Ты ж вроде в Кремль собирались? Где ж вы так-то?! – сетовала громко Кормила, ловкими движеньями распутывая хозяина из верхней одежды. Из комнаты послышался перестук детских ножек, и в коридор вбежала его принцесса, его доченька. Ну и, конечно, по женскому нраву сунула руки в боки и начала пилить Гиляя.

– Папа, папочка! Ты пил водку, да? А играть со мною кто будет? – возмущалась эта егоза. А Гиляровский сидел на пуфике и улыбался. «Конечно, да, Сергей Александрович, конечно, я буду с тобой. Ради принцессы моей, ради своей мечты».

Глава пятая

29 мая 1891 год

Москва. Окрестности Кремля.

Телега скрипела безжалостно. Звук её колёс многократно отражался эхом от стен Кремля и близ лежащих построек, и хуже того, создавал такую мерзкую какофонию звуков, что те, кто видел эту подводу, старательно крестились и отворачивались от неё.

В одном из проулков подвода остановилась.

– Пр-р-руу, мёртвая… – проскрипел тихий старый голос. – Куда их выгружать, Ваше бродь?

– Чучас разберёмся… И не ори! Люди спят, – ответил ему другой голос, более юный, но не менее противный.

Я стоял в тени и наблюдал за выполнением поручения, данного мною архимандриту Корнилию. Откуда приехала эта вонючая телега, мне было неизвестно, зато я точно знал, что в ней должно было быть. И хотел точно проконтролировать исполнителей, ведь если в первый раз они что-то сделают не так, то можно будет забыть обо всех моих планах.

От здания, рядом с которым остановилась подвода, отделилась тень.

– Тихо, черти! – произнес сиплый голос. – Все спят?

– Да, отче, спят как младенцы, хе-хе …

– Тогда по одному берите их, сюда несите. Да аккуратно, тут ступеньки вниз. К-хе, к-хе... – прокашлял сиплый и сделал шаг назад в тень строения.

Пока тела спящих спускали с подводы и переносили в здание, мимо не прошло ни одного разумного. В Москве стояла ночная тишина, и наши действия её не беспокоили.

______________________

Меня до сих пор удивляло в этом Мире то, как легкомысленно здесь относятся к своей собственной жизни. Вот взять тот же род Гольштейн-Готторп-Романовых, собственно, к которому я и принадлежу. Ведь любое оружие, что есть в этом мире, меня убьёт.

Вся местная Власть держится только на договорённостях и финансах. Любое физическое противостояние и – всё! Нет ни власти, ни финансов! Мне кажется, что местные правители этого совсем не понимают… Они продолжают заигрывать с «Народной волей» и с остальными бунтовщиками. А надо было их на корню душить, до седьмого колена уничтожать! И ни этих мелких, что смеют плевать в портрет царя, а тех, кто может распространять своё мнение через печать или иное общественное действие.

Конечно, требуется и самому Правящему Роду приспосабливаться ко времени и обстоятельствам, ведь даже с такими инструментами, как армия и финансы, не стоит забывать, что ты всё же человек. И любое неосторожное действие приговаривает тебя к забвению и смерти. Собственно, что и случилось с отцом моего реципиента.

С ритуалом и жертвами получилось просто и легко. Отец Корнилий был достаточно расторопен и услужлив, магический ошейник крепко повязал его волю и мысли. В общем, эксперимент с ритуалом преданности можно считать удачным. Архимандрит повязан надёжно.

Конечно, я учитывал и возможную неудачу: магическая вязь тем сложна, что она должна закрепиться на каких-то основополагающих чувствах того существа, на которого она налагается. И если у разумного все стремления и чувства находятся в относительном равновесии, то и ментальный ошейник может просто соскользнуть и раствориться в ауре существа. У данного экземпляра из всех его желаний, чувств и устремлений превалировал религиозный фанатизм. В него и вписался мой «ошейник».

Так что мне не составило никакого труда исчезнуть вечером из дворца: сказал адъютанту и охране, что хочу помолиться в монастырской тишине один.

Мне требовалось место, которое я могу превратить в ритуальный зал, ну и конечно, жертвы.

С местом получилось просто. Есть катакомбы под Кремлём, есть заброшенные залы, не понятного для меня предназначения. И всего два человека, что знают, куда ведёт тот или другой коридор, и в каком примерном они состоянии находятся.

Побродив с отцом Корнилием по известным ему безопасным проходам, подобрал для себя хорошую сводчатую залу. Тут раньше была тайная княжеская казна, та, что должна была остаться в неприкосновенности при любой напасти: будь то огонь пожарища, разграбление или моровое поветрие. До ценностей всегда должны были добраться хозяева, ну, если им не хватило удачи, то их наследники.

Вот один из наследников и добрался до тайной царской захоронки и, конечно, выгреб её подчистую. А потом пришёл с дружками своими беспутными и библиотеку старинную царскую вынес. Тут, правда, всё утащить не смог, там и книг было много, да и монахи, увидев, что добрался «наследничек» до ценностей, решили библиотеку перепрятать. Да только не успели. Главные рукописи, что на их взгляд представляли основную ценность, они перепрятали, а всё основное новый царь забрал к себе, в новую столицу.

А звали того царя Петр Алексеевич Романов.

Куда делись те книги, что царь забрал, никто не знает. Может, и сгорели, тогда много где и много чего горело. А может, и обменял в Европе на что-нибудь. Относился новый царь ко многим вещам очень свободно и не нужны ему были ни тайны своей семьи, ни тайны прошлого правящего рода. Даже секреты семьи Константинопольской принцессы, что стала впоследствии женой Ивана Третьего. Хотя, видя своего слугу буквально насквозь, мне стало понятно, что именно эти документы монахи успели перепрятать. Но с этим я буду разбираться позже.

Для первого серьёзного ритуала помещение выбрал подальше от Кремля. Тут и трупы проще утилизировать, да и в случае каких-либо расследований полицейским управлением будет проще затереть следы.

Я торопился. Мне нужны были накопители с «праной» для своих будущих слуг, да и о здоровье архимандрита стоит побеспокоиться. В магическом зрении было видно, что «ошейник» уже деструктивно влияет на ауру, в которой находится. Этот Мир буквально высасывает магию!

Тела занесли в погреб каретного сарая, что был близ торговых рядов. Пол был предварительно выметен и очищен мною, да – да! Я сам взял и подготовил помещение! Ползал по полу и просеивал сквозь пальцы пыль и грязь. Мне абсолютно не надо было, чтобы какой-нибудь маленький железный гвоздик внёс диссонанс в ритуал.

__________________________________

Через два часа всё было закончено. В центре рунного круга, окружённого прахом жертв, лежала маленькая бусинка янтаря.

Восемь человек превратились буквально в пепел, так стремительно прошёл ритуал. Амбер буквально вычерпал до донышка жизнь из жертв и саму жизненную суть из их плоти и костей, оставив на ритуальной площадке только прах тел.

«М-даа. Такого я точно не ожидал», – так размышляя, рассматривал получившуюся композицию. Мне было немного не по себе от такого эффекта. Бросив несколько диагностирующих чар в получившийся накопитель и не увидев в нём ничего подозрительного, взял его с постамента переносного алтаря и положил на ладонь.

Янтарная бусинка мягко грела ладонь, на которой лежала, и, приглядевшись, увидел искорки внутри накопителя. У меня было стойкое ощущение, что в накопитель попали не только жизненные силы жертв, но и сами души их. Не могу сказать, что меня это как-то смущало, но за свою более чем столетнюю практику такого мне не ещё не удавалось. Да и сам накопитель из такого материала мне использовать не приходилось. Ценность этой застывшей магической эссенции трудно переоценить: даже сейчас, после полного цикла поглощения праны, он был заполнен на одну пятую! И очень хотелось продолжить эксперимент, ведь открывались удивительные и интереснейшие горизонты познания Мира!

«Но мы не будем спешить, – думал я, разглядывая маленький, но очень ценный шарик, – самое главное, что теперь не надо возиться с трупами, затрём рунный круг, выкинем тряпки этих бедолаг, и всё!»

_______________________________________________

Вечером накануне ритуала Элли ворвалась в мою спальню, когда я переодевался для путешествия по катакомбам. Она была в расстроенных чувствах и с опухшими глазами.

– Sergei, aber wir sind enge Verwandte, wird unser Kind Gott gefallen?! (Сережа, но мы же близкие родственники, разве наш ребенок будет угоден Богу?!) – тихо и горячо спрашивала она у меня. В её голосе и чувствах было столько разноплановых эмоций, что я решил, не отвечать на этот вопрос, а просто нежно и крепко обнял. Мы стояли так несколько минут.

– Дорогой? – вопросительно произнесла Элли, с удивлением посмотрев на мой наряд.

– Я хочу поучаствовать в ночном Богослужении. Отец Корнилий будет вести службу в подземной церкви, которая под Чудовом храмом находится.

Елизавета смотрела на меня с недоумением и некой настороженностью, и конечно, я её понимал: ведь такое религиозное рвение никак не походило на здоровые взаимоотношения с Богом, но других оправданий у меня не было. И решив внести ясность, произнёс:

– Мне тоже тревожно за нашего ребёнка...

В глазах Элли появилось облегчение и радость, и она опять прижалась ко мне. Усадив её на свою кровать и ласково поцеловав в губы, одновременно накладывал на неё магический лёгкий сон. Глаза супруги закрылись, тело ослабло, и, подхватив её под голову и плечи, устроил на своей кровати поудобней. Диагностические чары показывали, что плод развивается правильно, и он явно имеет магический дар. «И что мне с этим делать? – думал я, рассматривая маленькую звездочку новой жизни. – А ведь дар не слабенький будет, надо как-то развивать способности, но для начала требуется укрепить свою позицию при императоре и его наследнике». Сопровождаемый этими мыслями, вышел из спальни. Провожатый от Корнилия ждал меня в холле Дворца, мы прошли к подземному храму, там на самом деле шло Богослужение, читали молитвы. Архимандрит вышел из алтаря и сопроводил к проходу в нужный туннель.

– Господин, всё готово, люди верные – проверенные, – поспешно докладывал о проделанной работе он. – Вас никто не увидит, там очень тихо… – уверял меня он с волнением и некой опаской. Ведь как бы ни была бы сильна магическая преданность и навязанное послушание, но критическую сторону разума она не отключала, и Корнилий понимал, что мои действия выходят за нормы морали и законности этого общества. Но ритуал служения давил на него и полностью подменял понятия о добре и зле, применимые ко мне, все мои приказы – добро и правда в высшей инстанции, и это для него единственная приемлемая аксиома и истина.

31 мая 1891

Москва. Кремль. Николаевский дворец.

После воскресной службы мы с Элли завтракали, я проглядывал наспех почту и прессу, моя благоверная занималась тем же. Наше мирное молчание прервал дворецкий, принесший телеграмму, извещавшую меня, что мой очередной адъютант выехал из столицы и будет готов в ближайшее время приступить к своим прямым обязанностям. Не могу сказать, что был обрадован этим обстоятельством. При моём назначении генерал-губернатором ко мне были прикреплены адъютанты в количестве пяти человек. Это граф Герман Германович Стенбок, что занимает у меня должность управителя двора, Владимир Сергеевич Гадон, который должен был заниматься всем моим делопроизводством, князь Феликс Феликсович Юсупов, который должен был представлять мою свиту, и Алексей Александрович Стахович, что должен был заниматься общими вопросами, касающимися управления и присутствия. Ну и, конечно, граф Шувалов, Павел Павлович, которого я назначил посыльным при моей особе. И вот в телеграмме мне сообщалось, что ко мне мчится Гадон, Владимир Сергеевич, и он мне уже не нравился. Как можно совершать какое-то серьёзное дело с человеком, который на новое место службы выезжает через месяц?! Конечно, я понимал и знал, что это обычная практика Российской Империи, но всё же мне это не нравилось и раздражало. Ведь он был нужен, делопроизводство – важнейшая деталь любой современной службы!

– Серёжа, что-то случилось? – прервал мои сумрачные размышления голос Елизаветы Фёдоровны. Видно, почувствовав смену моего настроения, решила меня поддержать.

– Ничего особенного, дорогая. Владимир Сергеевич Гадон прислал телеграмму, что наконец-то изволил выехать к нам и обещает приступить к своим прямым обязанностям в ближайшее время, – не сдержался я и выплеснул своё раздражение.

– Ну, ты же помнишь, дорогой, он отпрашивался у тебя на несколько недель, у него там что-то с племянниками, да и с наследством надо было что-то там решать, – попыталась послужить заочным адвокатом для моего неторопливого адъютанта Элли.